Зиновьев В.Н. Журнал путешествия В.Н. Зиновьева по Германии, Италии, Франции и Англии / Предисл. Н.П. Барышникова, примеч. А.Б. Лобанова-Ростовского // Русская старина, 1878. – Т. 23. - № 12. – С. 593-630.

 

Редакция текста – Ирина Ремизова.

 

                              

                          ЖУРНАЛ ПУТЕШЕСТВИЯ В.Н. ЗИНОВЬЕВА

 

                                                       ПО ГЕРМАНИИ, ИТАЛИИ, ФРАНЦИИ И АНГЛИИ

                                                                                     в 1786 1790 гг. 1)

 

 

     В конце 1786 года, В. Н. Зиновьев возвратился из предпринятаго путешествия по Англии и Шотландии в Лондон и с этого времени видаясь ежедневно с своим другом, гр. С. Р. Воронцовым, начал излагать в форме поденных записок свои впечатления и взгляды на явления общественной жизни, которыя наиболее обращали на себя его внимание. Автор поденных записок почему-то избрал для них французский язык и, по видимому, мало озаботился о придании им хотя несколько изящной формы, почему они и представляют собою вполне безпорядочный образец ведения журнала. Не говоря уже о встречающихся на каждом шагу грамматических погрешностях, затемняющих самый смысл,— Записки, кроме того, страдают в неменьшей степени от вполне небрежнаго отношения автора к самому делу их ведения; тетради их не сшиты, измараны и частию, вероятно, утеряны, потому что нельзя, например, не заметить перерывов в годах и отсутствия их окончания.

     Не смотря однако же на эти недостатки и в виду несомненнаго инте­реса этих Записок, веденных ежедневным свидетелем жизни гр.           С. Р. Воронцова в Лондоне и русским туристом XVIII века, — человеком, по своему времени, развитым и образованным, нам удалось, до известной степени, возстановить хронологическую их связь, что дает возмож­ность проследить за их автором, как в течение его жизни в Лондоне и его обратнаго путешествия в Россию, так, отчасти, и за его времяпровождением в Петербурге, уже по его возвращении на родину из заграничнаго путешествия. Писанныя по французски, таким языком, который

      1) См. «Русскую Старину» изд. 1878 г., том XXIII, стр. 207—240; 399—440.

 

 

     594

был весьма обычен людям даже высшаго общества XVIII века, то есть вовсе не грамматическим, неправильным и исполненным руссицизмов, — Записки В. Н. Зиновьева представляют в оригинале немаловажный труд для читателя, который еще более усугубляется от встречаемых на каждой почти странице отступлений, лишенных историческаго значения, и обращений к Богу за ниспосланныя автору милости и милосердие. Понятно, что, в таком виде, журнал В. Н. Зиновьева не мог быть напечатан и читатель едва ли вынес бы из его прочтения что-либо интересное, кроме весьма тяжелаго впечатления — результата его рас­тянутости. Все это вызвало с нашей стороны его перевод и необходимое сокращение всего того, что не имеет историческаго интереса, но является в виде неуместных длиннот, тяжело действующих на читателя и положительно вредящих целому.

                                                                                                                                                                                                        Н. П. Барышников.

                                                

 

                                                                                                       1786 год.

                                                                             По возвращении моем из путешествия 1).

     В конце сентября, здрав и невредим возвратился из моего путешествия. Я не застал гр. Воронцова, к дому котораго я подъехал, и так как моя комната была занята моим двоюродным братом Сенявиным, я нанял квартиру на той же улице. Г-н Парадис (Paradis), встретив меня однажды, так настоятельно уговаривал меня заниматься геометрией, что, — не быв в силах ему отказать, — мы начали уроки и таким образом мысль, которую я имел шесть месяцев тому назад, начала приводиться в исполнение.

     В половине ноября, я предпринял путешествие в Нъю-Меркет, где видел скачки и общество клуба. Я возвратился в Лондон в тот день, в который из него выезжал мой двоюродный брат, Сенявин. Снова начал брать уроки у г. Парадис, но когда дало коснулось до объяснений, я усмотрел, что он не мог более мне преподавать, почему я и решился взять другаго учителя, для чего и поместился у г. Вильямсона, весьма хорошаго матема­тика и очень образованнаго человека.

     25-го ноября. По субботам я отправлялся ночевать к гр. Во­ронцову, где пробывал и воскресенья.

     27-го. В воскресенье, я был приятно обрадован  посещением

     1) Т. е. по возвращении автора в Лондон из путешествия по Англии и Шотландии.                                                                                                                                                  Н. Б.

 

 

     595

кн. Голицына  1) и, может быть, имел случай отплатить ему за то, что получил от его брата в Турине; но нужно сознаться, что он принял это лучшим образом нежели я (?).

     5-го. Этот день был днем св. Екатерины, по нашему кален­дарю, и после обедни я обедал у гр. Воронцова, где говорили, что один ирландский епископ Берклей 2)  написал книгу, в до­казательство того, что тела не существуют. Намерение его было хорошее, потому что он писал в опровержение философов, ко­торые утверждают, что все в природе — материя, почему и назва­ны «материалистами»; но так как это обстоятельство было упу­щено при разговоре и, не смотря на это, всетаки продолжали вы­сказывать суждения на эту тему, — дальнейшее слушание этого разго­вора делалось нелепостию. При прениях перешли к мнениям, которыя, постоянно приближаясь друг к другу, никогда не совпадают, и пожелали, чтобы они были прямы; в это время, с большею горячностию, нежели бы следовало, и я принял участие в разго­воре; но, размыслив в последствии, — мне стало жаль этих людей, употребляющих свой ничтожный ум на разрушение самых, так сказать, чувствительных мыслей, тогда как они могли бы упо­требить свои способности на приобретение реальных знаний; но г-н Вильямсон меня утешил, так сказать, мнением Болинброка 3), который сравнивал спор этих философов с работами вавилонскаго столпотворения, которое кончилось тем, что все впали в замешательство и разошлись, не понимая друг друга.

     11-го. Выйдя из дому на прогулку, я вошел в лавку, чтобы разменять деньги, и был немало удивлен: хозяин лавки разговаривал с каким-то человеком о том, что планеты не имеют влияния на поведение людей. В одной только Англии торговец салом может разсуждать о такой материи! Я взял смелость под­твердить мнение торгаша, который был против этого влияния. Се­годня за обедом я вспомнил нечто, что доставило мне большое удовольствие, а именно — что у меня никогда не было ссоры и даже в детстве не помню, чтобы я с кем нибудь подрался.

     ...22-го прибыл в Бат. Довольно скучал в этом месте и кроме того с большим безпокойством провел две ночи; но оне

      1) Здесь идет речь о каком-то князе Алексее Голицыне. См. прим. к письму 11-го яиваря 1786 года.

      2) Жорж Берклей (Berkeley или Berkley),  ирландский епископ, философ (р. 1684, † 1753 г.).

      3) Лорд Болингброк (Bolingbroke) (р. 1678, † 1751 г.) — предвестник школы энциклопедистов.                                                                                                                 Кн. А. Л.-Р.

 

                                                                                                                                                  

     596

мне дороги, потому что я научился следовать совету, данному многоуважаемым Виллермозом.

     25-го. Слышал проповедь самаго высокаго содержания, какую мне когда либо приходилось слышать.

 

 

                                                                                     1787 год.

     1-го января. Уехал из Бата и сегодня окончил мое путешествие.

     2-го. Приехал в Лондон утром; вечером был у леди Пенн (Penne), где познакомился с г-м Дальтоном 1), человеком весьма любезным.

     3-го. Произошел несчастный случай с Мишенькой 2), которому кормилица, упав на него, сломала ногу.

     7-го. Пробыл с Мишенькой одну из страшных и полезных ночей.

     11-го. Приехал Сен-Мартен 3) и остановился у г-на Тимана.

     12-го. День моих имянин; я его увидел (т. е. Сен-Мартена) вечером и это свидание доставило мне великую радость.

     19-го. Обедал у кн. Голицына и перед вечером началась речь, которая подала мне мысль, что теперь многие начинают до­биваться познаний с излишним пылом (аvес troр d'ardeur) и, мне кажется, что этот пыл служить препятствием дальнейшему преуспеянию, котораго следует желать. Но если бы этого в действительности и не было, то всетаки чрезвычайно мучительно пере­ходить разныя ступени и лишь шаг за шагом достигать цели, до которой может достигнуть всякий. Особы эти, кроме того, чрезмерно привязаны к свету и, уж по этой одной причине, не могут приносить ему пользы, что однако же здесь должно считать-

        1) Дальтон (Dalton), лондонский купец, торговавший шерстью († 1805), мастер стула в масонской ложе № 259 (?). См. Тhorу. Асtа Latomorum, I, 224.                  Кн. А. Л.-Р.

     2) Несомненно, речь идет о сыне гр. С. Р. Воронцова, графе (в последствии князе) Михаиле Семеновиче Воронцове.                                                                             Н. Б.

     3) Сен-Мартен (Louis-Claude de S-t Martin) р. 1743 † 1803, основатель секты известной под именем мартинистов. В его биографии, помещенной в Nouvelle Biographie Generale (XLIII, 65), читаем следующее: «Vers 1786, S-t Martin fit un voyage en Angleterre, ou il se lia etroitement avec le teologien William Law; il se prit surtout d'affection pour les Russes, qui lui parurent plus portes au spiritualisme. Le Prince Alexis Galitzine devint son eleve et son ami, et 1'emmena visiter 1'Italie en 1787».           Кн. А. Л.-Р.

 

 

     597

ся одной из важнейших целей, а такое действие иногда отталкивает людей, видящих в других столь странный способ поведения.

     23-го. Открыт парламент, но так как я еще в прошлом году видел его открытие, то на этот раз не поехал на эту церемонию.

     26-го. Провел вечер у гр. (не разобрано фамилии), датскаго по­сланника, и приехав несколько рано, видел безпокойство, с которым хозяйка дома устанавливала столы для игры. При этом случае, я не мог не подумать, что люди весьма часто делают себе нескончаемый труд, заботясь о доставлении удовольствий для себя и для других. Сколько приготовлений замечается в особенности в устройстве больших обедов, сколько тысяч людей этим за­няты! — а результатом является то, что остаются с полчаса вре­мени за столом и часто этот несчастный получас нам кажется за целый день! Когда же людское поведение не будет вызывать восклицание: «О тщеславие, тщеславие!» — Лучший на это ответ, быть может, будет: никогда в этом свете!

     В этом обществе я видел принца Вельскаго и г-жу Фиц-Герберт 1). Я в первый раз видел принца в обществе, наме­ревался быть ему представленным, но, не знаю право, что меня от этого удержало. Здесь я также некоторое время смотрел на игру «в фараон» и это мне напомнило безразсудство, которое я сделал в Дрездене. Но худшее из всего, что мне здесь приклю­чилось, было то, что я сильно простудился.

     28-го. Был в обедне и моя простуда почти прошла. Обедал у гр. Воронцова, где видел вновь приехавших сира Брауна и его товарища по путешествию, барона Мюниха.

     30-го. Годовщина роковаго дня для Карла І-го, который, как известно, был приговорен и казнен своим собственным народом, — происшествие не только необыкновенное, но безпримерное; желательно, чтобы оно навсегда осталось единственным в этом роде и было бы первым и последним. В царствование Карла ІІ-го, парламент установил пост в этот день и в Лондоне есть особенная для этого церковная служба. Те из духовных

        1) Принц Вельский, Георг, в последствии регент и наконец ко­роль английский под именем Георга IV (р. 1762, † 1830).

     Г-жа Фиц-Герберт (Мария-Анна), р. 1754, † 1837, вдова Томаса Фиц-Герберта († 1781), известна была своею красотою и неограниченным влиянием на принца Вельскаго как с женитьбы его, так и после.                                                                                                                                                                                                                                             Кн. А. Л.-Р.

 

 

     598

отцов, которые желают, в обществе канцлера отправляются в Вестминстерское аббатство присутствовать при богослужении и про­поведи, которая говорится одним из вновь поставленных епископов. Сегодняшний раз проповедь говорил епископ Оксфордский, но духовные отцы не присутствовали, кроме канцлера, которому обязательно находиться при богослужении. Нижний парламент тоже участвует при отправлении этого богослужения в часовне, где спикер, который, так сказать, канцлер нижней палаты, должен находиться. Проповедь в часовне нижней палаты говорится капеланом.

     Обедал у графа, где после обеда имел оживленный разговор с г-м Сальведра (Salvedrа) 1), о человеческих наклонностях; он хотел их все подвесть под уровень инстинкта!

 

                                                                                                                                                                                          Париж.—20-го июня 1787 года.

     По видимому, этот труд (ouvrage) перервался на более продол­жительное время нежели в действительности. Находясь под влиянием тысячи необъяснимых обстоятельств, я сделал привязан­ность к девице Юм и вскоре это отняло у меня возможность продол­жать мои уроки алгебры, которые меня достаточно занимали. В это время я имел случай познакомиться с доктором Грив (Grive), который настолько поглотил мое внимание, что я сочинил для него нечто о безсмертии души. В это же время я познакомился с Шоинборн (Shoinborn) 2). Я был свидетелем того, что случилось с г-м Парадис, относительно избрания Провидением необыкновеннаго способа, чтобы установить его на истинном пути. Я сам едва не заболел, когда во время посещения меня гр. Воронцовым прочел ему, что я написал для г-на Грив, и, не смотря на слабость, ко мне в самую минуту битвы (combat) возвратились силы. В конце мая, я оставил Англию, проливая слезы, как о гр. Воронцове, так еще более о Мишеньке, который был весьма тронут моим отъездом. За исключением того, что проломили верх моей кареты и что я, не зная об этом случае, уплатил что запросили за ея сохранение, я совершил весьма счастливо переезд. В тот день, в который я покинул Кале, погода была очень дождлива и в карету ко

     1) По всей вероятности, не Сальведра, а Сааведра (Saavedrа), испан­ская фамилия, старший член которой носит титул герцога Ривас (Rivas).

     2) Не следует-ли читать Шельбёрн (Shelburne), в последствии лорд Ландедоун?                                                                                                                                                   Кн. А. Л.-Р.

 

 

     599

мне налилось много воды. В мой приезд я видел Мантильи и прибыл сюда 26-го мая. Одевшись, я отправился к нашему послу 1) и к княгине Голицыной 2); но должен был возвратиться об­ратно к себе, по причине усталости моих лошадей.

     27-го. Был в нашей церкви, где праздновался Троицын день, и здесь познакомился с г. Кошелевым 3), у котораго в тот же день обедал; тут же познакомился и с его супругой г-жой Кошелевой, одной из превосходнейших мною встреченных душ. Они отчасти и были причиной, что я решился продолжить мое отсутствие из отечества. Боже Всемогущий и Всеведующий! сни­зойди благословить мои добрыя намерения и направь шаги мои со­образно Твоей воле и на служение к прославлению Твоего имени!

     Познакомился с графиней Разумовской и мы провели два дня, после  восхитительнаго вечера, в назидательных разговорах, до двух часов. Что сказать тебе, мой дорогой друг? Я желал бы передать тебе лишь тысячную часть, но нужно сознаться, что я — несчастный, с слабым, всегда готовым воспламеняться сердцем, когда не нужно! Не смотря на то, что случилось со мной в Лондоне, я был близок сделать новую привязанность и излечился от нея странным образом — на прогулке в Эрменонвиле; там покоится прах Ж. Ж. Руссо! Я сделал много поездок по окрестным деревням, между прочим был в деревне герцогини де-Бриссак, от которой получил премилое письмо. Тут встретил моего благодетеля Жиро 4). Отсюда я сделал поездку в мона­стырь Трапистов, где познакомился с братом Проспером, в комнате у котораго нашел картину, которую, с давняго вре­мени, желал заказать для себя. По возвращении (вероятно, в Париж), для редкости случая ездил в Пале-Рояль — место, где (об котором?) ни с кем не говорят ни слова. Г. Кошелев 20-го отсюда уехал и оставил меня на попечении отца Жиро, у котораго я сегодня обедал и где получил хороший урок и подтверждение того, что человек должен непременно посещать обще­ство, чтобы с большей ясностию замечать свои недостатки. Речь об английском языке убедила меня в моем чрезвычайном самолюбии.

       1) Т. е. Иван Симолин, русский посланник в Париже (1784 — 1792).

       2) Кн. Наталия Петровна Голицына, рожд. гр. Чернышева (р. 1741, † 1827).

       3) Родион Александрович Кошелев († 1827 г.), в последствии обер-гофмейстер, известный мистик. Ж. Варвара Ивановна NN.

    4) Жиро, доктор медицины и магнетизер, содействовавший вступлению автора в масонский орден. Об нем будет подробно говорено дальше в «Воспоминаниях».

                                                                                                                                                                                                                                                                                                        Кн. А. Л.- Р.

 

                                             

     600

                                                                                                                                                                                     Тур. — 24-го июля 1787 года.

     Прекрасна мысль г-жи Кошелевой, которая в своем детстве думала видеть написанное на луне слово: «Бог» — слово, которое для мыслящаго существа должно читаться на каждом древесном листке! Смотря на красоту неба, на облака, я восклицал: «Какое могущество Того, Кто сотворил все это, кто оживил своей волею все, что мы видим; лишь одному Его слову все подчинилось, все вошло в повиновение! Каково должно быть величие, окружающее Его престол! Каково счастие предаваться таким мыслям! Какое зрелище может сравниться с созерцанием природы!

     2-го ноября. Ла-Галандри. Прежде отъезда из этой деревни должно сказать, что я выехал 24-го июня, в воскресенье, после обедни. В дороге ничего замечательнаго не случилось; на другой день, сделав 20 станций, я приехал сюда около 7-ми часов, найдя уже хозяев (т. е. Кошелевых) поселившихся здесь, в этой де­ревне. Однажды мы обедали у г. Кон (Caun), с которым я имел очень оживленный разговор о Кромвеле, и, находясь в несколько возбужденном состоянии, вследствие изрядной порции выпитаго мной вина, у меня возник с моим хозяином и другой разговор, но всетаки в более благоразумной форме нежели тот, который у нас с ним был в карете, на дороге в Тушан (Тоuсhаnt), по поводу поведения министров в политике. Сколько неудовольствий причиняешь себе излишнею горячностию! Не знаю, каковы другие, но, что до меня касается, я — олицетворение греха и ничтожества! Здесь я довольно хорошо употребил время: утро было употреблено на чтение с маленькой Коко и с ея матерью, а послеобеденное время было разнообразнее. Я имел несколько споров с хозяйкой дома и в одном из них я сознаю себя очень виновным, потому что был весьма груб; но, с одной стороны, я имел случай видеть ея кроткость и великодушие, с другой — что споры, чтобы быть полезными, должны производиться не иначе, как с глазу на глаз.

     Приключившаяся апоплексия старому Сен-Мартену привлекла в здешние края его сына 1), который, прибыв к нам на три дня, имел случай произвесть безконечное добро. При этом, я имел возможность видеть очень дурное качество моего сердца, которое, надеясь на милосердие Божие, с помощию Его милости изменится.

      1) См. примечание к письму от 11-го янв. 1787 г.

 

 

     601

     Велика милость Всемогущаго Существа, что она дает возможность узреть наши пороки!

     Возвращаясь с вод, графиня Разумовская проехала чрез Тур и пробыла в нем один день, находясь в весьма жалком состоянии относительно своей души.

     Назад тому 8 дней, как Кошелев уехал в Париж, чтобы найти квартиру, а я остаюсь здесь с его супругой, с нетерпением дожидаясь (впрочем, не с таким, с каким бы было должно) его письма, которое должно решить наш отъезд. Имея в виду до­статочно привлекательныя приглашения въ Лион, я уже более месяца готов туда отправиться, но г-жа Кошелева меня удержала и так как она также решила мой приезд сюда, то я и этому подчинился, чтобы кончить начатую службу.

 

     Примечание. С этого места продолжение журнала, в форме писем, адре­совано: «а mа сherе soeur», вероятно, в смысле масонскаго братства, а так как в журнале повторяются местами слова «mа soeur» с прибавлением «Ваrbe», то мы, кажется, не ошибаясь можем полагать, что эти письма адресованы к Варваре Ивановне Кошелевой, супруге Родиона

Александровича Кошелева.

                                                                                                                                                                                       Н. П. Барышников.

 

                                                                                                                                                                                      Лион.—11-го ноября 1787 года.

     Вот я счастливо и добрался сюда, моя дорогая сестра. Со вчерашняго вечера я еще не видел ни Милане 1)illanais), ни Виллермоза 2), но сколько здесь, столько же и в дороге часто думал о вас.

     9-го. В 4 часа я выехал; с большим нетерпением дождался восхождения солнца, чтобы оно осветило мне  интересовавшие меня виды.

     10-го. Спустился с довольно высокой горы Таран (Таrаn), и, идя пешком, остановился на несколько минут, пораженный спокойствием, всюду царствовавшим! Я думал о вас, дорогая се-

     1) Милане (Millanais, avocat du Roi a Lyon), один из влиятельных масонов лионских, автор сочинения: Reponse aux assertions contenues dans 1'ouvrage ayant pour titre: De conventu Latomorum apud aquas Wilhelminas. Lyon, 1784, in 8. В 1793 умер на эшафоте, в Лионе. См. Thory, Acta Latomorum. I. 372, II. 354.                    Кн. А. Л.-Р.

       2) О Виллермозе см. примеч. к письму от 1-го дек. 1785 г.

 

 

     602

стра, о вас, находившейся в то время в самом шумном го­роде в мире.

     11-го. Был у обедни, в церкви св. Иоанна, которая весьма замечательна.

     12-го. Был у Милане, который, вероятно, вследствие своих занятий, не мог меня видеть; Виллермоз, который должен был посетить меня утром, тоже не приехал... вот, дорогая сестра, и несчастия! но я утешаюсь, зная, что эти люди так заняты, что только дела самой большой важности им мешают меня разцеловать. Нужно вам сказать, что я занимаю теперь ту же комнату, в которой имел случай сделаться христианином.

     13-го. Наконец, я виделся с этим превосходным Виллермозом! Сегодня я должен был быть у него в 10 1/2 часов. Как нежно я целовал его! Мы не хотели разлучаться; он был окружен письмами. Чтобы дать вам понятие, как заняты эти до­стойные люди, скажу вам, что он не имел время разобрать свои письма, за три года полученныя; он передал мне, что в течение недели он ищет свидания с Милане, но последний также не имеет свободнаго времени. Я имел с ним весьма интересный разговор о чтении св. писания, которое главнейше состоит в таинственности, которая окружает большую часть периодов, одним словом, мы говорили о том, как нужно читать св. писание.

     Я отыскал прекрасную квартиру с Жиро (Giraud), который будет стоять вместе со мной, — это отель «Мира».

     14-го. Сегодня видел принятие в орден, которое произвело на меня сильное впечатление и чрез которое, назад тому почти два года, я также прошел и сам. Здесь я имел случай разцеловать дорогаго брата Милане.

     15-го. Вот я наконец и в отеле «Мира»! Да ниспошлет мне его Господь и да послужит мое успокоенное сердце ему обителью!

     18-го. Уже несколько дней я не беседовал с вами, моя доро­гая сестра, но весьма часто о вас думал. Сегодня с дорогим братом Жиро я был у обедни и на возвратном пути имел весьма интересный разговор с одним из наших, г-м Гренвилль 1)  (Grainville); он, между прочим, отнял у меня эту большую охоту к магнетизму (се grand desir pour le magnetisme), но дал более ясную мысль о лунатиках. Я должен заметить здесь два необыкно-

      1) Гренвилль (de Grainville, officier au regiment de Foix) был в числе масонов, созванных на парижские конвенты 1785 и 1787 годов. Thory, Acta Latomorum, II. 94.    Кн. А. Л.-Р.

 

 

     603

венных случая, которые были с дорогим Жиро: первый — с одной особой, которая его нашла в неизвестной для нея деревне, а дру­гой — с женщиной, находившейся в лунатизме, в Париже, и со­стоявшей на службе, в конторе одного нотариуса.

     20-го. Сегодня, с дорогим Жиро и сильно любимым мной Виллермозом, я присутствовал на усладительном (delicieux) обеде у одного из наших, г. Гренвилль. Я затрудняюсь вам выразить мною ощущаемую радость, вследствие моего нахождения в этом добром обществе. Дорогой Виллермоз мне передал одно обстоятельство о наших действиях, о которых я никогда не думал, но которое тем не менее совершенно верно.

     21-го. Был сегодня у  г. Превэнсаль (Previncale), где, как пер­вобытные христиане, мы вместе читали. Я весьма часто о вас думаю.

     25-го. Надо путешествовать, чтобы быть в состоянии записы­вать свои мысли, которыя могли бы быть интересны; перемена предметов их рождает — вот причина, почему до сегодняшняго дня я не мог вам ничего сообщить. Был в обедне с дорогим Жиро и потом обедал с моими дорогими братьями и весьма приятно провел время. После обедни видел одно собрание, мной еще невиданное и возбудившее во мне многия размышления.

     О парижском парламенте получаются весьма дурные слухи; боюсь, чтобы все это не кончилось дурно.

     10-го декабря. Накануне дня моего рождения, хочу вам дать отчет в моих действиях за это время, и так: 7-го вечером, я находился в большом обществе моих друзей и имел случай пользоваться их познаниями. 8-го у нас обедал Виллермоз и Гренвилль и я имел случай видеть одну из сторон огромной пользы, когда принадлежишь к этому обществу, потому что почти все его члены навестили моего товарища Жиро, который болен. Здесь был также и Милане, который говорил весьма верно о человеческой воле.  9-го был в нашем собрании. Что за счастливыя для меня здесь минуты, моя дорогая сестра! Да славится вечно имя Всемогущаго Бога!

     11-го. Сегодня день моего рождения, и так, скажу вам, доро­гая сестра, что мне 32 года. Наша здешняя жизнь есть постоянная школа. Счастливы те, которые стараются воспользоваться получае­мыми ими уроками! Я нахожусь теперь относительно этого в весьма выгодном положении; если этим случаем не воспользуюсь, — вина падет на меня; но надеюсь, что милосердием Всемогущаго и с помощию моего дорогаго стража, я воспользуюсь выгодою моего положения. Я один, без общества, без родных; друзья, которых я

 

 

      604

имею, заняты другим делом; вот почему, чтобы достигнуть положения душевнаго довольства, мни нужно искать помощи в другой стороне; но полагаю, что, отыскав ее, моя келья (cellule) будет для меня везде приятнейшим достоянием, — а это большое счастие, моя дорогая сестра!

     16-го. Я, кажется, говорил вам, что надо путешествовать, что­бы быть в состоянии писать интересный журнал. Я веду здесь жизнь столь однообразную, что, в самом деле, я не знаю, что вам сказать, потому что, если бы я повторял вам каждый день, что весьма часто о вас думаю, — я боюсь, что это могло бы вам наскучить.

     19-го. Скажу вам нечто, что, может быть, вас удивит, а имен­но: что, не смотря на то, что нахожусь в среде особ, исполненных больших познаний, мое к ним горячее уважение уменьшилось, и, полагая, что достаточно хорошо остаться таким, каков я теперь, я молю Всемогущаго Бога употребить свое влияние, чтобы меня поддержать в настоящем моем состоянии духа.

     25-го. Сегодня исполнилось два года, что, по милости Всемогу­щаго, я имел счастие сделаться христианином 1), чрез дорогаго брата Виллермоза, с которым я был в церкви св. Иоанна, также, как и в тот знаменательный день! Я только теперь вспомнил, что забыл вознесть благодарение Богу за эту великую милость! Разве я не окаянный?

     26-го. У меня обедали Мольер и Пагануцци (Moliere et Paganuzzi), и эта трапеза была по-истине братская.

 

                                              

                                                                                         1788 год.

     21-го января. Сегодня я обедал у декана (dоуеn), где назад тому два года я также был на обеде, который возник в моей памяти, со многими подробностями, возбудившими во мне большое удовольствие. «Славны бубны за горами!» Прежде нежели приехать сюда, я воображал, что речи лиц, которыя предаются почтенно­му занятию когда находятся вместе, должны лишь касаться его, но увы! — теперь я усматриваю, что только в уединении может раз­виться истинное чувство. Постараюсь, на сколько могу, воспользо­ваться этим.

      1) Это обстоятельство   подробно   объяснено дальше в «Воспоминаниях» автора.

 

 

     605

     23-го. Вчера обедал у Виллермоза, где чрезвычайно хорошо провел время, а сегодня у г-на Браун, который имеет детей, из которых меньшой, кажется, очень умен; но его заставляют очень много работать, задавая ему часто вопросы, и мне кажется, что уместней, чтобы предлагали вопросы дети, а не их спрашивали.

     1-го февраля. Был весьма неудачный день, потому что я провел его в спорах — утром о магнетизме, а вечером о браке; но за то я и не мог заснуть до 5-ти часов. Вы знаете, что я всег­да думал, что споры никуда не годятся, и ночью принял решение никогда не принимать в них участия; в этом решении я еще более утвердился, встретив брата Мольера, который мне сказал, при моей у него исповеди, что Иисус Христос никогда не спорил. И так, будем просить Иисуса Христа, чтобы он дал нам силы избегать споров и быть воздержными в наших речах. «Возложи хранение устам моим»!

     25-го марта. Препятствия мешают моему путешествию в Лондон и ставят меня в необходимость возвратиться к сентябрю месяцу в Россию.

 

                                                                                                                                                                                                 Рюминьи.—21-го мая.

     Вот я и покинул Лион еще с 19-го числа, прожив в нем шесть месяцев и девять дней. Не смотря на то, что я обещал вам мой журнал лишь из Швейцарии, но не могу же я разговаривать один! — почему и скажу вам, что, чрез пребывание в Лионе, я достиг  нескончаемаго блага и молю Всемогущаго, чтобы он снизошел усовершенствовать его еще более и довершить на мне свою работу. Вечером того же дня, я приехал в Гренобль; но на дру­гой день мне встретились препятствия ехать в деревню г-на Тура (Tour), только 21-го числа я мог это исполнить. Войска окружили парламент и я (вижу?) в числе патрульных в городе (Les troupes avaient investi le Parlement et je suis (vois?) des patrouilles dans la ville), — что произвело на меня странное впечатление. Большое несчастие, когда государь обязан употреблять военную силу, чтобы на­силовать своих собственных подданных, вместо того, чтобы употре­бить ее на их защиту!

     22-го. Был в Картезианском монастыре (Grande Chartreuse). Мы вышли в хорошую погоду, но на дороге были застигнуты дождем и я совершенно измок; по приходе же нашем, погода прояснилась; мы с трудом спускались в долины и всходили на крутые подъе-

 

 

     606

мы, одним словом, — здесь всего было в волю. Я не осмеливаюсь выразить моего мнения о духовном обществе монастыря, чего бы мне весьма хотелось, но мои мысли для этого не достаточно ясны. Уже в совершенно другую погоду, вчера, 23-го, мы возвратились в Гренобль. Я доволен начать путь в Швейцарию и прошу Милосердаго Творца, чтобы снизошел благословить его и позволил мне, чрез Свою неисчерпаемую доброту, вынесть из него возмож­ную для себя пользу.

 

                                                                                                                                                                                                        Немур.—7-го ноября.

     И так, это адресовано к вам, моя дорогая сестра; безпокойства, которыя мы испытали прежде отъезда из Ла-Галандри, вам известны, а между тем они были излишни, потому что все пошло отлично. С нами случилось, добрая сестра, то, что случается весьма часто — мы безпокоились тому, чему не следовало безпокоиться.

     В этот же вечер мы доехали до Орлеана и вчера утром я убежал (et hier matin je me suis enfuis), с решимостию сопровож­дать вас в Этамп (Еtamр), где мы разстались, потому что я, так сказать, был обязан вас сопровождать до этого места. Тем не менее, я благодарю небо, что оно выразило свою волю, чтобы я докончил что начал, и чтобы сознал ничтожность моих услуг, потому что сделал лишь то, что был обязан сделать. Как воз­благодарить мне добраго ангела, который внушил мне мысль го­ворить с вами, в вашем отсутствии!

     Было еще светло когда я достиг Фонтенбло....

 

     Примечание. Вслед за сим помещаемый отрывок из дневника В. Н. Зиновьева представляет собой несшитую тетрадь на синей бумаге, в лист. Отрывок этот без начала и конца и веден уже по возвращении из заграничнаго путешествия. Вследствие утраты его заголовка, он не обозначен никаким годом, но, основываясь на происшествиях, о которых в нем упоминается, его с полной достоверностью должно отне­сти к 1790-му году. Этот отрывок веден по русски и касается нелишенных интереса эпизодов о многих лицах высшего петербургскаго общества, а частию и придворной жизни того времени. В это время В. Н. Зиновьев пережил уже весьма многое, почему взгляд его на многое, как нам кажется, изменился, и в его суждениях этого времени проглядывает несвойственный ему в прежнее время пессимизм и чрез меру строгия воззрения на различныя явления того времени, сами по себе совер­шенно невинныя и безвредныя. Как бы то ни было, но отрывок этот

 

 

     607

заслуживает полнаго внимания и любопытен уже потому, что упоминает о некоторых фактах петербургской жизни того общества, в котором вращался автор дневника, до сего времени мало или вовсе не известных. Очевидно, что существует заметный пробел между началом этого отрывка и возвращением автора в Петербург из путешествия, —  отсутствие заголовка к этому отрывку еще более подтверждает это мнение. Утрата начала этого отрывка из дневника В. Н. Зиновьева и продолжения его заставляет невольно сожалеть о них, в виду близкаго зна­комства автора с лицами, о которых он пишет, и той среды, в ко­торой он вращался в Петербурге и которая была ему известна во всех подробностях.

                                                                                                                                                                                                   Н. П. Барышников.

 

 

                                                                                     1790-й год.

     5-го октября. Нравы у нас так расстроены, что нигде таких вещей не делается, как у нас. Князь Куракин 1) дал бал, где не только три актрисы находились, но и любовник их! При самых развращенных нравах в Париже сего не делают. Еще заметить здесь можно, — дороговизна чрезвычайная, которая здесь и непонятна: как люди с посредственным состоянием жить могут?

     6-го октября. Пробыл целый день у Варвары Ивановны, и тут Родион Александрович 2) оказал свое лукавство, — осма­триваясь, нахожусь ли я в комнате, чтобы сказать обо мне, что я крепко играю. Век живи и век учись! пословица выйдет спра­ведливая: «чтобы узнать другаго, надобно пуд соли вместе съесть. — Разговор за столом был, большей частию, о картах.

     1) В 1790 году кн. Александр Борисович Куракин находился еще на жительстве в своем «Надеждине», почему автор, без сомнения, говорит о князе Алексее  Борисовиче Куракине. В это время он служил под начальством Алексея Ивановича Васильева (в последствии графа), в канцелярии генерал-прокурора кн. Вяземскаго.          Н. П. Б.

     Сомневаюсь в справедливости этого примечания. Из подлинной пере­писки кн. Александра Борисовича видно, что он в июне 1792 года выехал из Петербурга в саратовское свое имение; следовательно, он был в Петербурге еще до вступления  императора Павла на престол.                                                                                                               Кн. А. Л.-Р.

     2) Муж и жена — Кошелевы. В Вышебешском архиве находятся письма Кошелевых к автору дневника, из которых усматриваются их дружеския отношения. Во время путешествия Кошелевых по Европе, их дом слу­жил сборным местом для русских масонов. В. Н. Зиновьев познако­мил с Кошелевыми и ввел в их общество Сен-Мартена.          

                                                                                                                                                                                                                                                                                                     Н. П. Б.

 

 

     608

8-го октября. Обедал, в день рождения, у Варвары Ивановны, которая была опечалена болезнию дочери своей. Погода так дурна, что все в городе почти немогут, начиная от государыни и наследника, у котораго Сергей Иванович 1) не в милости. Боже Всемогущий! избави меня от близкаго знакомства с вельможами сего света, — оное, мне кажется, весьма опасно. Все наши слабости ведут нас сохранить оное, а в оном надобно или самому ис­портиться, или против совести оным льстить! Ужинал у имянинника случайнаго Тарсукова 2). Удивительно, как у нас публика людей делает случайными, которые не таковые, и, не могши чрез оных ничего получить, так их превозносить, как будто они по­ловину государства отдать могли!

     9-го октября. Обедал у Завадовскаго 3), который очень не весел был. Был в концерте, считая слышать гарфирста; кончил вечер у Варвары Ивановны и в 10 часов был у Новосильцева  4), где застал всех прилежно играющих в банк.

     10-го октября. Обедал у Козадавлева 5).

      11-го октября. Ныньче был славный обед у гр. Ивана Пе­тровича 6) для поднесеннаго, по имянному указу, ему золотаго кубка. Я сидел возле Петра Ивановича Новосильцева и тут зашел разговор, что сей кубок перейдет к потомкам, которые, читая надпись, будут иметь ложное мнение о деяниях гр. Салтыкова.

     1) Сергей Иванович Плещеев (умер в 1802 г., в Монтпелье) известен как лицо, имевшее особенную доверенность и расположение импер. Павла.

     2) Ардалион Александрович Тарсуков (умер в 1811 г.) в последствии был обер-гофмаршалом двора; имел в супружестве племянницу Марьи Савишны Перекусихиной, Екатерину Васильевну.

     3) Гр. Петр Васильевич Завадовский.                                                                                                                                                                                                                                      Н. Б. П.

   4) Петр Иванович Новосильцев, в последствии д. т. с. († 1805 г.), женатый на Екатерине Александрович Тарсуковой (сестре Ардалиона Александровича Тарсукова).     

                                                                                                                                                                                                                                                                                                             Кн. А. Л.-Р.

    5) Осип Петрович.

    6) Гр. Иван Петрович Салтыков (р. 1730 г., умер 14-го ноября 1805 г.), в последствии генерал-фельдмаршал. В 1790 году он командовал финлянд­скою армией. В день торжества мира с шведами, 8-го сентября, граф награжден званием подполковника гвардии Коннаго полка, шпагой с алмазами и орденом св. Андрея Первозваниаго. При этом, как усматривается из дневника Василия Николаевича, ему поднесен, по имянному указу, золотой кубок с надписью. Обстоятельство это, как кажется, до сего времени не было известно. Надо полагать, что все эти награды и вызвали, 11-го октября 1790 года, со стороны графа обед, во время котораго на столе красовался упомянутый золотой кубок, с надписью, содержание которой нам не известно.                                                                                                                                                                                                        Н. П. Б.

 

 

     609

     12-го октября. Обедал дома, а ужинал у Кошелевой, где съехалась очень приятная компания и где, после ужина, играли по­чти все в Кенз (quine).

     14-го октября. Обедал у Новосильцева, а ужинал на имянинах у Прасковьи Ивановны Голицыной 1).

     16-го октября. Обедал у Кошелева со Ржевским, ужинал на имянинах у Анны Петровны Козадавлевой 2). С нынешнего дня сбираюсь всякий день писать свой журнал.

     18-го октября. Обедал у дяди Алексея Наумовича 3). Дом его день ото дня безпорядочнее становится. Ужинал у Александры Борисовны Измайловой 4), где и после ужина в карты играли; забава обыкновенная у нас и которая обратилась в упражнение и заставляет забывать нужныя и полезныя вещи!

     22-го октября. Получил премилое письмо от гр. Семена Рома­новича Воронцова; Обдал у Валуева 5), а вечером был у За­вадовскаго.

     24-го октября. Пробыл целое утро дома, чтобы отвечать на письмо Воронцова, а потом поехал в Эрмитаж, где разныя игры были, и вероятно, что оный дан был для графа Старенберга, для приезжаго с известием о новом императоре 6). Мне тут довольно скучно было и я поехал ужинать к Миниху.

     31-го октября. Ничего, примечания достойнаго, не произошло. Вчерась обедал у Кошелева; после обеда играл в карты с Кошелевой и старшим Стакельбергом 7), который мне объ-

     1) Княгиня Прасковья Ивановна Голицына, рожденная Шувалова (р. 1734, † 1802 г.), родная сестра Ив. Ив. Шувалова.                                                                                    Кн. А. Л.-Р.

     2) Анна Петровна Козадавлева, рожденная княжна Голицына, супруга Осипа Петровича и внучатая сестра князя Александра Николаевича Голицына.

     3) Алексей Наумович Сенявин (умер в 1797 г.), адмирал и родной дядя Н. В. Зиновьеву, по Авдотье Наумовне — матери автора дневника, которая была родной сестрой Алексея Наумовича.                                                                                                                                                                                                                                                                        Н. П. Б.

   4) Александра Борисовна Измайлова, рожд. княжна Юсупова, вдова д. т. с. Ив. Мих. Измайлова ( † 1787 г.) и родная сестра кн. Николая Борисовича Юсупова.

   5) Петр Степанович Валуев, в последствии д.т.с. (р. 1740, † 1814), женатый на Дарье Александровне Кошелевой (дочери того Александра Родионовича, о котором автор говорил по случаю пребывания своего во Франции).                                                                                                                                                                                                            Кн. А. Л.-Р.

   6) По кончине Иосифа ІІ-го, на германский престол, в 1790 году, вступил Леопольд ІІ -й, бывший сначала герцогом Тосканским.                                                              Н. П. Б.

   7) Граф Густав Оттонович Стакельберг, действ. т. с. и андреевский кавалер. В 1773 году был назначен от русскаго двора послом в Варшаву и там его уменье вести дела доставило ему авторитет умнаго и

 

 

     610

явил, что он сбирается волочиться за моей женой, когда бы я же­нился. Нравы у нас приметно развращаются и, кажется, очевидно день ото дня хуже становятся! Вечером был на концерте, где частию подтверждение тому имел, что теперь говорю. Ужинал у Козадавлевой.

     6-го ноября. На сих днях был дежурным у государыни и в первый раз представлял ей трех в кавалергардской, да генерал-майора Река, в дежурной. В тот же день обедал шведский генерал Стединг 1) и присланный от императора Старенберг. Был бал у посла 4-го, где мне очень весело было, после котораго Варвара Ивановна занемогла. 5-го ноября, был поутру у Вар­вары Ивановны и тут мне Родион Александрович, с обыкновенной своей горячностию, попрекал, что я его жену разбудил; но, благодаря Бога, что я перед выездом моим читал проповедь о любви, следовательно, мне легче было воздержаться от вспыльчи­вости, которая у меня в сильном градусе. Вечером заехал к Завадовскому просить его об Экерманне. Ноньче было собрание для новаго клуба, но сомневаться должно, чтобы он состоялся, ибо никто в директоры идтить не хочет. Вечером был в концерте у Стро­ганова, где Стакельберг, в Георгиевском кресте, в шпаге и в мундире, буффонскую арию пел, так что пудра около него летела. Нравы наши день ото дня портятся, и не видно что из сего выйдет, — но хорошаго нечего ожидать.

     10-го ноября. Ноньче был у Троицы, у обедни, и положил вся­кое воскресенье туда ездить, а когда дежурный, то тогда после оной во дворец приезжать. Обедал у Анны Осиповны 2), где после обеда заснул; а вечером был в Эрмитаже, где совершенныя святки были, которыя нам великия бедствия предвещают! Боже ми-

способнаго человека. В Варшаве он жил весьма роскошно. Автор «Днев­ника» едва ли не ошибается причислив его к георгиевским кавалерам.                            Н. П. Б.

      1) Шведский генерал (а в последствии фельдмаршал) граф Стединг (Stedingk) приехал в Петербург с письмом от короля шведскаго к императрице Екатерине, после нашей войны с Швецией, и, бывши вскоре назначен шведским посланником в С.-Петербурге, оставался в этом звании до февраля 1808 года. Записки его, на французском языке, изданы генералом графом Биорнстиерном, в Париже, в 1844—1847 годах.                                                                                                                                                             Кн. А. Л.-Р.

     2) Анна Осиповна Бобрищева-Пушкина, рожденная Козадавлева, тетка Осипа Петровича Козадавлева, имела весьма обширный круг знакомых в высшем петербургском обществе, и еще в царствование импера­трицы Анны Иоанновны пользовалась милостями двора.                                                                                                                 Н. П. Б.

 

 

     611

лосердый! Тебе более известна опасность, в которой я нахожусь, охрани меня от оной, направи стопы моя на путь истины и утверди меня в оном!

     11-го ноября. Было молебствие у двора о взятии Килии 1), — города турецкаго. Ивана Ивановича Шувалова были имянины, где я до пятаго часа пробыл.

     15-го ноября. Бал у Тарсукова, где Брюс и Салтыкова бы­ли. Печальное состояние нашего отечества — молодость (т. е. моло­дежь) самая развращенная, а старики и разные люди — без правил, игроки, волокиты и подлецы и не имеют малейшаго веса над юношеством.— Что из этого выйдет?!

     17-го ноября. Был Эрмитаже, со многим шумом. Государыня подходила ко мне и не узнавала меня; но я думаю — нарочно...

 

     Примечание. Выше помещенный отрывок дневника В. Н. Зи­новьева — последний. Не знаем — существует ли продолжение этого дневника. Из слов этого отрывка усматривается, что автор, в день 16-го октября, отметил: «С нынешняго дня сбираюсь всякий день писать свой журнал», и необходимо предположить, что автор продолжал бы его и что таково было его твердое намерение, кото­рое, если не исполнил, то независимо от своего желания и по неизвестным для нас причинам.

     Из числа бумаг, непосредственно следующих, по времени их написания, за последним отрывком дневника, заметно выделяется «Автобиография» В. Н. Зиновьева, писанная уже в 1806 году и озаглавленная «Воспоминаниями». Эти «Воспоминания» написаны для матери второй супруги В. Н. Зиновьева, г-жи Брейткопф, в последствии начальницы Екатерининскаго института, с которой у автора «Воспоминаний» существовали родственныя, дружеския и вполне искренния отношения, на что указывают и Воспоминания. О г-же Брейт­копф упоминает в своих Записках гр. Комаровский («Русский Архив» 1867 года, стр. 220).

     1) 1790 года 18-го октября, турки сдали русским город и крепость Килию. 20-го октября наша флотилия, под командою генерал-майора Рибаса, вступила в Дунай и заняла пост при крепости Килии, после чего турецкия войска были совершенно разбиты и у них отнято 19 пушек, 7 судов и пр.                                          Н. П. Б.

 

 

     612

     «Воспоминания» восполняют недомолвки и пробелы, встречаемые довольно часто, вследствие разсеянности автора и его дурной памяти (в чем он сознается в одном из писем своих к гр. Воронцо­ву). «Воспоминания», кроме того, сообщают много новаго о воспитании автора и дополняют, до известной степени, те отрывочныя понятия о домашнем воспитании вообще, которое давалось в это время русским богатым дворянам. Понятно, что, начав в 30-тилетнем возрасте свой журнал, в Лейпциге, он оставил незатро­нутыми свои первые детские годы, почему они и остались для нас неизвестными, — «Воспоминания» же, в этом случае, восполняют несколько этот пробел. В них заключаются не безъинтересныя указания на жизнь 12-ти русских студентов, посланных, в 1766 году, по желанию императрицы Екатерины, в Лейпциг. Указания эти, разумеется, вполне любопытны, потому что добытыя до сего времени сведения о их жизни в Лейпциге далеко не полны и заставляют желать во многом их восполнения.

     «Воспоминания» писаны их автором в то время, когда он достиг уже 52-х лет. Пылкий энтузиаст и искренний масон, в лучшем значении слова, в это время В. Н. Зиновьев уже кри­тически относился ко многим явлениям, встреченным им на жизненном пути: в это время он уже безпощадно относится ко многим своим действиям, он уже сам сознается в излишней впечатлительности и энтузиазме своих прежних лет. Не переста­вая отдавать справедливость познаниям, так сказать, вожаков и корифеев французскаго масонства, с которыми он сошелся в прежнее время — в его отзывах о них, находящихся в «Воспоминаниях», как будто слышится некоторое недовольство тем, что он в них встретил. Так, он положительно радуется, что был осторожен с Сен-Мартеном, который без этого мог бы иметь на него дурное влияние. Если к этому добавим его отзыв из Лиона о тамошних масонах, по поводу которых он привел даже рус­скую поговорку: «славны бубны за горами», то получим довольно верное понятие о том, что В. Н. Зиновьев далеко не был удовлетворен общим тоном заграничнаго масонства, не соответствовавшим его взгляду на общество, от котораго истинные масоны требовали чего-то более серьезнаго. «Воспоминания» написаны по французски, но мы нашли необходимым перевесть их на русский язык, как для большей доступности читателей, так и не видя необходимости удерживать язык подлинника, исполненный безчисленных неправильностей и грамматических погрешностей.

                                                                                                                                                                                               Н. П. Барышников.

 

 

     613

                                                                      Воспоминания В. Н. Зиновьева.

                                                                                               

                                                                                                                                                                                               3-го декабря 1806 года.

     Вчера, вы сделали мне вопрос, на который я спешу ответить, в надежде, что произнесенный приговор над самим собой принесет большую пользу, потому что напомнит мне о великом мно­жестве моих грехов и о непостижимом милосердии Спасителя, которое Ему угодно было ниспослать такому несчастному грешнику, каков я.

     До двенадцатилетняго возраста 1), я находился в доме моих родителей, где, признаюсь вам, мне весьма памятно, что я зани­мался продажей ртути моей покойной сестре 2) и наушничеством. Со стыдом воспоминаю об удовольствии, с которым это делал, но, оставленный на попечение порочных слуг — я шел по их стопам.

     Вы видите, мой друг, ребенка уже испорченнаго, следовательно, я должен благодарить Провидение, которое, не смотря на мои по­роки, осыпает меня благодеяниями, потому что на двенадцатом году я был отправлен из моего отечества и удален от всех окружавших меня негодяев. В Лейпциге, как я уже однажды вам говорил, самое замечательное, что со мной случилось, была одна минута столь безнадежной тоски, что я хотел лишить себя жизни, но мой внутренний покровитель, мой ангел-хранитель мне сказал: «как предстанешь ты перед Богом, после подобнаго поступка!» и при этом мое умственное смущение кончилось.

     В то время, как я и несколько молодых людей находились под надзором майора Бокума, нас выучили по немецки, заста­вляли читать разныя книги священнаго писания, и я смею сказать, что это чтение в будущем принесло мне наиболее пользы и было причиной, что, не смотря на мое старание заглушить крик совести моими пороками, я не мог этого достигнуть. В течение этих трех или четырех лет, я помню, что делал детския шалости и даже грехи. При нас был священник нашего исповедания, но я не помню, чтобы я у него хоть однажды был на духу; теперь я поль­зуюсь случаем исповеди и вхожу в  единственный храм — свое сердце. Мое пребывание в Лейпциге должно быть разделено на два периода, потому что после побега (fuite) майора, которому мы были

     1)  Василий Николаевич родился 11-го декабря 1755 г.

     2) Екатерины Николаевны, бывшей за кн. Г. Г. Орловым.                                                                                                                                                                                 Кн. А. Л.-Р.

 

 

     614

поручены, нас поместили в двух домах (nous fumes places en deux rnaisons). Я попал в один из них, где женщина дурнаго поведения заставила меня согрешить ранее, нежели я мог бы иметь к тому случай. Я оставался в этом доме, о котором упомянул, более двух лет и наконец был призван в мое оте­чество моим старшим братом, котораго вы знаете, и, пробыв около шести месяцев в России, я уехал из нея, в качестве курьера, с известием о мире. Я был послан в Италию с известием о мире с турками. Ни во время этого путешествия, ни во время ожидания мной кн. Орлова в Италии, со мной ничего не случилось на столько замечательнаго, о чем бы стоило здесь упоминать. В течение этого времени я следовал моим дурным наклонностям, но был за это наказан болезнью. Я разстался с князем в Англии и опять провел около восьми месяцев в Лейпциге, откуда отправился обрат­но в Россию и вступил во владение моим именьем, разделив его с братом. Нужно вам заметить одну странность, а именно, что я получил все свои чины во время моего отсутствия из того края, где они раздаются, и помимо моего ведения.

     После смерти моей покойной сестры, случившейся в 1781-м, и смерти кн. Орлова в 1783 году, я решился вернуться в чужие края. Причиной этому было то, что я желал убедиться в благо­датной вере, при помощи которой желал покинуть это место скор­би и греха и сделаться христианином по сердцу, а не по имени только. Я вообразил, что в чужих краях я встречу людей, ко­торые уничтожат все мои сомнения об этом важном предмете, потому что, не смотря на мои животные инстинкты, мой друг, я не мог усыпить свою совесть, упрекавшую меня в них. Более двух лет я был игрушкой своих страстей и, быв еще раз на­казан болезнью, я решился употребить все свое старание, чтобы сделаться более благоразумным

     Как самая болезнь, так и опасение быть вновь наказанным, а особенно пример, который я должен был давать моему племян­нику 2), котораго я нашел в Брауншвейге, положили конец, на некоторое время, моей безпорядочной жизни. Занимаясь изучением англйскаго языка, я начал переводить одно нравоучительное сочинение, которое принесло мне нескончаемую пользу и пробудило, до

    1)  Судьба Бокума, после случившейся с ним катастрофы в Лейпциге, неизвестна. Теперь оказывается, что он куда-то бежал, вероятно, вследствие злоупотреблений, в которых его обвиняли русские учащиеся.

       2) Сын Александра Николаевича Зиновьева, Николай Александрович. В это время он обучался в Лейпциге в университете.                                                                    Н. П. Б.

 

 

      615

известной степени, истинныя чувства, оскверненныя моими пороч­ными поступками.

     Пробыв около шести месяцев в Брауншвейге, я отправился в Италию, через Вену, чтобы видеться с гр. Воронцовым, ко­торый в то время лишился нежно-любимой им жены. Чтобы не удлиннять моего разсказа и так как главная моя цель — объяснить здесь то, что более касается хода вещей, нежели безконечнаго милосердия, которое дало мне познание истины, я выпущу многие слу­чаи моей жизни, не имевшие прямаго отношения к этой цели.

     В Риме я пробыл около шести месяцев. Я горячо пристра­стился к искусствам, что хотя несколько отвлекло меня от прочих моих дурных наклонностей. Прожив около десяти месяцев в разных городах Италии, я прибыл в Милан.

     Надо вам сказать, что, покидая Россию, я узнал, что покойный герцог Брауншвейгский Фердинанд состоял во главе добраго масонскаго общества, и, испрося у него аудиенцию, я открылся ему в моем намерении подвизаться в правилах этого общества, а с тем вместе просил его покровительства, вполне полагая, по моим соображениям, что в этом обществе совмещаются весьма полезныя знания, которыя, быть может, мне разъяснят много неизвестных вещей и чрез них, быть может, я буду даже в состоянии получить то, чего давно желал и чем, в то же время, достигну предположенной мной цели.

     Вы увидите, добрый друг, что, в последствии, по неисповедимой благости милосердаго Творца, я имел счастие достигнуть того, о чем мечтал. Герцог Брауншвейгский снабдил меня очень верным понятием об этом ордене, наделив многими рекомен­дательными письмами к разным его членам, разсеянным частию по Франции, частию по Италии, объяснив с тем вместе, что наиуспешнее в деле этого общества я могу преуспеть в Лионе, — месте, которое было главным его центром и куда я был также отрекомендован.

     Возвратимся теперь назад. Из Милана я поехал в Турин; в этот город я имел письмо герцога к г-ну Жиро, — доктору медицины и ревностному магнетизеру. У него в первый раз я увидел чудное действие этой силы, в наше время еще столь мало изследованной. Г-н Жиро состоял также деятельным членом и в масонском обществе. Не вообразите однако же, милый друг, что магнетизм имеет что нибудь общее с истинным масонством!

     Вам приблизительно известен мой откровенный характер. Я сам не могу достаточно объяснить причин этому, но всегда имел боль-

 

 

     616

шое доверие к масонам, вероятно, потому, как я думаю, что считал их за честных людей, а с таковыми я не могу достаточно наговориться и не открыть им вполне своей души, что я всегда делал с недостаточною осторожностию. Насколько я помню, я совершенно открылся доктору Жиро и передал ему письмо герцога, сказав, что, желая отправиться в Лион, чтобы подвизаться в правилах общества, в котором и он состоял членом, я нахо­жусь в затруднении...

     Этот достойный и ныне уже скончавшийся человек обошелся со мной так, как я, по моей полной к нему доверчивости, того заслуживал.

     И так, сделав нужныя распоряжения в Турине, я отправился в Лион. Здесь я немедленно передал два или три письма от герцога главным членам почтеннаго общества, в которое был принят. Более всех мне сделали добра Виллермоз, Саварон, Милане, Перисс, Мольер, Леруа, Ренан, Рашес и многие другие. Я познакомился с милым (сharmant) Сен-Мартеном и даже сделал с ним поездку в Париж; но, вследствие предвзятаго о нем мнения, я от него не воспользовался его беседой, на сколько бы мог; с ним я был осторожен, не смотря на мою к нему любовь и привязанность. Я не жалею об этом; напротив, даже благодарю милосердое Существо, потому что с моими пыл­кими наклонностями, особливо в то время, когда они были в полном развитии сил, могло легко случиться, что его истинныя и возвышенныя познания мне причинили бы вред. Скажу, что, только женившись на вашей милой дочери 1), я читаю с величайшим удовольствием его произведения и смею сказать, что они производят на меня нескончаемое добро. Во время моего пребывания в Лионе, я получил две степени в ордене, но, при последней, от меня потребовали положительнаго ответа, как о моей религии, так и о том, был ли я истинным христианином — в душе, а не по одному лишь имени? На сколько я могу припомнить, мой добрый друг, я всегда ненавидел ложь, но могло случиться, что, может быть, я неоднократно и лгал. К стыду моему, нарушил данное слово од­ной особе, перед отъездом моей покойной сестры в чужие края! Повторяю, я ненавижу ложь и, кажется, всегда ее ненавидел, — по крайней мере, в то время, когда меня спросили о внутренних чувствах моего сердца. Я твердо решился высказать их такими, ка-

      1) Тут говорится о супруге Василия Николаевича, Устинье Федоровне, рожденной Брейткопф.                                                                                                               Н.П.Б.

                                             

 

     617

кими они были в действительности, а получить новую степень, которую мне предлагали, без признания себя истинным христианином, — невозможно, потому что я им еще в действительности не был. Я принялся за чтение священнаго писания, чтобы утвердиться в нашей блаженной религии; до сего же времени я ограничивался тем, что возил с собой священныя книги, не раскрывая их. Но, мой друг, вы, может быть, не мало удивитесь, узнав, что чем более я читал, тем более возрастали мои сомнения и это возбуж­денное сомнение и безпокойство до того наконец усилились, что я должен был прервать чтение... Тогда, не находя спокойствия в постеле, мне послышалось, что меня зовут по имени, и когда, от страха, я открыл глаза, мне показалось, что комната моя была на­полнена дымом! Мои лионские друзья, которым я это разсказывал, говорили, что, может быть, это было действие божественной благо­дати, в чем однакоже они положительно уверять не могли, потому что это могло быть и действие воображения. Я не очень любопыт­ствую постигнуть причин этого явления, зная великую ко мне милость Высшаго Существа и тогда, как мое поведение заслуживает лишь небесной кары, Оно не устает осыпать меня своими щедро­тами. Да будет же имя Его прославлено во веки!

     Проснувшись, рано утром, 25-го декабря, по новому стилю, я сел в карету и отправился к Виллермозу, чтобы просить его меня успокоить от моего волнения, но, повстречавшись с ним на дороге, мы поместились в одном экипаже, где я и разсказал ему о всех моих безпокойствах и о всем, что со мной происходило; он заметил мне, что он теперь едет к обедне и что оттуда заедет ко мне; я сопровождал его в церковь и тут мое ночное безпокойство возвратилось с большей силой, сопровождаемое слезами и замиранием сердца. Я молился, прося милосердое Существо ока­зать мне милость — просвещением меня в истине. Быть может, мой дорогой друг, я лишь в первый раз в жизни молился как следует!

     После обедни, мы сели перед огнем камина и начали вновь тот же разговор. Добрый Виллермоз с большим терпением выслушал все, что я ему говорил, вынул из кармана малень­кую книжку и указал на читанное в этот день евангелие от св. Иоанна. Кончил ли он чтение или нет? — этого не помню, по­тому что был слишком взволнован, чтобы дать верный отчет о всем случившемся, но, к удивленно моему, с этой минуты я был убежден в божественной религии нашего Спасителя.

     Я не в состоянии описать вам, милый друг, все,  что произо-

 

 

     618

шло со мной в течение нескольких дней к ряду, видя и чув­ствуя непостижимое ко мне милосердие Спасителя и что моя преж­няя, скотская жизнь делала меня Его недостойным! Я должен был получить последнюю степень в этом почтенном обществе, но, отыскав теперь главное, единственное сокровище, я объявил членам, что я был совершенно равнодушен к этому, потому что члены не могли мне дать большаго и лучшаго состояния, нежели Тот, Кого я теперь узнал. Вопрос о моем повышении я предоставил членам общества на их полную волю, и они возвели меня в сле­дующий градус, к которому теперь я так счастливо был подготовлен. Я должен сказать, что они располагают в обществе большими научными сведениями, которых, может быть, нигде нельзя найти, исключая сочинений Сен-Мартена. Вы поймете, дорогой друг, какую пользу можно получить в обществе подобных людей, потому что чрез них делаешься в состоянии разрешать все для нас таинственное и необъяснимое, встречающееся на нашем жизненном пути, и что, вследствие нашей чрезмерной без­нравственности, сделалось столь трудно достижимым.

     Прежде нежели принять последний градус в обществе, я од­нажды утром посетил г. Саварона и, так как с этими по­чтенными людьми я всегда говорил с открытым сердцем, меня постигли страшныя безпокойства, потому что, просветившись истинным светом, я не старался избавиться от наклонности к высокомерию.

     О, дорогой друг! я не могу выразить вам те неприятныя ощущения, которыя породила эта мысль! На моем лице выступил хо­лодный пот, и я очень страдал. Добрый Саварон, полагая, что на меня нашло вдохновение, спешил поздравить меня с ним, не смотря на мои уверения, что душевное состояниие мое далеко от этого. Что значат люди, добрый друг! Это продолжалось до той поры, пока я не упал перед распятием и настойчивыми молит­вами не стал умолять Того, Кто на нем изображен, чтобы Он не оскудевал бросать в меня свои громы до той минуты, пока не возвращусь к нему!

     После всего этого, я пробыл в Лионе приблизительно около года, много занимаясь чтением хороших книг, не пропуская ни одного собрания этого уважаемаго общества и находясь с большим удовольствием на их дружеских обедах, где я обыкновенно помещался между особами, для которых было открыто мое сердце. Так как мне часто повторяли о единственном пути для достижения царствия небеснаго, я вообразил, что мое вероисповедание

 

 

     619

было к этому препятствием, и для того, чтобы мне вступить на этот царственный путь, мне нужно сделаться католиком. Так как такое намерение было не безделицей, я советовался о нем с дорогим Виллермозом, и слова, им мне сказанныя, напечатлелись на моем сердце. Вот, приблизительно, что он сказал мне: «Вам не нужно делаться католиком, — вы можете спастись и без этого; не думайте, что я оправдываю разделение двух наших вероисповеданий, которое совершилось при посредстве Фотия; он, быть может, и до сего времени расплачивается за это. Я не вижу зачем бы вам изменять ваше вероисповедание». Недавно только я успокоился, что я не католик, только недавно я согласовал свое мнение с мыслию, что действительно существует только один путь, ведущий к Богу, и, сколько ни есть вероисповеданий, — все они более или менее идут сбоку главнаго пути, но не по нем самом, потому что, если бы они находились на истинном пути, — перед нами повторились бы апостольския времена!

     Во время моего пребывания в Лионе, мне пришло на мысль исповедываться и причаститься по католическому обряду, так как я не мог этого исполнить по обряду своего вероисповедания. Добрый Виллермоз одобрил мою мысль. Почтенное духовное лицо, —  член нашего общества, декан Ренан, согласился доставить мне это благо, и я дважды исповедывался и причастился в Лионе. При моей первой исповеди, я старался припомнить все преступления, совершенныя мной в детстве, и вы можете себе представить, что, не смотря на мою память, которая в этом случае мне не очень послужила, как я это часто после замечал, список их был весьма длинен.

     Я сейчас заметил, что, вследствие моей дурной памяти, я вдался в ошибку и сделал страшный анахронизм, потому что это действие, о котором я сейчас говорил, случилось, когда я вторично прибыл в Лион и когда я там пробыл шесть месяцев. Первый раз когда я был в Лионе и когда имел высокое счастие сделаться христианином, я оставался в нем лишь один месяц, и уехал с полученным мной сокровищем в Англию.

     И так, возвратимся назад. Я отправился из Лиона в Париж с дорогим Сен-Мартеном; но, быв предупрежден против него, по поводу его двух первых сочинений, в продолжение всего путешествия и вообще во все время моего с ним знакомства, я был осторожен. В этом также, мой дорогой друг, мне видится милосердие Господне, потому что я до сих пор энтузиаст. Выбор гувернера для моего сына служит тому неопровержимым доказа-

 

 

     620

тельством! И так, если бы я, дорогой друг, вследствие того об­стоятельства, о котором упомянул, не был осторожен, этот человек, исполненный небеснаго огня, так бы меня подчинил себе, что я полагаю, что я или сошел бы с ума, или фанатизмом, ко­торый овладел бы мной, сократил свои дни, и тогда, как теперь я наслаждаюсь его сочинениями, — я уверен, что в то время, в которое его знал, его дружба причинила бы мне лишь один вред. Впрочем, я должен сознаться, что он излагал передо мной хорошия и добрыя мысли, о которых я вспоминаю до сего времени. Во время нашего путешествия мы достаточно страдали от холода, и я дал себе слово — в теплых странах, в это время года, не путешествовать. В Париже я остался от восьми до десяти дней и познакомился с княгиней Голицыной, женой князя Владимира 1); она проживала там с своим семейством, для воспитания детей. Я поехал в Лондон и достиг его без особенно замечательных приключений и весьма счастливо, остановившись в доме у гр. Семена Воронцова. Время свое я проводил весьма спокойно, при­лежно занимаясь хорошим чтением и читая преимущественно слова Спасителя и «Подражание» Ему. Таким путем я достиг 100-й главы первой книги, что потрясло мой слабый разсудок, возбуди­ло мое воображение и во мне во всеоружии явился энтузиаст с го­ловы до ног. Я переносился воображением через моря и переезжал все четыре части света; но, так как эти путешествия труднее исполнить на деле, нежели в воображении, и так как я уверился в истине чрез Виллермоза, к которому имел всевозможныя причины питать полное доверие, я спрашивал его совета о моих мыслях и моих химерических намерениях. Тут явилось испытание моему терпению, потому что в течение четырех недель я не получал от него никакого ответа; я писал письмо за письмом, не только ему, но даже моим другим знакомым, спраши­вая о причинах молчания дорогаго Виллермоза и, ожидая его ответа, не двигался из Лондона, не смотря на то, что время года благоприятствовало путешествию по Англии. В течение этого времени, я познакомился в Салисбюри с женой секретаря посольства, г-ой Погенполь 2), и с ея двоюродной сестрой, девицей Юм,

     1) Княгиня Наталия Петровна, рожден. графиня Чернышева (р. 1741, † 1837 г.), вдова кн. Владимира Борисовича Голицына.

     2) Василий Поггенполь, секретарь русскаго посольства в Лондоне. Об нем гр. Воронцов неоднократно упоминает в своих письмах; см. «Архив кн. Воронцова», кн. IX, часть 2-я.         Кн. А.  Л.-Р.

 

 

     621

чтобы несколько разсеяться от безпокойнаго сомнения, явившагося следствием молчания г. Виллермоза. Г-жа Юм была очень опе­чалена своим предстоящим поступлением ко двору, к меньшим детям короля, в качестве гувернантки. Я ничего почти не при­помню из того, что происходило с нами, в течение нашего там пребывания, но весьма естественно, что безпокойство, явившееся от неполучения ответа по вопросу, меня на столько интересовавшему, поглощало все мои чувства; тем не менее однакоже, я поставлял себе в обязанность — развлекать этих двух дам и мне кажется, что иногда я имел в этом успех. После пребывания нескольких дней в Салисбюри, мы отправились в Лондон, куда благо­получно и приехали и где я нашел письмо от дорогаго Виллер­моза, — оно было громовое: в нем меня упрекали в нетерпении и во многом другом.

     Это письмо возвратило меня к разсудку, и, чрез несколько дней, я уже сидел в карете, чтобы сделать объезд Англии и некоторой части Шотландии. Что сказать вам, дорогой друг, об этом путешествии? Можно сказать многое, и, признаюсь, я это делал, потому что писал журнал, который отправлял в письмах к гр. Воронцову; но когда имеешь в виду вечность, — единствен­ную цель, достойную нашего внимания, — то на многия вещи, о кото­рых, может быть, исписаны целые тома, смотришь как на неимеющия никакой цены безделицы; и так, тут я ограничусь лишь разсказом о двух происшествиях, находившихся, как мне ка­жется, в непосредственной связи с моим существом.

     Первое из них то, что когда я был в деревне г. Диксона, — негоцианта в Лидсе, женатаго на прелестной особе, — у меня в те­чение двух или трех дней была, без всякой видимой причины, страшная тоска; потом, мне пришло на мысль, что это было время кончины дорогаго и уважаемаго Саварона. Редко я испытывал болезненное состояние ума подобное тому, в котором я находился в этой деревне. После краткаго пребывания в именьи г. Дик­сона, я продолжал путешествие по Англии и здесь я должен упо­мянуть о страшной буре, которую я перенес, сопровождаемой всеми неудобствами: страхом за свою жизнь, ужасным и совершенно противным ветром, проливным дождем, и небом, покрытым гроз­ными тучами. Не знаю, как долго продолжалось мое ужасное положение, полагаю, что, по меньшей мере — час. Я бы напрасно вам добавил, что, отдав свою жизнь в руки Того, который мне ее даровал, я возсылал к Нему горячия молитвы... Наконец, показа-

 

 

     622

лось солнце. Я затрудняюсь выразить радость и спокойствие, снисшедшия в мое сердце чрез появление этого светила.

     И так, окончу мой объезд по Англии, сказав вам об удивлении, которое я испытываю в настоящую минуту по поводу того, что, во время моего путешествия, я не встретил ничего, что могло бы подать мысль моему сердцу найти, положительным образом, пристанище, потому, дорогой друг, что я обязан вам сказать, что я именно то, что у нас принято называть «сердечкин» (ce qu'ou appelle chez nous: «сердечкин»), .и, не смотря, что мое всег­дашнее желание жениться было поставлено в положение застоя прочтением 100 глав евангелия, оно снова возбудилось к деятельно­сти — письмом г. Виллермоза. И так, я удивляюсь, каким образом, посещая столько мест, находясь на водах Бристоля и Горижета, мое слабое и черезчур нежное сердце ничего не встретило, от чего бы оно сделалось жертвой. Еще новое милосердие Провидения, которое так явно сохранило меня от этого несчастия.

     Приехав в Лондон и пробыв несколько дней с гр. Воронцовым, я посетил девицу Юм, которая уже в это время жила при дворе. Кажется, со втораго уже моего посещения, у меня яви­лась странная мысль — предложить ей мою руку, не смотря на то, что она двумя годами была старее меня. Теперь я сам смеюсь над собой, но уверяю вас, что я не сожалею ни этой глупости, ни огорчения, которое было результатом этой истории: оно оказало пользу моему сердцу. При моих словах, особа, о которой идет речь, удивилась и, отказав мне почти положительно, добавила, между другими причинами, что не может дать своего согласия без соизволения своего отца, который находится в Голландии. Этого было достаточно для такого энтузиаста, как я, чтобы заставить меня отправиться в это место, с целью получения согласия и позволения ея отца, и я помню, что на этом пути, кроме дурных дорог, ненавистной повозки, ночи и дождя, — мое возбужденное воображение заставило меня позабыть о всем этом, и я ручаюсь, что ваше воображение никогда не достигало такого возбужденнаго состояния. В настоящую минуту далеко не оправдывая этого, я от всего сердца восклицаю с мудрецом: «Суета сует!».

     Г. Юм, соглашаясь на брак своей дочери со мной, написал ей об этом письмо, но, к своему удивлению и к моему также, получил ответ, в котором его дочь высказывает твердое реше­ние — остаться девушкой; с этим я и возвратился в Англию, не помню уж в каком настроении, но, приехав на место и употребив гр. Воронцова и друзей девицы Юм, я не мог, однако же,

 

 

      623

добиться положительнаго отказа и, не имея возможности ее видеть ни у ней в доме, ни у ея знакомых, я проводил довольно тяже­лое время, в которое, находясь, так сказать, под бременем волнений, не мог иначе избавиться от этого положения, как утомляя себя отдаленными прогулками по лондонским улицам, или ложась спать,— что я всегда делал до обеда и после него, когда мне становилось уж очень тяжело. Что сказать на это? Бедное, несчастное существо! Вследствие поздняго времени года, явились неприятности холода. Я принял решение дождаться весны и вздумал в свободное время, которое мне оставалось, учиться геометрии, а для большаго успеха в этом  деле, я поместился у одного профессора, устроившись как школьник, приходя к гр. Воронцову по субботам и воз­вращаясь в свою школу утром по понедельникам. Так   как я  получил  вкус к этой науке, — а этого только и нужно для энтузиаста, чтобы впасть в излишество, — то однажды я так горячо и так продолжительно предался моему учению, что перестал наконец понимать, что мне говорил мой учитель... Вторично в моей жизни, я думал, что сошел с ума и, ходя по улицам, я испытывал себя, спрашивая: находятся ли действительно предметы, ко­торые я видел на том и другом месте?  После получасовой про­гулки, я усмотрел, что мое малое количество разума мне еще оста­лось. Горе тому, кто самообольщается именьем его в большом достатке и полагая, что он им только одним может довольство­ваться в течение нашего  несчастнаго, исполненнаго заблуждений положения, в которое мы впали. Как хорошо об этом в своих сочинениях говорит дорогой Сен-Мартен: «Счастлив тот, кто мыслит, что имеет мало или почти ничего; чрез это он удвояет свои усилия, для стремленья к  истинному лишь неизсякаемому источнику разума!» Испытав это над собой, остальное время дня я употреблял на учение и отдохновение, или выражавшееся в прогулке, или в лежании на софе. Я бредил линиями, даже нашел решение одной задачи, о котором мой профессор говорил, что оно не существует; но и об этом скажем вместе с мудрецом: «Суета сует и все суета, кроме Бога!»

     Пройдя все сочинение (имя автора не разобрано) от доски до до­ски, со всеми теоремами, которыя я, слава Богу, снова позабыл, я дождался весны и стал готовиться к отъезду. День его был уже назначен, но я должен был отложить его до следующего дня, потому что король делал смотр своей гвардии и не было воз­можности найти лошадей. Это обстоятельство, если смею так вы­разиться, явно было устроено Провидением, потому что во время

 

 

     624

обеда у графа, на котором находился и я, — граф получил за­писку от леди Пальмерстон, с уведомлением, что девица Юм соглашалась не делать более препятствий к свиданию со мной, в доме упомянутой леди. Пережив уже раз безпокойное состояние, о чем я уже говорил, и спасение от котораго я находил, к счастию, лишь во сне, я не захотел уже более подвергаться риску вновь попасть в то же положение и, отказавшись отдалять свой отъезд, — уехал на другой день. Прежде однакоже, нежели оста­вить Англию, я должен разсказатъ вам об одной из моих опрометчивых выходок, которая состояла в том, что, имея там друга 1), пользовавшагося счастием быть христианином, мне при­шло на мысль обратить его на истинный путь и, так как он был одного со мной вероисповедания, то, причащаясь однажды вме­сте с ним, мне показалось, что он отнесся к этому таинству не с достаточно-приличным настроением духа. Я позабыл должныя ему почтение и уважение, его года, и напал на него с запальчивостию, выговаривая, что он сделал большой грех. Не помню, что я ему еще говорил в течение дня, но я несколько раз возвращался к тому же предмету, — но все напрасно. Еще один но­вый вздох! и добавлю к этому: «Несчастный грешник и слепец! ты думаешь просвещать других, но сам-то ты ясно-ли видишь? И от кого получил ты право обращать других на истинный путь!»

     Во время моего пребывания в Англии, приезжал Сен-Мартен и однажды был у гр. Воронцова; но так как это был только церемонный визит и как Сен-Мартен был гораздо осторожнее меня, то граф видел в нем человека, каким должны быть все люди.

     Наконец я отправился в путь. Путешествие из Лондона в Париж теперь вспоминается мной как давно виденный сон; я почти ни о чем не помню и во все продолжение пути ничего замечательнаго со мной не случилось. Я приехал в Париж, и узнал, что в нем находится русская церковь; отправился в нее и тут познакомился с г-м и г-жой Кошелевыми. В этот же день, как мне кажется, они пригласили меня к себе обедать и мы за­ключили знакомство, которое в одно мгновение превратилось в дружбу, вам известную, продолжающуюся до настоящей минуты, и я могу сказать, что нет особы, которую я бы на столько любил, как эту почтенную женщину. У них была дочь — прелестное дитя, с которой они разлучились, по причине ея смерти, но надеюсь, что лишь на некоторое время. Ея мать на пятом году учила ея читать и, однажды застав их за этим занятием, которое шло

     1) Повидимому, здесь идет речь о графе С. Р. Воронцове. Сравни выше, письмо от 13-го ноября 1784 г.                                                                                                    Кн. А. Л.-Р.

 

 

     625

весьма дурно и часто кончалось слезами дочери и матери, я предложил свои услуги, полагая, что в этом не было ничего неприличнаго. Мое предложение было принято и было средством, избранным Провидением для соединения нас еще теснее. Уроки со мной шли довольно хорошо; я уже и прежде приобрел в этом навык, уча по русски детей гр. Воронцова. Кошелевы предложили мне провесть с ними лето в провинции Турень, где они наняли дачу, и, хотя срок моего отпуска истекал, я согласился на их предло­жение, прося, чрез моих здесь (т. е. в Петербурге) знакомых, о продолжении моего отпуска. В течение четырех месяцев, в обществе одной из почтеннейших женщин, я провел время очень приятно, занимаясь образованием своего сердца и находясь в прелестной местности, против города Тура, на берегах Луары, в деревне, называемой «Ла-Галандри».

     Маленькая Кошелева в это наше пребывание выучилась очень правильно читать по французски. Однажды, я имел очень смешную сцену с г. Кошелевым, которая доказывает мое самолюбие. Мы ехали втроем в двухместной карете и я помещался с г. Кошелевым на скамейке бок-о-бок; в таком-то положении у меня с ним завязался спор и я как бешеный накинулся на него, не только с горячностию, но, можно сказать, с яростию, и все это, как мне теперь помнится, по поводу политических убеждений. Бедная Кошелева сначала не знала, что делать, но потом нашла в себе достаточно благоразумия уничтожить эту размолвку и мы по­мирились. После этого мы стали очень осторожны, по крайней мере я, и хотя часто не разделял взглядов г. Кошелева, по причине противоположнаго образа мыслей, — я более не помню, чтобы мне случилось с ним долго спорить, хотя, правду сказать, я имею большую наклонность к спорам и хотя и порицаю ее, но тем не менее мне случается забываться. По этому же поводу я должен упомянуть, что у меня вышел спор, даже более того — ссора с покойным князем Цициановым, — моим лучшим другом, ко­торый сопровождал меня в Финляндию для моего же развлечения от горя, причиненнаго мне смертию моей сестры, — и я со стыдом вспоминаю, что я был так взбешен, что не знаю, как не увлекся до требования удовлетворения! Нравственная нищета! нищета всегда и на каждом шагу.

     Г. Кошелев уехал вперед, чтобы приготовить в Париже квартиру, а я проводил его жену в Фонтенбло, откуда дорога рас­ходилась на Париж и Лион, куда я и направился и где, как выше сказал, я пробыл не четыре, а более пяти месяцев.

 

 

     626

     По прибытии туда, я сейчас же побежал к почтенному Виллермозу, котораго нашел в изрядно меблированной комнате, с абажуром на глазах, разбирающаго письма, присланныя к нему от разных лиц; они лежали почти на всех стульях. «Вы за­стаете меня, — сказал он, — в минуту приведения в порядок моей корреспонденции». Принеся ему извинения в моем нетерпении, я заметил, что не считал себя достойным получения от него громоваго письма. На сколько мне памятно, он дал мне понять, что ошибся в моем поведении, в чем, впрочем, я не совершенно уверен. В это-то мое здесь пребывание, чрез одно почтенное като­лическое лицо, я и причастился св. Таин.

     Желая видеть Швейцарию, я оставил Лион, чтобы уже никогда более в него не возвращаться. На это я должен заметить, что, благодаря Божественному Провидению, мой вкус к чужим краям совершенно удовлетворен. Мое путешествие по Швейцарии и осталь­ной Франции не представляет собой ничего на сколько нибудь замечательнаго, чтобы быть здесь помещенным, до той поры, пока мы неожиданно не встретились в городе Брюне с Кошелевыми. Мы вместе посетили Цюрих, где видели Лафатера, котораго однажды застали заваленнаго бумагами в его кабинете и весьма занятаго. В Женеве, молодой, очень любезный человек г-н Дюпон делал силует г-жи Кошелевой. Свидание с Кошелевыми в Швейцарии кончилось тем, что я с удовольствием позволил себя убедить возвратиться в Россию в их обществе. Это путешествие не представляет ничего замечательнаго и почти совер­шенно изгладилось из моей памяти. Проехав чрез Лейпциг, где я виделся с старым и мной любимым моим гувернером, доктором Кинд, мы достигли Нарвы, где г-жа Кошелева останови­лась, чтобы пользоваться у одного местнаго доктора, который ей уже раз очень помог от ея постоянной болезни губы, которая, от времени до времени, ужасно распухала. Я пробыл с г-жой Ко­шелевой пять или шесть недель, и большую часть времени глаз-на-глаз с ней, потому что ея муж оставил нас, чтобы пригото­вить все нужное в Петербурге, для приезда своей жены. В течение этого времени я выучил маленькую Кошелеву читать по рус­ски; она была восхитительный ребенок. После этого с г-жой Коше­левой я возвратился в Петербург.

     Вот, мой дорогой друг, половина моей жизни, о которой вы не знали; что же касается другой половины, то она вам, в большей части, известна. Я не рисовал себя правдивыми красками во многих грехах, некоторые совсем выпустил, потому что, признаюсь,

 

 

     627

они мне кажутся отвратительными, а я всегда, вспоминая о них, хочу также помнить ослепительное милосердие Господне, мне их простившее! В молитвах ваших прошу вспоминать обо мне; имя же ваше давно уже находится в моих.

                                                                                                                                                                                                         Василий Зиновьев.

 

Примечание.  Автор журнала, Василий Николаевич Зиновьев (род. 11-го декабря 1755 года, умер в 1816 г. (?)), сын петербургскаго обер-коменданта генерал-майора Николая Ивановича и Авдотьи Наумовны (рожд. Сенявиной) Зиновьевых.

     Рано оставив свое отечество, по 12-му году, т. е. в 1766 году, он был отправлен, по желанию государыни, в Лейпциг, в числе 12-ти русских дворян. Следовательно, по своему воспитанию, он принадлежит к той выдающейся молодежи, которая разносторонне проявила свою деятельность на русском общественном и государственном поприще. Из той же среды вышли личности, принесшия несомненную пользу своему родному краю, каковы Радищев, Ушаков, Кутузов, Козадавлев, — все они были товарищами В. Н. Зиновьева и вместе с ним обучались в Лейпциге (См. «Русский Архив» 1870 года, статью: «Из семейнаго архива села Вышебеши», стр. 333).

     Хотя при русских студентах находился в Лейпциге учитель русскаго языка (там же, стр. 953), но надо полагать, что преподавание научных предметов велось на иностранных языках, чем и объясняется недостаточное знакомство В. Н. Зиновьева с своим отечественным языком и затруднение в изложении на нем своих мыслей. Без ошибки можно предположить, что на русский язык весьма мало или вовсе даже не обращалось внимания и русские воспитанники рисковали совершенно по­забыть свою родную речь. Письма родителей молодаго Зиновьева, адресован­ныя к нему и к Бокуму, в Лейпциг, представляют тому неопровержимыя доказательства. И Николай Иванович и Авдотья Наумовна в каждом письме приказывают сыну писать к ним русския письма и, наконец, свое желание получать таковыя от своего сына выражают в просьбах, адресованных к Бокуму: «приказать их сыну хотя одно письмо написать по русски». В этих письмах проглядывает даже опа­сение, что их сын забудет вовсе писать по русски. Из кратких сведений об учебных занятиях Василия Николаевича в Лейпциге, почерпнутых нами в бумагах Вышебешскаго архива, мы вывели заключение, что он учился прилежно. В письме от 1-го августа 1768 года,

 

 

     628

из Петергофа, родитель автора журнала выражает сыну свою благодар­ность. «Из присланной книги, — пишет он, — о вашем экзамене к ея императорскому величеству, о твоих науках, усмотрел, что ты учишься не леностно, за что тебе спасибо», и далее: «Ея величество неоднократно всемилостивейшее о тебе отзываться соизволила, что ты учишься хорошо». В письмах Николая Ивановича есть также намеки и слухи о слабом преуспеянии русских студентов в Лейпциге. Так, в письме от 27-го сентября 1771 г. он пишет: «слышно, что вы будто очень мало в науках приобретения сделали». Из приведенных нами писем можно вы­вести безошибочное заключение, что В. Н. Зиновьев, как более юный из посланных в Лейпциг русских дворян, оставался там долее прочих; но с достоверностию однако же обозначить время его возвращения в Россию — мы затруднились бы, по неимению на то указаний. С некоторою положительностию можно однако же заключить, что В. Н. Зиновьев в 1773 году был уже в России и около этого времени, потеряв своего родителя, пожалован камер-юнкером Высочайшаго двора. В 1774 году, он был послан курьером в Италию, с известием о заключении мира с турками (Кучук-Кайнарджскаго, 10-го июля 1774 г.). По кончине своего родителя, разделив имение с своим братом, Александром Николаевичем, и получив вполне обезпеченное состояние, Василий Николаевич пожелал ознакомиться с европейскою жизнью, чувствуя, с тем вместе, по своей артистической натуре, особенное влечение к изящ­ному. Страстное увлечение всем прекрасным, добрым и честным, безпримерное восхищение природой, живописью, музыкой, — все в нем намекает на эту артистическую струю, бившую сильно и долго. Василий Николаевич сам называет себя «энтузиастом» — и действительно, он им был вполне, — даже когда изменил многие свои взгляды и смотрел уже другими глазами на жизненныя и общественныя явления, — он не переставал увлекаться. И так, более нежели обезпеченное состояние, об­щественное положение и его связи, без затруднений, во время его путешествия, открыли ему торный путь и легкий доступ к европейским дворам и коронованным лицам. В Берлине он представляется Фридриху Великому, в Брауншвейге — герцогу Брауншвейгскому, главе всех масонов того времени; в Неаполе он также представляется ко двору и при­глашается на придворныя празднества.

     Увлекаясь всем человечным, добрым и честным, понятно, что, познакомясь с герцогом Фердинандом Брауншвейгским, русский путешественник не ограничился только безследным и официальным ему представлением, но пожелал с ним сблизиться и войти в более тесныя сношения, которыя и выразились в переписке, веденной в смысле масонскаго братства. Переехав во Францию, в Лионе Василий Николаевич

 

 

      629

поддался пиетическому настроению, навеянному на него средой масонов, под главенством Виллермоза. Здесь он сходится с Сен-Мартеном и едва не подчиняется его влиянию; но его умный друг и родственник, гр. Семен Романович Воронцов, как бы предвидя что-то недоброе в своем молодом, увлекающемся друге, своими письмами настоятельно требует дела, — дела производительнаго, а не одного только мистическаго пиетизма, который был несвойствен его трезвой, вполне реальной натуре. Наконец, Василий Николаевич переезжает в Англию и, под зорким наблюдением гр. Воронцова, предается изучению разных предметов. Занятия эти, разумеется, не носят на себе печати строгой системы и законченности, — это нечто порывистое, артистический диллетантизм, к которому, быть может, отчасти и примешивался каприз избалованнаго русскаго барича, но всетаки, на глазах гр. Семена Романовича, эти порывистыя занятия получают значение пользы и целесообразности, могущия со временем присесть добрые результаты и. во всяком случае, вос­полнить сумму познаний занимавшагося.

     От усиленных занятий математикой и изучения английскаго языка, Василий Николаевич вновь всецело отдается страсти к путешествиям; он объезжает Англию и Шотландию и хотя это путешествие совершилось под влиянием новаго увлечения, но безспорно, что, до известной степени, оно прибавило новыя сведения к существовавшему уже итогу его познаний. Все это, однакоже, взятое в совокупности, не расширило бы умственнаго кругозора автора журнала, если бы не существовало между ним и гр. Воронцовым той дружбы и приязни, которыя, выражаясь в устных беседах и обмене мыслей, вносили благотворное влияние в его развитие и научали, хотя и любознательнаго, но молодаго и увлекающагося человека критически относиться к окружающим явлениям и анализировать и вдумы­ваться в причины, их производящия.

     Пробыв довольно долгое время в Англии и живя в Лондоне частию в доме русскаго посольства, частию же неподалеку от него, Василий Ни­колаевич часто видался с гр. Воронцовым и был всегда принят у него вполне дружески и интимно. Покинув Англию и с грустным чувством разставшись с семейством русскаго посла, Василий Николаевич переправился во Францию и здесь вновь подпадает влиянию масонов. Он безвыездно, в течение пяти месяцев, проживает в Лионе и положи­тельно впадает в пиетизм. Дела по его именью в России и окончание его отпуска, наконец, вырывают его из масонской среды и он отъезжает обратно в свое отечество. На этом и останавливается его журнал или письма в форме журнала.

     Дальнейшая жизнь Василия Николаевича нам почти не известна, по­мимо вполне дружеских его отношений с князем П. Д. Цициановым,

 

 

     630

выразившихся в переписке, нами сообщенной в «Русский Архив» в 1872 году. Существуют кроме того некоторыя печатныя, но краткия о нем сведения, разбросанныя по разным литературным и историческим изданиям — сведения, впрочем, не проверенныя критикой и в большинстве случаев неверныя.

     Василий Николаевич был женат три раза.

     В первый брак он вступил 17-го февраля 1790 г. с фрейлиной Варварой Михайловной Дубянской (род. 23-го октября 1763 г., умер. 17-го июля 1803 г.), дочерью унтер-егермейстера бригадирскаго полка, Михаила Федоровича и Натальи Федоровны. Варвара Михайловна Дубянская была принята во фрейлины и взыскана милостями императрицы, потому что родной дед ея, протопресвитер Федор Яковлевич Дубянский, дети котораго, в 1761 году, возведены Елисаветой Петровной в дворянское достоинство, был духовником Екатерины, по прибытии ея в Россию. Венчание происходило в большой придворной церкви, в присутствии великаго князя Павла Петровича и великой княгини Марии Федоровны. Эта первая супруга Василия Николаевича погребена между ближайшими родственниками, Дубянскими, в Невском монастыре. (См. Списки Карабанова. Фрейлины русскаго двора XVIII-го стол. «Русская Старина», т. IV-й, стр. 391-я).

     Вторично женился В. Н. Зиновьев на Иустине Федоровне Брейткопф, дочери начальницы Екатерининскаго института, Анны Ивановны Брейткопф. И наконец, в третий раз, Василий Николаевич был женат на Екате­рине Петровне Розановой. От этих трех браков у него было 18 человек детей. (См. «Русскую Родословную Книгу», составленную кн. А Б. Лобановым-Ростовским, издание редакции «Русской Старины», том I, стр. 169-170).

     Этим ограничиваются наши сведения об авторе журнала. Если мы прибавим к ним, что В. Н. Зиновьев достиг чина тайнаго советника и звания действительнаго камергера, при отправлении должности президента медицинской коллегии, — то известия о нем будут вполне исчерпаны.

                                                                                                                                                                                              Н. П. Барышников.

12-го марта 1877 года.

 Г. Орел.