Рибопьер А.И. Записки графа Александра Ивановича Рибопьера / Предисл. и примеч. А.А. Васильчикова // Русский архив, 1877. – Кн. 2. – Вып. 5. – С. 5-36.

 

Оцифровка и редакция текста – Ирина Ремизова.

     

 

 

 

                                Записки графа Александра Ивановича Рибопьера *).

 

     В 1810 году, с учреждением Государственнаго Совета по плану Сперанскаго (который, быть может, слишком многое заимствовал из кодекса Наполеона), министерства были совершенно преобразо­ваны. Дмитрий Александрович Гурьев назначен был министром финансов. Не у многих государственных людей было столько врагов, как у Гурьева. Немало интриг ведено против него. Император Александр однако верил в его честность и познания и постоянно защищал его против врагов: против Сперанскаго, против Мордвинова (который один из первых прочитал А. Сми­та, вследствие чего считал себя искусным финансистом) и даже против самого Аракчеева. Только когда великий князь Константин Павлович, без оглядки защищавший Польские интересы, стал за одно с Аракчеевым, графу Гурьеву пришлось оставить министерство. Он был далеко не гений, но имел ум склонный к по­рядку. С непоколебимою честностью соединял он редкия у нас познания. Министерство его стяжало ему вечную славу. Он ввёл полезныя реформы и вынес всю тяготу 1811, 1812 и 1813 годов, не заключая новаго займа и не налагая новых налогов. Граф Гурьев положил начало общественному кредиту: до него в России не существовало книги государственных долгов. Когда он прибегнул к заграничным займам (которые все имели успех), много умных людей, а между прочими граф Каподистрия и Английский посланник Вальполь, открыто заявляли, что подобная операция невоз­можна в стране указов. Тем не менее операция эта вполне уда­лась, и по более выгодному курсу, чем во Франции. Кроме огромных внутренних богатств России было другое обстоятельство, привлекавшее капиталы: во время отечественной войны, когда двадесять языков нахлынули на Россию, мы не прекратили платежей и с самою строгою точностью высылали за границу переводы. Ни­кто лучше меня этого не может знать, так как в то время я был директором департамента внешних сношений.

     Д. А. Гурьев желал окружить себя людьми известными и хороших фамилий: он завербовал к себе графа Орлова, Обрезкова, графа Ламберта и других, а в том числе и меня. Я вовсе не сочувствовал политике канцлера графа Румянцова и неоднократно отклонял предлагаемыя мне места по Министерству Иностранных дел. Неотступныя просьбы графа Гурьева убедили меня, и я перешел в Министерство Финансов ¹). До царствования Алек­сандра Павловича люди, принадлежавшие к высшему обществу, не служили в коллегиях или бывших министерствах. Достигнув

     *) См. Р. Архив сего года, книгу первую, стр. 460.

       ¹) По высочайшему указу от 3 Мая 1810 г. граф Рибопьер перемещен в Министерство Финансов.

 

 

     6

известнаго чина, они принимали иногда какую нибудь высшую долж­ность, но все места подчиненныя заняты были людьми незнатнаго происхождения.

     Граф Гурьев поручил мне сперва два отделения кредитнаго де­партамента. Всю кредитную часть надо было, так сказать, создать.

 

                                                                                                                    *

     Одно событие наделало в это время много шума. То было изгнание Сперанскаго и Магницкаго — событие безпримерное в царствование Государя добраго, кроткаго, великодушнаго и снисходительнаго. Я знавал Магницкаго с ранней молодости; в Вене мы видались ежедневно, в Петербурге мы тоже встречались, хотя не так часто, и так как он знал многих чиновников, то я обратился к нему с просьбою рекомендовать мне секретаря, знакомаго с иностранны­ми языками, в котором нуждался для моего департамента. Через Магницкаго я сблизился и с Сперанским, который, сделавшись секретарем Государя и его дельцом по преимуществу, работая с ним постоянно, был вообще мало доступен. Однажды утром я зашел к Магницкому, чтобы напомнить ему обещание, им дан­ное, касательно рекомендации чиновника. Я нашел дверь его каби­нета запечатанною. Жена его сообщила мне, что мужа схватили ночью и что та же участь постигла Сперанскаго. Я поспешил пред­ложить г-же Магницкой мои услуги; но она сообщила мне, что Го­сударь уже обо всем подумал. Внимательность Императора была так велика, что он приказал послать в место ссылки Сперан­скаго тот самый херес, который он обыкновенно пил. Весь Петербург долго только об этом и говорил. Опала Сперанскаго и Магницкаго как для меня, так и для многих других оставалась неразгаданною тайною до возвращения обоих из ссылки. Они один за другим получили губернаторския места. Много лет спустя, в Берлине, через который проезжал Сперанский, отправляясь на воды, узнал я все подробности этого дела. Сперанский постоянно бывал у меня, и мы не раз говорили с ним об его опале. Я понял из слов его, что партии, во главе которой стала великая княгиня Екатерина Павловна, удалось повредить ему во мнении Государя. Сперанскаго обвиняли в намерении ниспровергнуть существующий порядок и в преступных сношениях с Французским правительством, тогда как сношения эти касались исключительно до учреждения министерств, которое было, быть может, слишком раболепным снимком с Французскаго образца. Сперанский готовил еще преобразование Сената. Это подало повод врагам обвинить его в революционных замыслах ²).

     Имения наши были разграблены врагом; народонаселение, вследствие смертности, уменьшилось на одну четверть. Мы были раззорены. Я принужден был прервать мои служебныя занятия и поехать на некоторое время в деревню, чтобы несколько заняться делами. Я жил там уже несколько месяцев, как неожиданно прискакал ко мне курьер с приказанием немедля ехать в Смоленск, чтобы председательствовать в следственной коммиссии. Ком-

     ²) Магницкий, в Вологде, в 1819. г., в одиночной беседе сказал: «Коль скоро лев сделался до того ручным, что клал нам (т. е. ему со Сперанским) на колена свою голову, то не дураки же мы, чтобы не поспешить по крайней мере обрезать ему когти».  П. Б.

 

 

     7

миссии этой поручено было доискаться 7-ми миллионов рублей, ко­торые правительство, по представлению князя Кутузова, дало в ссуду Смоленской губернии и которые были расхищены самым наглым образом ³). Из 12 уездов Смоленской губернии два только не видали неприятеля; остальные все более или менее пострадали, особенно же селения, находившияся вблизи от больших дорог. Не­смотря на все усилия чиновников, во главе которых находился тогдашний губернатор барон Аш, помешать розыску, после ше­сти месяцев усидчиваго труда, с помощью одного Даргомыжскаго 4), который, из преданности ко мне, согласился быть моим сотрудником, я отыскал все розданныя суммы и обнаружил злоупотребления. К несчастию, я принужден был отдать под суд чиновников 10-ти уездов, которые все более или менее были причастны к делу. Я установил порядок уплаты, охранявший интерес казны и в тоже самое время не слишком тягостный для должников.

     Труды мои были оценены Комитетом Министров, особенно же председателем его князем Кочубеем, по предложению котораго мне дело это и поручили. Мне было до того тягостно долгое мое пребывание между преступниками, которых я принужден был обвинять, что я с радостью принял место директора Коммерческаго Банка, который, по представлению графа Гурьева, Государь поручал мне уч­редить 5). Смело могу сказать, что это мое создание принесло ве­ликую пользу торговле, промышленности и кредиту. (Канкрину удалось впоследствии исказить его). Я учредил отделения банка во всех главных городах империи: в Москве, Риге, Одессе, Астра­хани и Нижнем во время ярмарки. Вскоре я был назначен председателем Земскаго Банка, учрежденнаго Екатериною. Таким об­разом я стал во главе всех правительственных кредитных уч­реждений, исключая Ломбардов и Приказов Общественнаго Призрения. Стараясь облегчить финансовые обороты частных людей, я тем самым упрочил благосостояние вверенных мне учреждений, возраставшее с каждым годом 6).

     Граф Гурьев имел ко мне безграничное доверие и любил как сына. Мы с ним расходились только по двум предметам: я от­крыто порицал систему откупов, и время вполне оправдало мои убеждения на этот счет; я также сильно возставал против стро­гости нашего тарифа, не уничтожавшаго контрабанды, но, по моему мнению, стеснявшаго торговлю и возвышавшаго безприбыльно цены на вещи. В то время как я был главным директором банков, внимание министра финансов обращено было на Одесский порт.

     ³) 21 Мая 1816 года граф Рибопьер, получивший в 1811 Владимира на шею, по высочайше утвержденному положению Комитета Министров, назна­чен председателем Коммиссии, учрежденной в Смоленске для поверки отчетов в суммах и ведомостей о хлебе, употребленном в пособие раззоренным от войны обывателям.

     4) Отец известнаго композитора.

     5) 16 Августа 1817 граф Рибопьер назначен управляющим Государственным Коммерческим Банком.

     6) 21 Августа 1818 граф Рибопьер пожалован в тайные советники, 25 Июня 1819 получил Анненскую ленту, а 12 Августа 1821 Владимира 2-й степени.

 

 

     8

     Герцог Эммануил Ришелье пользовался полнейшим доверием Государя, и прекрасное управление его Новороссийским краем вско­ре поставило Одессу на степень одного из первых городов Империи. Сделавшись порто-франко, Одесса росла не по дням, а по часам и торговлею своею оживляла всю новую России. Успехи эти возбудили недовольство в бароне фон Кампенгаузене, человеке несо­мненно талантливом, но желчном и завистливом, скучавшем в безжизненном Таганроге, который был поручен его управлению. Петр Великий во времена оны указал на Таганрог как на место сбыта для Русской торговли. Но тогда других городов на юге не было. Опираясь на это указание великаго Монарха, Кампенгаузен стал всячески поносить Одессу и, задев за чувствительную струну Гурьева, докладывал ему о контрабанде, которую будто бы развивал в страшных размерах Одесский порто-франко. Из это­го вышло крупное дело. Напрасно доказывал я, что Одесская тор­говля, привлекшая на Юг России капиталы всех стран, с лихвою оплачивала тайный ввоз каких нибудъ товаров. Министр решился уничтожить порто-франко, не смотря на то, что срок окончания да­рованной городу льготы был еще весьма отдален. Граф Гурьев поколебал мудрыя и либеральныя правила Государя; гибель Одессы была почти решена. Герцог Ришелье не мог уже защитить люби­мый свой город. Все Европейския правительства приняли живое участие в этом деле и старались отстоять интересы своих подданных, сильно затронутые предположенною мерою. Представления послов, акредитованных при нашем дворе, только раздражали Го­сударя, не допускавшаго внешняго вмешательства в дела внутренняго управления. Но Александр Павлович охотно выслушивал прав­ду: он часто запросто видался с Петербургскими негоциантами, ко­торые высказали ему эту правду. Государь призадумался; в нем зародилось сомнение. Окончательное решение было отложено, и он положил отправить в Одессу довереннаго человека, который мог бы ближе познакомить его с важным этим предметом. Графы Каподистрия и Несселъроде были моими друзьями; они знали и раз­деляли мой образ мыслей касательно Одессы и указали на меня Государю. Императору указание это полюбилось, и он объявил министру финансов, что намерен отправить меня в Одессу с тем, чтобы я донес ему о состоянии тамошней торговли и о тех злоупотреблениях, на которыя предъявлялись жалобы. Гурьев силь­но возстал против моего назначения, представляя, что я ему необходим и что он меня никак не может отпустить на столь долгий срок. Однако Государь уже решил свой выбор и, увидав меня в тот же вечер на придворном бале, данном по случаю приезда великой княгини Марии Павловны, отозвал меня в сторо­ну, сообщил мне разговор свой с графом Гурьевым и приказал готовиться к отъезду.

     Положение мое было затруднительное: я уже заранее решился идти против мнения моего начальника; но я разсчитывал на его разсудительность, на его всегдашнее ко мне благорасположение; я на­деялся, что мне удастся снова навести его на образ действий бо­лее согласный с общественным мнением и с обязательствами правительства в отношении к торговле 7).

     7) 4 Января 1822 г. граф Рибопьер отправлен был в Одессу под предлогом устроения черты порто-франко.

 

 

    9

     Приезд мой в Одессу возбудил всеобщую панику. Генерал-губернатор граф Ланжерон, с которым я был очень близок, добрейший и любезнейший из людей, но ветренный, болтливый и вечно все обращавший в шутку, тотчас же по приезде моем прозвал меня Одесским тираном. Я принялся за деятельную переписку с графом Гурьевым, представил ему самый верный отчет о положении дел и доказал, что его ввели в заблуждение, преувеличивая размеры контрабанды. Все негоцианты уверены были, что я закрою порто-франко; когда же они узнали, что я намерен защи­тить их льготы, то благодарности не было конца. Мне хотели делать овации, намеревались поднести мне подарок по подписке, но я от всего отказался, отзываясь, что только исполнил долг свой. Мне удалось отстоять порто-франко, но я проверил линию таможни, слишком растянутую вследствие разных злоупотреблений. Мною руководили лишь выгоды Отечества, но я не мог не принять во внимание и положения негоциантов, привлеченных в Одессу торжественными обещаниями. Мне посчастливилось всем угодить. Граф Гурьев убедился в верности моих представлений; он вме­сте с князем Кочубеем поддержал в Комитете Министров предложенныя мною меры, и доклад мой удостоился высочайшаго утверждения.

     Жена моя и дети приехали в Одессу, мы зажили открытым домом, имели свою ложу в опере и каждый вечер принимали го­стей. Так провели мы самым приятным образом шесть месяцев. Слава Богу, в продолжение этого втораго моего поручения, мне не пришлось никому причинять горя. Князь Кочубей, выказывавший мне постоянно снисходительную благосклонность, очень одобрил мой Смоленский доклад; теперь же он остался так доволен Одесскими моими представлениями, что задумал поручить мне управление Министерством Внутренних Дел. Сам он, по нездоровью, уезжал в заграничный отпуск Он представил об этом Го­сударю, который было согласился на его предложение; но Аракчеев желал видеть на всех должностях людей ему преданных, и под предлогом моего отсутствия (я еще был в Одессе) выдвинул вперед Кампенгаузена, который и был назначен управлять Мини­стерством Внутренних Дел. Под конец пребывания моего в Одессе я съездил в Бессарабию, в Измаил, поклониться могиле отца моего. Он похоронен в тамошнем Греческом монастыре возле самой стены, так что дерево, разросшееся над его могилою, цветет уже совсем вне ограды 8). Из Одессы я вывез лучшую для меня награду — искреннюю благодарность жителей.

     Одним из первых условий благоденствия для городскаго жителя, по моему мнению, есть хорошее помещение. Благодаря счастливым обстоятельствам, а быть может и врожденному вкусу, мне с ранняго детства приходилось всегда жить удобно и щеголевато. Я не понимаю равнодушия иных людей относительно помещения. Всегда занятый по утрам, люблю теплый, но хорошо проветренный и по­койно омеблированный кабинет, где могу иметь все нужное, чтобы читать, писать и заниматься с комфортом. Для приема гостей мне

     8) После Парижскаго мира (1856) граф Александр Иванович перенес останки отца своего из Измаила в Одессу, где они и были преданы земле на кладбище.

 

 

     10

нужна щеголеватая и хорошо освещенная гостинная, которая как-то сама по вечерам располагает к оживленному разговору. Ча­сто люди в иной гостинной весело проводят вечера, наслаждаются взаимным обществом и не примечают, как летит время; а по­мести тех же людей в скучную комнату, они станут зевать и думать только, как бы разойтиться. Часто праздник удается, бла­годаря помещению. Удобство почти всегда заменяет роскошь и великолепие. Мы жили в это время на Гороховой, в доме купца Соколова. Мы много принимали. Однажды вечером, кто-то заговорил у нас о домашнем спектакле. Слово за слово, и решено было играть у нас. Я согласился, хотя, за служебными занятиями по Министерству Финансов, мало имел свободнаго времени. Стали вы­бирать пьесы и остановились на двух: Fanchon   la   Vielleuse  и  Ricochets. Разобрали роли. Играли: жена моя, Датский посланник граф Блом, князь Федор Сергеевич Голицын, граф Шуазель, Мария Павловна Сумарокова, я и другие. Начались репетиции. Дом наш наполнился любителями, их родственниками и друзьями. Каж­дый день пошли обеды и вечера. Так продолжалось около двух месяцев. Наконец наступил великий день: двор и город к нам съехались. Государь, великий князь Михаил Павлович и великий герцог Мекленбургский изъявили желание быть на представлении. Позваны были и послы. Спектакль блистательно удался; все роли сошли прекрасно. Друэ, первая флейта в Европе, играл во время антрактов. У меня всего была одна большая зала, занятая сценою, которую мне доставил князь Тюфякин, тогдашний директор театров. Она была велика, так как играющих было много. Танцовать можно было и в гостинных; но требовалось место для ужина. Искусный машинист взялся очистить залу в полчаса, и в самом деле, точно по мановению волшебнаго жезла, едва успел спектакль кончиться, как снова отворились двери, и удивленным взорам пред­стала зала пустая, освеженная, со скамьями вокруг, с ярким освещением, с натертым паркетом и оркестром, подававшим сигнал к танцам. После танцев все общество снова перешло в гостинныя, где ужин был подан с такою же быстротою. Все были в восторге, и Английский посол сир С. Паджет не хотел верить глазам своим. Праздник вполне удался, и хотя ужин готовил известный Фуассен, главный повар графа Литты, и приготовил его на славу, однако я отделался двумя или тремя тыся­чами рублей.

     К многочисленным врагам графа Гурьева присоединился великий князь Константин Павлович, в то время уже преданный Полякам. Злоупотребляя влиянием своим на Государя, великий князь добился новаго выгоднаго для Польши тарифа, который положитель­но раззорял наших фабрикантов. Министр финансов горько жаловался; но Государь, убежденный словами брата, считал жалобы Гурьева преувеличенными. Представлялся легкий и уже испробован­ный способ узнать правду; следовало послать вернаго человека, чтобы на месте изучить состояние суконных и бумажных фабрик. Граф Гурьев предложил Государю отправить меня, и я поехал в Москву и село Иваново. Возвратившись, я доложил Государю о том что видел, и невыгодный для Русских тариф, тормозивший нашу торговлю с Востоком, а особенно с Китаем, был отменен. Indе Irае. Константин Павлович никогда не простил Гурь-

 

 

     11

еву столь открытаго противодействия. Преданный Государю до фана­тизма, Гурьев заметил с глубокою скорбию, что он теряет вы­сочайшее доверие и решился отказаться от Министерства Финансов, оставаясь по прежнему во главе Кабинета и Уделов. Место его занял Канкрин, бывший провиантмейстером во время последних войн, а потом занимавшийся окончательными разсчетами с Австрией. Рекомендовал его Аракчеев, личный враг Гурьева. Удаление последняго совпадало с эпохою самаго сильнаго влияния Аракчеева, которому удалось отстранить всех, кто только поль­зовался доверием Государя: князя Кочубея, князя А. Н. Голицына, графа Гурьева, князя П. М. Волконскаго и многих других. В кругу своих клевретов Аракчеев открыто хвастался, что выжил их.

    Канкрин был умен, таланты его были несомненны, теоретическия познания велики; но на мои глаза у него был недостаток, ничем не вознаградимый: он не любил России и всех Русских презирал. Что касается до того, как он управлял финансами, сужу только по результатам, которые определяются следующими цифрами. Когда он был назначен министром, в 1822 году, го­сударство платило ежегодно 30 миллионов процентов за долги, счи­тая погашение; он же оставил после себя 102 миллиона ежегоднаго платежа процентов и отменил погашение. При поступлении на новую должность, он хвастался тем, что вместе с женою имел 6,000 рублей доходу, а по смерти его оставалось 300,000 дохода. Граф Гурьев никогда бы не согласился ни произвесть, ни объ­являть банкротство; Канкрин же сделал и то и другое, объявив, что серебрянный рубль стоит 350 копеек, тогда как рубль стоял альпари. Граф Гурьев оставил на 600 миллионов бумажных рублей в обороте; бумаги эти отчасти выкупались 70 миллионами серебром, лежавшими в казначействе и представлявшими по тогдашнему курсу 245 миллионов рублей. Таким образом ассигнациями оставалось 355 миллионов. Гурьев, вполне Русский человек и страстно преданный Императору Александру Павловичу, боролся и благородно пал в неравной борьбе этой. Канкрин, родом из Ганау, не любивший ни России, ни Русских, которым он оказывал самое явное презрение, чтобы устоять на месте, выказывал притворное сопротивление Императору Николаю Павловичу, но всегда дело кончалось тем, что он уступал. Отсюда огромность оставленнаго им долга, отсюда непрестанное обирание Банков, Ломбардов и Приказов, так что вся масса положенных в них капиталов оставалась непокрытою. Один Чигиринский откуп приносил Канкрину, в продолжение 12 лет, 300,000 дохода. Откуп этот снова поступил в казну. Канкрин жил крайне экономно и мог накопить большия богатства безупречно, я и не желаю ви­нить его в этом отношении. Он был весьма незнатнаго рода; говорят, что он был по происхождению Еврей. С подчиненными он был крайне груб, критиковал и осуждал все сделанное его предместником, придираясь и к людям, и к учреждениям.

     Я не мог служить с Канкриным и просил об отставке. Го­сударь был так добр, что поручил князьям П. М. Волконскому и А. Н. Голицыну переговорить со мною и от его имени сказать, чтобы я не покидал министерства; но я остался при своем намерении и был переведен в Герольдию, что хотя и нельзя было на-

 

 

     12

звать немилостью, однакоже доказывало мало благоволения со сто­роны Государя 9). Это переходное положение продолжалось однако недолго. При первом моем свидании с Государем он стал со мною говорить с обычною своею благосклонностию и объявил мне, что вскоре намерен дать мне новое назначение. Последния слова его были: «Между нами теперь на живот и на смерть». Такия слова и к тому же произнесенныя таким Государем, каким был Александр Павлович, более чем когда либо привязали меня к нему. Через несколько дней Император поехал в Черновиц для свидания с императором Австрийским. Венский двор настаивал на возобновлении наших дипломатических сношений с Портою, прерванных после умерщвления патриарха Григория и Греков, которые пали вследствие Гетерийских возстаний. Чтобы угодить союзнику, Государь, не смотря на справедливое свое неудовольствие против Турок, согласился возобновить сношения с Константинополем и назначил меня туда посланником. Возвратясь в Петербург, Им­ператор повелел графам Каподистрии и Нессельроде узнать мое мнение относительно готовившегося мне назначения. Я им отвечал, что недавно еще дал обещание слепо исполнять волю Государя и что с готовностию подчиняюсь его приказаниям. Но Александр Павлович не удовольствовался этим милостивым поручением. Встретив жену мою, он спросил у нея, не чувствует ли она отвращения ехать со мною в эту страну чумы и везти туда детей. Он добавил, что лета их еще не требуют сериозных занятий, что они могут безпрепятственно провести там несколько времени, а что после он позаботится о приискании для меня другаго места, более удобнаго. Любезныя слова эти, преисполненныя отеческою заботливостию и произнесенныя тем обаятельным тоном, которым отличалась речь Государя, решили судьбу нашу. Я был назначен министром в Константинополь 10). Турки не исполняли условия, под которым Государь соглашался на мой отъезд, а именно не очи­щали княжеств от войск своих; поэтому меня задержали в Петербурге. Значительное содержание соединено было с новым моим званием. Но так как я не вступал еще в должность, то мне стыдно было им пользоваться, и я написал о том графу Нессельроде, объявляя ему, что я от содержания своего отказы­ваюсь. Государь соблаговолил оценить это и поручил вице-канц­леру сказать мне, что он в нем усматривает новое с моей стороны право на его ко мне благосклонность.

     1824—1825 год прошел в постоянном ожидании отъезда. Гре­ческое возстание занимало всю Европу. Мне переданы были все бу­маги относительно моей миссии, и Д. В. Д., советнику посольства, при предшественнике моем бароне Г. А. Строганове, поручено было дать мне все должныя объяснения. Д. был талантливый чело-

     9) 9-го Мая 1823 года граф Рибопьер получил брилиантовые знаки св. Анны 1-й степени, а 10-го Августа 1823 года уволен от должности управ­ляющего Банком. О назначении его в Герольдию в его формулярном списке не упоминается.

     10) 13-го Мая 1824 г. графа Рибопьера повелено считать в ведомстве Госу­дарственной Коллегии Иностранных Дел, а 15-го Августа того же года он назначен был чрезвычайным посланником и полномочным министром в Константинополь.

 

 

     13

век, но нрава несноснаго. Он поссорился с своим начальником, так что к нему более не являлся. Граф Нессельроде, предупредив меня о приезде Д., просил меня хорошо принять его. Я тем охотнее готов был это сделать, что кроме репутации крайне способнаго человека, которою он пользовался, я сам лично составил себе лестное о нем мнение, читая его записку о наших консульствах на Востоке. Наш разговор был самый интересный. Он вполне изучил вопрос и говорил как умный и опытный человек. Я просил его продолжать службу со мною и продолжать меня просвещать. Я с намерением употребил это выражение, не назначая впрочем ни дня, ни часа. Д. был очень доволен моим приемом и сказал вице-канцлеру: вот начальник, с которым охот­но можно служить. Торжество мое было однако кратковременно. Через несколько дней Д. снова приехал ко мне в ту минуту, когда я заперся с зубным врачем. Человек, к которому Д. обратился с требованием, чтобы о нем доложили, объявил, что теперь нельзя, но что зубной врач скоро уйдет. Я нигде и никого не жду, в гневе отвечал Д. и, надев шляпу в моем кабинете, вышел и более не возвращался. На другой день, гуляя по Невскому, я его встретил; но он прошел мимо, делая вид, что меня не видит. Когда я вернулся из Турции, он уже был министром юстиции. Его необыкновенно быстро выдвинули вперед. Мы не раз встречались, но до смерти, вскоре его постигшей, постоянно оста­вались незнакомыми друг другу.

     Смерть Императора Александра Павловича была общим горем. Мы узнали о ней в Невском монастыре, куда собрались, чтобы молиться о выздоровлении  любимаго Государя. Я туда поехал с графом Нессельроде. Церковь была полна народом. Среди молебствия вошел генерал Войнов, командовавший гвардейским корпусом. Он не вымолвил ни слова, и никто не обратился к нему с вопросом: мрачный и сокрушенный вид его слишком ясно говорил о постигшем всех несчастии. Пение было прервано, уныние наступило всеобщее. «Что делать?» спрашивали друг у друга. «Пойдемте во дворец». Мы туда отправились с Нессельроде. Входя в большую дворцовую церковь, я увидал великаго князя Николая Павловича, у котораго попросту часто бывал и который, равно как и великая княгиня Александра Феодоровна, удостоивали меня особенною милостию. Видя, что члены Государственнаго Совета подходят друг за другом к присяге, я подошел к Великому Князю и спросил, кому присягать. «Императору Константину», отвечал он и, заметив мое недоумение, повторил: «Императору Констан­тину», и, подвигая меня вперед к налою, добавил: «И ты, кого мы считаем лучшим нашим другом, должен идти первым». Таким образом я присягнул в первый и последний раз в жиз­ни, и именно тому Государю, который никогда не царствовал. Мне 72 года 11), и я уже на службе 57 лет; несмотря на это, по странному стечению обстоятельств, я только  этот раз присягал. Я был пожалован в офицеры при Екатерине II, четырех лет от роду, когда поступил я на действительную службу, то уже лет 10 или 11 считался на службе; присягают же только при получении чина. Назначенный флигель-адъютантом Павла Петровича, я три

       11) Следовательно, это писано в 1853 году.

 

 

     14

дня сряду дежурил, так как некому было меня сменить, а вскоре за этим, только что назначенный камергером, отправлен был в Вену. Год спустя, когда Павел I преобразовал двор свой и оставил при себе только четырех камергеров, я был причислен к Министерству Иностранных Дел с пожалованием в действительные статские советники ¹²). Но вслед за этим я уехал с посольством в Карлсбад и снова не мог присягнуть. При восшествии на престол Александра Павловича, я сидел в тюрьме. На волю я был выпущен еще больной, так что и тут нельзя было присягнуть. Мне бы следовало это сделать в 1818, когда я был произведен в тайные советники; но в это время, по слу­чаю возложенной на меня коммиссии, я был в отлучке, а когда я вернулся, было уже слишком поздно. Болезнь детей и отправка в Вену не дозволили мне присягнуть Николаю Павловичу. В действительные тайные советники я произведен был в Константинополе, в то время при мне не было священника, и некому было привести меня к присяге. Назначенный обер-шенком, а потом обер-камергером, я нашел, что не стоит присягать из-за пустых придворных званий. Я об этом докладывал Государю, и он одобрил мои отказы на неоднократные призывы со стороны министра юстиции. Наконец, во время кончины возлюбленнаго Им­ператора Николая Павловича, я находился в деревне, больной; ког­да же приехал в Петербург, все уже давно присягнули Импера­тору Александру ІІ-му.

     Вскоре после присяги Константину Павловичу, дети мои заболели скарлатиною; я принужден был запереться и, во всё продолжение междуцарствия, ни к кому не ездил, и никто ко мне не приезжал, за исключением графа Лаферонне ¹³) и генерала (впоследствии князя) Васильчикова, который однако, опасаясь за своих детей, назначал мне свидания по вечерам среди Литейной, на которой мы оба в то время жили. Через него узнавал я обо всем, что делалось, об отъезде великаго князя Михаила Павловича в Варша­ву, об отправке Федора Петровича Опочинина к великому князю Константину Павловичу, одним словом о борьбе между братьями, борьбе великодушной, но пагубной, последствия которой не должны бы были ускользнуть от прозорливости Николая Павловича. Он всегда говорил, и императрица Александра Феодоровна не раз под­тверждала, что он вовсе не думал царствовать. И в самом деле, он действовал так, как будто восшествие на престол было для него совершенною нечаянностию. Об актах данных на сохранение в Совет, Сенат и Успенский собор, Великий Князь узнал одно­временно с известием о кончине Александра Павловича. Государ­ственное благо должно бы было взять верх над влечением сердца. Влечение это было несомненно великодушно, но опасно для империи, остававшейся без признаннаго всеми Государя.

     Этою, единственною в летописях истории, борьбою между бра­тьями из за того, кому не царствовать, плохо понятою войсками и жителями Петербурга, воспользовались идеологи того времени, безум­но мечтавшие о невозможной конституции. Борьба эта подала повод

     ¹²) По формулярному списку, граф Рибопьер был переименован в д. с. с. уже при Александре.

      ¹³) Французскаго посла в Петербурге.

 

 

     15

к злосчастному возмущению, которое ясно выказало с одной сто­роны всю несостоятельность пяти или шести безумцев, считавших себя призванными преобразовать Россию, а с другой стороны все безстрашие и глубокую мудрость Николая Павловича, в то время еще мало знакомаго России. Если в самом деле, он не считал себя наследником престола, то тем более стяжал славы и похвал безстрашным поведением своим в те тяжкия минуты, когда жизнь его постоянно была в опасности. Он заслужил прозвание образованнаго Петра Великаго, которое дал ему в первый день его царствования граф Лаферонне. Вскоре он снова заслужил прозвание это только иным образом. Назначен был прием дипломати­ческому корпусу. Молодому Императору впервыя приходилось пуб­лично держать речь к представителям всех Европейских держав. Он, не приготавливаясь, произнес эту речь, в которой силь­но и ясно изобразил свой взгляд и ту политику, которой намерен был следовать. Выражения Императора возбудили восторг и благоговение во всех слушателях. Лаферонне приехал прямо ко мне с этой аудиенции. «Ну», воскликнул он, «у вас есть властелин. Какая речь, какое благородство, какое величие, и где до сих пор он скрывал все это»? Граф Лаферонне с этих пор сделался преданным Государю человеком, и Государь с своей сто­роны очень к нему благоволил. В разговорах со мною Николай Павлович не иначе называл его как наш друг. Когда граф Лаферонне, самый благородный, самый честный из людей, покинул службу, у него не было почти средств к жизни. Николай Павлович тайно помогал ему. По смерти графа, благодеяниями Го­сударя пользовалась вдова его; я имел счастие быть постоянно тайным посредником в этом деле.

     Хотя я отчасти пользовался благосклонностью великаго князя Константина Павловича и иногда даже бывал в числе приближенных к нему людей, тем не менее с грустью думал я о восшествии его на престол и чтобы не присутствовать при первых днях правления, от котораго не ожидал ничего добраго, я намекнул графу Нессельроду о желании моем ехать в Вену с известием о новом царствовании. Нессельроде, зная близкия мои отношения к великому князю Николаю Павловичу, рад был удалить меня на время от двора и поспешил передать новому Государю слова сказанныя мною в то время, когда речь шла о восшествии на престол цесаревича Константина. Докладывая об этом, граф Нес­сельроде указал на своевременность отправки в Вену, именно меня, только что назначеннаго министром в Константинополь, дабы я мог-бы (как говорил Нессельроде) переговорить с Венским кабинетом о нашей политике относительно Порты, в особенности же относительно Греков, которых мы должны были защищать. Вследствие этого решено было, что я поеду в Вену.

     Меня все еще задерживала дома скарлатина, переходившая от одного из моих четверых детей к другому. С Нессельродом свиделся я только раз в канцелярии его, и то к крайнему страху жены его 14); Государь однакоже призвал меня к себе. «Что ска­жешь?» воскликнул он, когда я вошел к нему. «Ты меня оставил бригадным генералом, а видишь теперь Императором». Он объ-

     14) Рожденной графине Гурьевой.

 

 

     16

явил мне о миссии моей в Вену, передал мне инструкции и добавил: «Не смешно-ли, что я тебе отдаю приказания!» До воцарения его мы оба занимали почти ровныя в служебной иерархии должности; к тому же, с согласия графа Гурьева, я ему подробно объяснял предпринимаемыя финансовыя операции и таким образом первый посвятил его в тайны этой важной отрасли государственная управления. В то время мы часто видались, и без нас с женою не бывало праздника или бала в Аничковом дворце. Мы часто втроем, Государь, Государыня и я, пивали чай и вели долгия беседы и таким образом Их Величества ко мне привязались силою при­вычки. Привычка для царей много значит. Я это испытал на себе. Сколько раз приходилось, вследствие зависти, сплетней и всяких мелких придворных интриг, видеть, как ко мне охладевали, как даже от меня отворачивались; но привычка брала свое, туча про­ходила, и я снова находил прежний благосклонный прием, прежнюю дружескую ласку.

     Я поехал в Вену извещать императора Франца о восшествии на престол Николая Павловича 15). Главною же целью моего по­сольства были Греческия дела. Кроме того Государь поручил мне разузнать под рукою, как себя держит в Вене посол наш Татищев, на счет котораго дошли до Государя неблагоприятные слухи. Жена посла, Юлия Александровна Татищева, родом Конопка, а по первому браку Безобразова, с которою я был близко знаком, прехитрая и претонкая штука, была в то время в Петер­бурге. Она опасалась, как бы я не занял места ея мужа, или же как бы не представил о нем чего либо неблагоприятнаго. Тати­щева явилась ко мне и всячески убеждала отказаться от предлагаемаго посольства, на которое, говорила она, меня назначили толь­ко с целью удалить от Государя. Разумеется, все свои опасения она сообщила мужу, что я сейчас же заметил, приехав в Вену. У городской заставы мне подана была записка от посла, в кото­рой он почтительно просил меня у него остановиться. Я однако почел нужным ехать прямо в гостинницу, но едва успел я за­нять номер, как вошел ко мне Татищев, всегда впрочем оказывавший мне радушие, и почти насильно перевез к себе, объявив, что, если я не приму его гостеприимства, вся Вена подумает, что мы на ножах. Я принужден был к нему переехать, и целый этаж занимаемаго им дома 16) отдан был в мое распоряжение. Я нашел в Вене много добрых знакомых, много старых друзей. Меня приняли самым радушным образом. Большею частию я находил уже детей тех, кого близко знавал во время перваго моего пребывания; но Вена отличается тем, что если раз попадешь в тамошнее общество, то на веки можно разсчитывать на добрую память и ласковый прием.

     Император принял меня самым благосклонным образом. Он оплакивал Александра Павловича, как лучшаго из друзей и сказал мне, что влияние на него покойнаго Государя было огромно и что он ему ни в чем не мог отказать. С восхищением он говорил мне о восшествии на престол новаго моего Государя. «Он себя прославил самоотвержением и твердостью», сказал мне им-

     15) 19 Декабря 1825 года.  

      16) Дворец князя Лихтенштейна на Герренгассе.

 

 

     17

ператор; «первые шаги его — настоящий триумф; они вполне оправ­дали представление мое о новом вашем Государе». Переходя к нашим сношениям с Портою, которыя (как ему было известно) мне поручено было возстановить, он припомнил, как он упрашивал Александра  Павловича помириться с Турками. «Они доб­рые люди», добавил он, «и ничего так не желают как жить с вами в ладу. Признайтесь, что желание подавить мятеж собственных подданных довольно понятно. Вам надо там поддерживать религиозные интересы, я это знаю; но не следует требовать невозможнаго от невежд и фанатиков. Точно также как и вы, я им сосед; у нас были и ссоры, и войны; но с тех пор как я царствую, мы живем с ними в мире и согласии, а когда слу­чается какой безпорядок на границе, то всегда мои люди винова­ты». Несколько раз говорил он мне про новаго моего Государя, прибавляя каждый раз, что он надеется найти в наследнике Александра наследника его правил и его к нему  дружбы;  потом, снова возвращаясь к влиянию, которое имел на него Александр Павлович, император Франц сказал: «Я не хотел отдавать Ио­нические острова Англичанам; я предвидел последствия, но он этого желал, он этого желал и заставил меня согласиться. Я никогда не прощу себе, что пропустил случай возстановить Мальтийский орден дарованием ему этих островов, которые кажутся создан­ными для защиты веры. Это было бы самым приличным вознаграждением ордену, в котором принимала участие вся Европа; но я был слаб и всегда буду это себе ставить в упрек». Я заметил, что жители Ионических островов исповедуют православную веру и что гросмейстеру Латинскаго вероисповедания было бы трудно там удержаться. «Но разве Англичане лучше?» отвечал император. Мне очень хотелось сказать, что эта сделка была промахом графа Каподистрии, который, по ненависти к Франции и ея правителю Бонапарту, со многими другими ослеплялся относительно Англии и лорда Кестельре; но мы находились в то время в самом тесном союзе с Англиею, и мне не было прилично выражать к ней недоверие и обнаруживать ошибки графа Каподистрии, Русскаго министра и моего друга. Государь приказал  мне еще оправдать Лебцельтерна 17), у котораго во время мятежа спрятался зять его князь Сергей Трубецкой, главный заговорщик. Я всячески просил императора не отзывать Лебцельтерна, но не мог выпросить ему прощения. Наконец, я сказал: «ему на голову упала черепица» (c'est une tuile qui lui est tombée sur la tête). «Согласен», возразил император Франц, «но я не люблю ушибленных». Этим разговор наш кончился.

     По выходе от императора, меня ввели к императорскому прин­цу. Фельдмаршал Бельгард, котораго я часто видал в том кружке, среди котораго вращался в Вене, был его дядькою. Он очень любезно принял меня и подвел к эрцгерцогу, который стоял под балдахином. Я ему передал письмо от Государя. Со времен Петра Великаго вошло в обычай, что каждый министр, акредитированный при императоре или присланный с чрезвычайной миссиею, привозит всегда письмо и к императорскому принцу.

     17) Граф Лебцельтерн, Австрийский посол в Петербурге, женат был на графине Лаваль, сестре княгини Трубецкой.

 

 

     18

Разговор с эрцгерцогом был довольно куриозен. Эрцгерцог: Как здоровье Императора? Я: Слава Богу. Государь поручил мне уверить в. в. в его к вам дружбе. Эрцгерцог: Я знаю, что все здесь вам очень рады, что вы долго здесь жили. Я: Я глубоко тронут сделанным мне приемом. Эрцгерцог: И вам приятно было встретить старых знакомых? Я: Я считаю это одним из лучших дней моей жизни. — После довольно долгой паузы, эрцгерцог опять спросил: как здоровье Императора? Слава Богу. Те же вопросы и те же ответы. Опять длиннейшая пауза, и эрцгерцог снова запел: как здоровье Государя?; я знаю, что все здесь вам рады и проч. и проч. Фельдмаршал Бельгард, видя, что принц из заученных вопросов выйти не может, потянул его за фалду мундира. Это был условленный знак. Эрцгерцог поклонился с улыбкою, ко­торая безпрестанно вытягивала рот его, и я удалился, невольно удивляясь такому наследнику императорскаго престола.

     Чтобы не возвращаться к тому же предмету, разскажу здесь же о другой аудиенции у того-же эрцгерцога, бывшаго уже королем Венгерским и женатым на принцессе Сардинской, которую я толь­ко мельком видел в Генуе, но которая много про меня слыхала от хорошаго моего знакомаго маркиза Гропалло, моего Сардинскаго товарища в Константинополе. Нас к королю и королеве Венгер­ским представлялось трое: князь Тюфякин, князь Щербатов и я. Как министр и действ. т. советник, я был старший. Поэтому я был впереди и, по Венскому этикету, сперва был представлен королеве, которая осыпала меня любезностями и довольно долго со мною раз­говаривала. Тем временем король, когда к нему подошел князь Тюфякин, выражал ему удовольствие снова его видеть. «Ваше ве­личество, я здесь в первый раз», отвечал князь. «Хотя я вас не видал», продолжал, не слушая, король, «с тех пор как имел удовольствие с вами познакомиться, однако часто о вас думал. Газеты были полны вами, и я с крайним интересом следил за вами в Турции и Греции, где вы так много сделали хорошаго». Ошеломленный такими комплиментами, князь Тюфякин толь­ко кланялся и бормотал, что он приехал не с Востока, а из Парижа. Приметив, наконец, свою ошибку, король отпустил князя Тюфякина и, обратившись к подходящему в это время князю Щербатову, слово в слово повторил ему все заученныя для меня изречения. Крайне застенчивый от природы, князь Щербатов сму­тился еще более князя Тюфякина и поспешил уступить мне место. Я подошел к королю, который, не теряя терпения, снова затянул сочиненныя для него графом Бельгардом фразы. Последний, однако, поспешил подать знак к отпуску и тем заключил комическую эту сцену. Мы вышли в соседнюю залу, где не могли удержаться от смеха, разсказывая друг другу подробности этой забавной аудиенции. И этот несчастный принц призван был управлять 20 разными народами! Можно ли удивляться революции, заключившей его царствование?

     Вена, которую я увидал еще позднее и которую всегда посещаю с особым удовольствием, уже далеко была не та, какою я знавал ее в моей молодости. Состояния уменьшились, частью вследствие долгов и безумных расходов, частью вследствие долгих и изнурительных войн. Говорили, что нравы стали строже, и один из старых моих друзей, увидав меня, воскликнул: «Все измени-

 

 

     19

лось, мой добрый Рибопьер; нет более любви, и от этого нет уже более веселья». Самым симпатичным явлением в обновленном Венском обществе была баронесса Генриета фон Лейкум, которая вскоре вышла за князя Метерниха, к великому отчаянию графини Мелании Зичи, за которою он ухаживал и на которой все же же­нился, в 3-ий раз, после смерти Генриетты. Мать сей последней была родом Венецианка и, говорят, готовилась к сцене. Ее принимали везде ради прелестной ея дочери. Татищев говорил, что молодая Лейкум казалась ему принцессою, которую украла Цыганка, но ко­торую узнают по высоким врожденным качествам.

     Метерних, коего знал я в юности, при начале дипломатиче­ской его карьеры, каждое утро беседовал со мною о Турецко-Греческом деле. Он заставлял меня читать кипу бумаг, писанных и им самим, и интернунцием, стараясь убедить меня в том, что он поддерживал политику нашего двора. «Наши архивы вам открыты», повторял он мне постоянно: «требуйте, чего хотите». Дело в том, что он страх боялся, как бы мы не начали воевать и советовал Порте исполнить все наши требования. Он в самом деле много способствовал решению Турции начать Аккерманския конференции, которыя я вел вместе с графом Воронцовым. (12 Фе­враля 1826 граф Рибопьер получил Австрийский орден Леополь­да 1-й степени).

     Возвратясь в Петербург, я застал там герцога Велингтона, котораго Английское министерство поспешило отправить к Государю, чтобы как нибудь пристать к нашей политике на Востоке, опасаясь как бы мы не стали действовать одни. Был заключен трактат с Англиею, и вскоре к трактату этому при­соединилась Франция. Порта решилась послать уполномоченных в Аккерман. Я с своей стороны туда отправился вместе с товарищем моим графом Воронцовым. Последствия наших конференций при­надлежат истории; она их записала, и я о них распространяться не буду. Скажу только, что Турки уступили всем нашим требованиям, и мне предписано было ехать в Константинополь, остана­вливаясь в Яссах и Бухаресте, чтобы ознакомиться с положением княжеств, которыя Турки, наконец, очистили. Занятие Тур­ками княжеств было одною из главных причин неудовольствия двора нашего.

     Во время перваго нашего пребывания в Одессе генерал Лехнер и жена его, с которыми мы познакомились в Петербурге, бывали у нас ежедневно, особенно г-жа Лехнер, которая часто приходила утром с работой и оставалась до вечера. По отъезде нашем, су­пружеское счастие этой парочки стало помрачаться. Барон Брунов начал ухаживать за генеральшей, а когда я возвратился в Одессу, раздраженный муж вызвал счастливаго своего соперника на поединок. Однако поединок был отложен, и речь пошла о раз­воде. В то время Австрийским консулом в Одессе был некто г. фон Том, очень умный и любезный человек, самаго лучшаго тона, принадлежавший отчасти к школе принца Де-Линя. У г-жи Лехнер был дурной Шведский выговор; она не могла произнести фамилии будущаго своего втораго супруга и звала его не Вrunоw, а рrunеаu (чернослив). Том уверял, что будущая баронесса читала библию и знает, что яблоко было плодом запрещенным; но она, как видно, не догадалась, что чернослив (рrunеаu) тоже недо-

 

 

     20

зволенный плод. Я не имел никаких причин прекратить знаком­ство с генералом Лехнером, но в тоже время не мог не прини­мать и Брунова, который был при мне секретарем. Я боялся скан­дала; но, заметив, что противники вовсе драться не хотят, поговорил сперва с одним, потом с другим, и мне удалось прими­рить их.

     Мне предписано было ехать в Константинополь без замедления. Меня до того торопили, что с фельдъегерями выслали посуду и ливреи. Я оставил семейство в Одессе и за два дня до Рожде­ства отправился в Кишинев. Отслушав обедню в Кишиневе, в самый день праздника я отправился далее. Молдавский михмандар встретил меня на границе княжества.

     Во время войны 1806 года, Польская грязь поразила Французов. Наполеон сказал даже, что он познакомился в Полъше с пя­тою стихией. Но что бы сказали Французы, если бы побывали в Молдавии и Валахии! Верховые, ехавшие по сторонам моей кареты, на каждом шагу должны были обчищать колёса, которыя от липкой грязи превращались в какую-то плотную массу, так что уже не могли вертеться, не смотря на усилия 17 лошадей, заложенных, по местному обычаю, в мою карету.

     Я принят был господарями со всеми церемониями и всею пыш­ностью древняго Византийскаго двора. Князья эти, подданные султана, были окружены разными сановниками, составлявшими некогда штат Византийских императоров. Я разыгрывал тут роль проконсула, пользовался всеми его правами, и все передо мною склонялось. Я старался положить конец кое-каким злоупотреблениям, но ни­кого не преследовал, хотя имел под рукою все средства остано­вить незаконныя действия как самой Порты, так и господарей. Безвкусная, чисто-восточная роскошь царствовала и в Яссах, и в Бухаресте. За обедом подавали безчисленное множество блюд и сластей; постели были великолепно украшены, а на подушках столько шитья, что я не мог их употреблять и всегда ложился на походную мою кровать. В Яссах я остановился у консула нашего. Я посетил господаря. Каждое утро у меня было нечто в роде придворнаго выхода; меня всячески честили и угощали, как в Турции всегда бывает с человеком, котораго боятся. То же самое повторялось и в Бухаресте, только еще с большим этикетом. Здесь я обратил особенное внимание на злоупотребления относи­тельно Сокотельников (?) и Цыган, которых притесняли госпо­дари, по своему произволу, заменявшему закон.

     Михмандар Высокой Порты выехал ко мне на встречу в Бухарест и был моим проводником до Константинополя. Я с большим трудом переехал через Балканы. Стояла зима и чтобы объехать те места, где еще свирепствовала чумная зараза, мне пришлось следовать по той дороге, по которой ехал некогда по­койный дядя мой князь М. И. Кутузов. Огромные муканы пере­возили мебель мою с одного ночлега на другой, так что там, где я останавливался, я находил покойное, чистое и теплое помещение. Михмандар брал контрибуцию со всех соседних деревень, и я везде находил провизию в изобилии. Чтобы оказать мне более чести, за каретою моею поставили Турка, который безпрестанно бил в маленький барабанчик, величиною с тарелку, издававший глухой и заунывный звук. Вместе с ним флейтщик раздирал

 

 

     21

мне уши. Я долее двух дней не мог вынести этой муки и просил, чтобы меня от этого избавили. Болгары во множестве шли вокруг кареты и при малейшем качании ее поддерживали. Свита моя была очень многочисленна. Было много верховых лошадей и более 300 в упряжке. Я смело могу сказать, что, переехав Бал­каны в Январе месяце, гораздо более заслужил титул Забалканскаго, нежели Дибич, перешедший горы по местам более доступным, в самое благоприятное время года, с пионерами и инженерами, не встречая ни единаго врага.

     Я подъехал прямо ко дворцу в Буюкдере, вид котораго очарователен. Двор окружен высокою стеною, разделен на четверо­угольники, покрытые самою роскошною зеленью и украшенные Бенгальскими розанами. Розаны эти, безпрестанно цветущие, возвы­шаются в виде пирамид и достигают до вершины самого дворца. Я никогда не прощу себе, что не вел подробнаго дневника во время пребывания моего в Константинополе. Но мне решительно не доставало времени. День целый проходил в непрестанных и разнообразных занятиях. Сношения с Портою, частые переговоры с рейс-еффендием и другими Турецкими министрами, сношения с товарищами, особенно с неуживчивым, нервным и недоверчивым Канингом 18), который ссорился со всеми кроме меня, переписка с министерством, донесения двору, сношения с консулами в княжествах, дела коммерческой моей канцелярии, управление почтою, драго­манами, словом, у меня было под начальством до 80 чиновников, из которых ни один не оставался праздным. Напротив, один из них, Берг, был уже слишком деятелен: он безпрестанно хлопотал, был крайне нескромен, все выбалтывал, иногда прилыгал и часто меня компрометировал. Я принужден был про­сить, чтоб его отозвали, что вскоре и последовало; но из-за этого вышла для меня неприятная история с Дибичем, котораго он был агентом. Хотя Бергу строжайшим образом приказано было представлять мне все рапорты к Дибичу, однако он их безпрестанно от меня скрывал, опасаясь моих обличений, которыя могли разом ниспровергнуть все хитросплетение его лжи.

     Как только я приехал в Константинополь, то потребовал аудиенции у каймакама, исполнявшаго в то время должность великаго визиря. Аудиенция моя у султана была назначена дня через три, но одно происшествие едва не отложило ее на неопределенное время. Греческий купеческий корабль пришел в Цареградскую гавань, под Русским флагом, что еще, до Греческаго возстания, вошло в обычай. Турецкия власти признали судно не только Греческим, но даже узнали в нем один из тех пиратских кораблей, которые в то время свободно грабили по морям. Без дальнейших церемоний, не доложив о том мне, корабль схватили среди белаго дня и, в виду всего Царяграда, сорвали флаг. Как скоро это дошло

     18) Сир Стратфорд Канинг, ныне лорд Стратфорд де Редклиф. Состоял министром в Константинополе в 1825 — 1829 годах. Был чрезвычайным комиссаром в Греции в 1830 — 1832 годах. В 1833 году назначен посланником в Петербург, но император Николай Павлович отклонил это предложение, чего Канинг никогда не простил Государю. В 1842 году этот дипломат снова назначен был в Константинополь, где оставался до 1858 года.

 

 

     22

до моего сведения, я приказал первому драгоману настойчиво про­тестовать против такого оскорбительнаго для нашего флага поступка и требовать немедленнаго удовлетворения. Турецкие министры, силь­ные своим правом, так как в самом деле корабль этот был Греческий и на нем никого кроме Греков не было, отказывались принять во внимание мои требования и ограничивались ответами. Я решил с самаго начала заявить Порте, что всякая обида нашему флагу и малейшее неуважение ко мне будут строго наказаны. Я объявил, что почту себя удовлетворенным только в том случае, если среди белаго дня корабль приведут именно на то место, где его схватили, и если, в присутствии Турецких властей, снова повесят флаг, при чем должны быть отданы воинския почести. Толь­ко после всего этого я соглашался войти в ближайшее разсмотрение дела.

     Между тем время шло вперед, и наступил канун дня, в ко­торый назначена была моя аудиенция у султана. Рейс-эффенди сделал последнюю попытку, обещая мне строгой разбор дела, после представления моего султану; но я объявил, что до тех пор, пока честь нашего флага не возстановлена, я не явлюсь к его величе­ству и что Турецкие министры могут объяснить как им угодно своему повелителю отказ мой от аудиенции (для которой, между прочим, султан уже переехал из Чераган-киоска в Сераль). Тогда ко мне подослали Прусскаго министра барона Мильтица, в надежде меня умилостивить. Я принял советы этого дипломата так, что на веки отбил у него охоту к подобному посредничеству. Наконец, решились довести до султана о возникшем между Портою и мною пререкании и о решении моем явиться на аудиенцию не ина­че как после полной сатисфакции. Султан не был еще тогда со мною знаком; быть может, по чувству справедливости, а быть может из страха наделать лишняго шуму, он объявил министрам, что они напрасно отказали мне в сатисфакции и что, до принятая каких либо мер, им следовало обратиться ко мне, который один имел право решить дело. Корабль был немедленно возвращен на место, флаг повесили в присутствии чиновника визариата, воинския почести отданы; одним словом, все произошло так, как я того требовал.

     Я был представлен султану, который принял меня довольно холодно; но я узнал впоследствии, что он остался очень доволен тем что я к нему явился с шляпою в руках. Французы с намерением всегда являлись в шляпах. Первый драгоман спросил меня, зачем я без шляпы. Я отвечал, что являюсь перед султаном точно также, как перед моим Государем, который именно приказал мне оказывать Турецкому властителю такия же почести, как и ему самому. Это был первый шаг мой к милостям его величества. Вслед за этим началась история кавасов. В былое время, янычары составляли гвардию иностранных дипломатов, а когда янычары были уничтожены, Порта предложила послам заменить их кавасами. Послы не дали решительнаго ответа; они усло­вились между собою дождаться моего приезда и положиться на мое решение. Драгоман Порты, предложив мне в телохранители кава­сов, сообщил в тоже время, что Французский и Английский послы решились сообразоваться в этом деле с моим решением. Я поспешил заявить, что, не сомневаясь в благосклонности султана

 

 

     23

и в желании его воздать должный почет представителю Государя Императора, приму не только кавасов, но и всякаго, кого ему будет благоугодно назначить мне в телохранители. Ответ этот, разом уничтожавший затруднение, которым Канинг уже собрался было воспользоваться, крайне приятен был султану. Мало по малу я вошел к нему в милость и легко достигал всего о чем просил: я спас многих Греков, освободил много узников; одним словом, все шло прекрасно, кроме только Греческаго дела. Но здесь переговоры вел я к несчастию не один, а вместе с Французским и Английским товарищами моими, которые более завидовали моим успехам, чем желали счастливаго окончания общаго дела. Интернунций и барон Мильтиц мне тоже вовсе не помогали. Впрочем это был такой вопрос, который мог быть решен только войною, и война эта не замедлила вспыхнуть.

     В то время как я по целым дням сидел у себя в кабинете и работал, гостиная жены моей была почти постоянно полна посети­телями. Там собиралось самое приятное общество. Французский посол граф Гильмино с семейством бывал у нас очень часто, две дочери его были и красивы, и любезны. Министр Нидерланд­ский Цюйлен-Ван-Нивельд, жена его и шурин бывали почти каждый  вечер. Барон Мильтиц не выходил от нас. Из се­кретарей мы особенно часто видали гг. Беньо, Варена, Роже и кое-кого из Англичан, но начальник их редко показывался и не иначе как на конференциях; Гильмино говорил о нем, что он принадлежал к самым необщежительным животным изо всего населения Британских островов. Русское посольство было самое многолюдное и по составу своему превосходило все другия. Старик Фонтон, советник посольства, был и ученый, и любезный человек. При нем находились дочери и внучки; племянники его Антон Фонтон, барон Рикман, Берг, большой разскащик, граф Александр Толстой, граф Иван Замойский, Михаил Аполонович Волков, Гурьев, Франкини с женою и пр. и пр.

     Наваринское дело раздражило султана до того, что он задумал было без объявления войны нас всех умертвить в возмездие за уничтожение Турецкаго флота. Он призвал к себе Джейюма, произведеннаго в полковники из простаго бимбаши, за то что пер­вый выстрелил против возмутившихся на Атмейдане Янычар. Кара-Джейюм просил только дать ему время привести полк свой, да еще полк одного товарища, стоявшие гарнизоном в Понтегранде и Понтепиколо, и он, несомненно, не дрогнув, нас всех бы истребил, если бы испуганные Хозрев-паша и великий визирь не остановили дела. Трудно себе представить, до какой степени было фанатизировано в это время Турецкое население: все взялись за оружие, и воинственные клики слышались повсюду. Между тем мы спокойно жили в Буюкдере и обедали, как вдруг докладывают, что приехал г. Де ла Рю, адъютант генерала Гильмино, и что ему непременно нужно переговорить со мною. Я принял его, и он мне объявил, что все мои товарищи умоляют меня приехать к ним в Перу и условиться о мерах, которыя следует принять в та­кое опасное время. Я велел оседлать лошадей и поскакал в Пе­ру. Сперва я заехал к Канингу и застал его дрожащим от страха. Он умолял меня помочь ему и говорил, что боится, что его убьют. Я его успокоил, сколько мог, и сообщил объяснение,

 

 

     24

которое имел с драгоманом Порты Эзрал-эффенди, который, го­воря о Наваринской битве, осмелился мне грозить семибашенным замком. «Скажите тем, кто вас послал», отвечал я, «что вре­мена подобных нарушений народнаго права прошли безвозвратно, что я никому не советую переступать мой порог, что я вооружу всех своих и буду защищаться до последней капли крови, и что если кто осмелится посягнуть на мою жизнь или даже на мою сво­боду, камня на камне не останется в Константинополе: Государь и Россия сумеют отомстить за это». Лице драгомана, после этих слов, от страха сделалось смешно до крайности. — Мы решили с Английским и Французским послом, что пора уезжать. Порта противилась моему отъезду и отказала мне в паспортах. Я под рукою известил рейс-эффендия, что пройду через Дарданелы на двух транспортах, данных мне в распоряжение Государем Императором. Появление этих судов, которые, входя в Босфор, приняли вид торговых кораблей, произвело сильное впечатление в Цареграде. Я сел на корабль со всем семейством и частью свиты, и 5 Декабря (1827) мы подняли якорь.

     Мы принуждены были провести ночь в Родосто и только что оста­новились, как ко мне прибыл Греческий капитан из Таганрога, прося дозволения следовать за мною с своим кораблем, носившим название: «Ваня Рибопьер». Корабль этот был нагружен пшеницею, и капитан хотел его спасти от задержания, которое Порта уже начинала приводить в исполнение. Напрасно я выражал ему сожаление о том, что он так поздно ко мне обратился и представлял, что, объявив только о проходе двух кораблей, я не мог явиться в Дарданелы с тремя суднами. Он настаивал на своем. Тогда я ему сказал, что так как Дарданелы незапер­ты, то пусть идет на собственный страх. Капитан вернулся в Константинополь и до восхода солнца уже стоял возле нашего кораб­ля. Рано утром, 6-го Декабря, мы подняли якорь. В то время как мы подошли к замкам, с Азиатских батарей стали стрелять. Я сейчас же понял, что это сигнал и приказал лечь в дрейф; но Турки стали между тем стрелять ядрами, и одно ядро упало около самаго корабля. Жена и дети мои стояли на палубе, офицеры схватили их и свели в каюты. Я велел спустить шлюбку и отправил Рикмана с одним из моих драгоманов Кирико потребо­вать объяснения. Турки выехали в лодке к ним на встречу и объявили, что они стреляли по третьему кораблю, так как имели предписание пропустить только два судна. «Несчастные!» воскликнул Кирико. «Что вы наделали? На третьем корабле и сидит сам министр; вам дали знать о двух кораблях. которые его сопро­вождают, его же корабль и без того всюду свободно проходит». «Мы не хорошо поняли», отвечали Турки, «проходите; только не жалуйтесь». Едва вышли мы из пролива, как все стали стрелять, чтобы сразу отпраздновать имянины Государя и наше освобождение. На другой день и на том же месте, ядром с той же ба­тареи, убита была несчастная Гречанка, спасавшаяся на Греческом корабле.

     В Архипелаге нас встретил сильный противный ветер, и наше плавание до острова Сиры было утомительное. Тут мы случайно и счастливо напали на капитана Хрущева. Он на «Константине» был отправлен адмиралом графом Гейденом отыскивать меня,

 

 

     25

На этом фрегате однакоже мы не были счастливее, и противные ветры страшно качали нас. Мы зашли в Корфу, где лорд-коммисар генерал Адамс обязательно предложил нам гостеприимство. Мы проночевали ночи три в залах замка и присутствовали на великолепном бале. Канинг с женою несколькими днями опередил нас в Корфу, он очень обрадовался, увидав меня: вечно всех подозревающий, он вообразил, что после его отъезда и разрыва с Портою, я остался в Константинополе и снова завел с Турками переговоры во вред Франции и Англии.

     По утрам я осматривал Корфу, везде народ окружал меня, следовал за мною и, на сколько смел, выказывал постоянное и сильное сочувствие. Как легко было, если б того захотели, под­нять Ионийцев против деспотическаго и притеснительнаго правления Англичан! Последние так хорошо знали про ненависть к ним местных жителей, что все пушки их направлены были против внутренности острова. Ни один Корфиот, а они все страстно любят охоту, не смел держать у себя ружье. Все оружие хранилось в арсенале и выдавалось только на определенное время, с непременным условием сказать, куда идешь. Остров Корфу некогда славился торговлею маслом и изюмом, известным под названием коринки.

     Мы снова пустились в путь, но сильный ветер останавливал наше плавание. Внезапно поднялась бора, страшнейшая буря, кото­рая, в продолжение 36 часов, держала нас в опасности. Мы ук­рылись в Катаро, где фрегат наш стал исправлять свои повреждения. При виде Русскаго флага, Черногорцы вообразили, что мы пришли к ним на подмогу. Они отправили ко мне депутацию, ко­торую я принял как можно лучше и приказал Хрущову выдать им пороху, в котором они сильно нуждались. Наконец, после долгаго плавания, мы прибыли в Триест. Я там застал двух курьеров, которые давно уже меня ожидали и которые, вследствие распространившагося слуха, уверены были, что я погиб. В самом деле, мы были в большой опасности: мы плыли по воле ветра, и нас чуть не бросило на Манфредонския скалы. Позднее узнал я из сочинения Смита, что опасность наша была не так велика как воображали, вследствие феномена, пораждаемаго борою. Имя это происходит от борея или же просто от Славянскаго слова буря. Бо­ра нагоняет воду на Итальянский берег, скалы отбрасывают напирающия волны, и от этого возвратнаго движения образуется течение, которое расширяется по мере продолжительности боры. Течение это увлекло наш фрегат и заставило его обогнуть Манфредонский мыс и скалы, далеко выдающияся в море. Подходя к Триесту, я дал себе слово никогда, уже более не садиться на корабль; но каково было мое отчаяние, когда, раскрыв депеши, я прочел предписание возвратиться в Грецию, чтобы открыть конференции с моими дву­мя товарищами. К счастию, депеши последняго курьера дозволили мне конференции эти вести в Италии.

     Очистив карантин в отдельном доме, приготовленном для нас по приказанию князя Меттерниха, со всем возможным комфортом, мы отправились через Венецию во Флоренцию, а оттуда в Гатаиолу, великолепную виллу маркизы Монтекатини, где я поместил семью свою, а свита моя заняла соседнюю виллу Бурломаки. Я отправил Гурьева и Жерве подкараулить Гильмино и Канинга, помчавшихся каждый в свое отечество за приказаниями,

 

 

     26

    Находясь в Триесте, я познакомился с графинею Липона, не­когда Неаполитанскою королевою, составившею себе фамилию из анаграммы Неаполя. Я всегда ненавидел все семейство Бонапартов и вовсе не намерен был знакомиться с этим остатком самозваннаго величия; но мне нужны были кареты, чтобы спокойно продолжать путь. Мне объявили, что экс-величество продает два дорожных экипажа. Я послал их осмотреть и, узнав цену, решился купить. Французский дворянин, исполнявший при графине Липона должность гофмаршала или шталмейстера, привез кареты в гостинницу и получил деньги. Он мне сообщил по поручению экс-королевы, что она желает меня видеть и, узнав о скором нашем отъезде, просит к себе на другой же день. Я отправился и не скрою, что час разговора совершенно уничтожил мои предубеждения: графиня была вполне прилична, привлекательна, остроумна, даже издали не затронула прошлаго, изъявила глубокое уважение к Александру и Николаю Павловичам и во все время разговора произнесла только одно слово, хотя и незначущее, но обличавшее грустныя воспоминания. Она купила дом, построенный графом Григорием Кириловичем Разумовским. Я похвалил его. Она отвечала: «Это был единственный дом, который мне понра­вился; когда кто долго жил в Италии, тот невольно привыкает к большим и высоким комнатам». Она приказала положить в одну из карет великолепныя издания, посвященные Наполеону, мужу ея Мюрату и ей самой, с прекрасными гравюрами в богатых переплетах, при чем велела сказать, что это для моих детей, которыя верно скучают в Триесте. Она сама повторила мне любезную эту фразу, добавив, что была бы счастлива содействовать развлечению детей моих. Я ее от души поблагодарил, но уезжая возвратил, с выражениями полной благодарности, присланныя ею книги: мне не подобало принимать такие дорогие подарки от вдовы Мюрата. Уверяют, что она некогда была в связи с князем Меттернихом во время его посольства в Париже, и это, быть может, было причиною пребывания ея в Австрийских владениях, запертых для всех других Бонапартов. Королева Каро­лина Мюрат всегда была прилична, даже в любовных связях своих, тогда как сестра ея Полина отличалась, наоборот, на­глостью, но красоты была замечательной. Муж ея, князь Боргезе, котораго я потом хорошо знавал во Флоренции, показывал мне ея портреты, но скрывал через чур знаменитую статую, которую делали по ея приказанию в хорошо отопленной комнате 19). Первая жена Иеронима Бонапарта 20), рожденная Патерсон, была еще очень

     19) Знаменитая статуя Кановы Vеnus Viсtriх, находящаяся теперь в казино виллы Боргезе в Риме. Статуя эта, которую Канова лепил с на­туры, довольно обнажена. Кто-то изъявил принцессе Полине удивление, как она могла в таком легком костюме сидеть или, вернее, лежать перед Кановою. «Ничего», отвечала княгиня Боргезе, «комната была хорошо на­топлена».

     20) Бывший король Вестфальский, Иероним Бонапарт, младший из братьев Наполеона, был двоеженец. Он женился в 1803 г. в Америке, без дозволения брата, на Елизе Патерсон, дочери Балтиморскаго негоцианта. Наполеон не дозволил жене брата высадиться в Голландии, расторг брак и женил Иеронима вторично в 1807 г. на приннессе Екатерине Виртем-

 

 

    27

красива, когда я с нею познакомился. Она разсказала мне, чтобы дать понятие о красоте ея невестки, следующее. Полина давала обед и, так как в тот же вечер был большой бал в Тюлъерийском дворце, пошла одеваться. Одни только самые приближенные остались ея дожидаться в гостинной, и каждый выхвалял кто лицо, кто талью, кто грацию хозяйки дома. Один из присутствующих заметил, что совершенства на земле нет, и что поэтому у По­лины должен быть какой нибудь недостаток. Общество хочет отыскать этот недостаток. Является Полина во всем блеске бальнаго туалета. Все на нее глядят, и когда она удалилась, самый строгий критик заметил, что, быть может, ухо ея могло бы быть меньше. «И в этом я не была убеждена», добавила г-жа Бонапарт. Надо заметить, что сия последняя сама была необыкновенно красива и очень походила на Полину, в чем по скромности ни­когда не хотела признаться.

     Из семейства Наполеонова я также познакомился с Иеронимом Бонапартом, женатым на принцессе Виртембергской и с г-жею Гортензиею, которая в ту пору называлась герцогинею Де-Сен-Лё. Я посетил экс-короля Вестфальскаго не ради его, а ради его жены, которая была двоюродною сестрою Государя. Хотя она была кривобока, но очень напоминала лицем, голосом и царственным видом достоинства и благосклонности императрицу Марию Феодоровну. Нас приняли с самою любезною предупредительностью, и даже в нашу честь был дан бал. Тут я увидал г-жу Гор­тензию, которая нас к себе пригласила. Она еще танцовала как было в моде при Наполеоне, безпрестанно и высоко припрыгивая и весьма некрасиво развевая свои юбки. Иероним во все время бала носил шляпу под мышкою. Все на этом бале были поражены сходством жены моей с императрицею Жозефиною, чего мы дотоле не подозревали. Мы поехали с визитом к Королеве Гортензии, которая любезно спела нам, совершенно Французским голосом, сочиненные ею романсы. Ее польстило то, что мы их почти все знали наизусть, и она пела их по мере того, как я произносил первыя слова. Она показала, нам много вещей принадлежавших Наполеону и матери ея; она хранила их как святыню.

     Все это относится впрочем до вторичнаго пребывания моего в Италии; ибо после перваго я покинул Гатаиолу и сел на корабль в Анконе. Проезжая через Марку, я полюбопытствовал заехать в Лоретто и видел знаменитую хижину Богоматери, чудотворно перенесенную Ангелами. Паперть церкви изрыта усердными бого­мольцами. Сама хижина настоящая Русская изба. Знаменитая сокро­вищница, после пребывания Французов, крайне оскудела; самая замечательная вещь в то время была жемчужная нить, пожертво­ванная принцессою Виртембергскою, сестрою князя Адама Чарторыжскаго.

бергской, дочери перваго короля Виртембергскаго и родной племяннице импе­ратрицы Марии Феодоровны. В 1805 году родился в Англии сын от брака принца Иеронима. Сын этот, носящий название Иеронима Патерсон-Бонапарта (без титула), в 1861 году (по смерти отца) начал процесс против принца Наполеона, сына принцессы Екатерины. Право Патерсона великолепно защищал знаменитый Берье; но дело было проиграно во всех инстанциях, и первый брак окончательно объявлен недействительным.

 

 

     28

     Пловучий конгресс наш в Греции продолжался более шести месяцев. Это было для меня время тяжкаго труда. Англия отказыва­лась от собственнаго творения, а Канинг всячески старался сузить границы бедной Греции, дабы она не могла развить свои морския силы. Он при каждом удобном случае придирался к графу Капо­дистрии, всячески досаждал ему, возбуждал врагов порядка и делал президенту безпрестанныя затруднения. Я вполне убежден, что рука убийцы, поразившаго Каподистрию, была вооружена аген­тами этой ненавистной Англии ²¹). Единственным отдохновением, единственным удовольствием, среди этих грустных пререкательств, были часы, проводимые мною с президентом, который всякий вечер, как скоро оканчивались его занятия, приходил ко мне, к отчаянию Канинга, столь же завистливаго, как и подозрительнаго. Когда наши конференции окончились, и участь Греции решалась на Лондонской конференции, я отправился в Неаполь, выдержав карантин на острове Мальте. Так как у нас шла вой­на с Турками, то Дарданелы были объявлены в блокаде. Канинг бесился и утверждал, что Английское адмиралтейство признало бло­каду невозможною, и что невозможность эта вполне была доказана адмиралом Колингвудом. Тем не менее наш адмирал Рикорд отлично повел дело и, строго наблюдая за блокадою, не поссорился ни с Французами, ни с Англичанами, которые, быть может, только того и желали.

     В то время как я был в Греции, мне представили человека, который в 1771 году поджег Турецкий флот при Чесме. Я записал его имя и подробно описал его наружность в записной книжке, которую, к сожалению, затерял.

     Все что относится до войны и до политики, или вошло уже в об­ласть истории, или хранится еще под спудом в наших архивах. Не буду об этом говорить. К чему теперь послужат разсказы о том, как я противился роковому снисхождению двора нашего к Англии, — снисхождению, которое охладило к нам прочие кабинеты и только на время отдалило неминуемыя последствия слепой нена­висти Англии к России?

     В Неаполе я застал великую княгиню Елену Павловну. Кра­сота, ум и прелесть ея достигли в это время полнаго развития. Я поехал в Рим за женою и детьми и, по отъезде великой княгини, мы поселились в великолепном палацце Патерно ²²).

 

                                                                                                                     *

     Второе пребывание мое в Константинополе было для меня рядом успехов и торжеств. Султан, вполне оценивший примирительный нрав мой, захотел принять меня частным образом, как добраго знакомаго, что было неслыханным делом. Он принял меня в Давуд-паланке, большой казарме, в которой для него было устроено отдельное помещение. Условлено было, что я явлюсь с одним только драгоманом Франкини для секретнаго совещания, что также было чем-то совершенно новым. Султан, никогда не бы-

     ²¹) См. в Р. Архиве 1869 года разсказ о гибели графа Каподистрии, принадлежащий его адъютанту, Русскому гвардейцу Райке. Подозрения на Англичан в этом разсказе прямо не высказаны.

      ²²) 8-го Ноября 1826 г. графу Рибопьеру пожалована табакерка с портретом Государя, а 2-го Октября 1827 г. орден св. Александра Невскаго.

 

 

     29

вавший наедине с двумя иностранцами, очень был смущен, когда я явился. Голос его дрожал, и он с трудом находил слова. Наконец, он мне сказал, что был уверен в дружбе к нему Государя и что лучшим тому доказательством было мое возвращение, что он не раз сожалел о том, что не последовал моим советам, и что если бы он в ту пору лучше знал меня, то многих несчастий не случилось бы. Я застал его одного, сидящаго на углу дивана, в залах блистательной Порты то же место, по праву, занимал великий визирь. — Султан мало помалу пришел в себя и обратился ко мне с распросами о моем здоровье, о моем семействе, о моем путешествии. Я ему разсказал, как я едва не погиб, уезжая из Константинополя. «Бог сохранял вас», заметил он, «чтобы теснее укрепить дружбу, которая отныне соединит оба наши государства». Сказав это, он вынул из-под подушки футляр. «Я знаю», сказал он, «что вы Русские гордецы и подарков не принимаете; но то, что я вам предлагаю, вовсе не подарок: это только вещица, которую я вас прошу принять на память об удовольствии, мною ощущаемом от того, что вижу вас снова при мне». В футляре была великолепная табакерка, осыпанная крупными бриллиантами. Мне не было ни малейшей при­чины, да и ни малейшаго желания, отказаться от подарка, так лю­безно предложеннаго. Я его принял, выразил ему всю свою благо­дарность и решился на веки сохранить табакерку, как дорогое для меня воспоминание.

     С этого дня Порта постоянно выказывала мне знаки почтитель­ности, доверия и предупредительности. Без ведома товарищей я до­бился признания Греции, как независимаго государства в границах, так скряжнически сжатых Лондонскою конференциею, но я уговорился с Турецкими министрами, что признание это будет оффициально даровано в присутствии других послов, тщеславие которых я хотел пощадить: таким образом они могли думать, что приняли участие в успехе переговоров, которые между тем я вел совершенно один, пользуясь, это правда, дарованным мне позволением сбавить военную контрибуцию, которая была наложена Андрианопольским трактатом. Таким образом мне еще раз уда­лось применить к делу постоянное мое правило: побеждать не тор­жествуя.

     Такая же удача была мне и в Сербских делах: я добился возвращения тех округов, которые захвачены были Турками во время войны и похода Чернаго Георгия, а также признания административ­ной независимости Сербии, под управлением князя Милоша, с не­значительной ежегодной данью. Сербская депутация, состоявшая при мне во все время этих переговоров, добилась с своей стороны от рейс-эффенди (правда, заплатив ему, но все же главным образом ради моего покровительства) права чана, т. е. дозволения иметь ко­локола в Белграде, что Туркам было особенно ненавистно и до тех пор строго запрещалось. За труды мои, мне от князя Мило­ша предложено было сто тысяч дукатов. Разумеется, я от них отказался, но принял шаль, присланную князем жене, о чем впрочем доложил Государю. Года три или четыре по отъезде моем из Константинополя, когда я был уже в Берлине, я получил от нашего министерства присланный мне князем Милошем,

 

 

     30

в знак благодарности всей Сербии, золотой кубок, украшенный алмазами.

    Русский дворец в Буюкдере будто нарочно устроен для праздников. В нем я устроил однажды пир горой, о котором в свое время немало говорили.

     В Цареграде существует своеобразный способ приглашения: просят г. посла или г. посланника с его нациею. От этого каж­дый член дипломатическаго корпуса является во главе целой тол­пы народа, в числе которой находятся и первые негоцианты. По­сольство наше было самое значительное, так как в нем насчи­тывалось от 70 до 80 чиновников; Австрия, Англия, Франция, Пруссия, Сардиния, словом, все другия государства, представили тоже свой сильный контингент. Султан Махмуд, весьма ко мне в то время благоволивший, дозволил Туркам быть на празднике, и некоторые из них, с Хозрев-пашою во главе, явились на мой зов. Таким образом набралось более 400 человек обоего пола. Танцевали в большой зале; в других приемных играли в кар­ты. Ужин в 400 кувертов был сервирован на терассе, под драпировкою, художественно набросанною на Итальянския пинны, из которых четыре макушками своими прикрывали огромное про­странство, составлявшее середину пиршества. Пили сперва за здравие Государя, потом султана и наконец всех государей, пред­ставители которых были на лице. Пили много, чтобы подать бла­гой пример Туркам, которые впрочем без малейших просьб следовали общему примеру. Я велел осветить весь сад, а на го­ре, у подошвы которой оканчивается терасса посольскаго дома, го­рели шифры Николая и Махмуда. В то время, как я поднял бокал за здравие Государя, сноп бесчисленных ракет поднялся на воздух и ярко осветил всю окрестность. В Константинополе ни­чего подобнаго не видали, и даже Европейцы удивлялись.

     Султану страх захотелось поглядеть, как веселятся христиане; он инкогнито подъехал в маленьком каике и велел пристать к лестнице моего дворца. Он отправил ко мне своего довереннаго секретаря, вместе с ним приехавшаго, объявить мне, что он наслаждается праздником, но настоятельно требует, чтобы я не подал виду о его присутствии. Я через посланнаго предложил угощение и просил о дозволении к нему явиться; но он очень лю­безно отклонил то и другое, ссылаясь на народные предразсудки.

     Так как праздник он видел только издали, то ему захотелось самому учредить что нибудь подобное, вследствие чего в серале произошла следующая потешная сцена. «Я хочу дать праздник», сказал султан своим приближенным, «и пригласить весь дипломатический корпус. Сколько их всех?» — «Человек сто», отвечал Хозрев. — «Прекрасно; принять их хорошо и хорошенько накормить». «Для этого», заметил Хозрев, «нам необходимо много вещей, которых нет». — «Чего же именно?» — «Вопервых серебряной посуды». — «Сейчас заказать. Вызвать ко мне моего ювелира; я сам с ним поговорю». Опрометью побежали за ювелиром Армянином Бохозом. Тот является и падает ниц перед падишахом, который заказывает ему серебряную посуду. «На сколько персон»? — «На сто». «По какому образцу? — «Рибопьер даст свое серебро на фасон».— «Когда должно быть все готово?» — «Через 15 дней». Армянин дрожа отвечал, что это решительно невозможно. Султан относительно всего

 

 

     31

был грубейший невежда, но он не лишен был разсудка, и ему растолковали, что серебряную посуду на сто человек невозможно сделать в такое короткое время. Он отказался на время от это­го намерения, но праздник не выходил из его головы Распросив подробно, что для этого было необходимо, он отправил ко мне своего адъютанта Ахмет-бея, чтобы просить у меня взаймы все что нужно было для исполнения его замысла. Я был очень рад угодить ему и отправил на место, где предполагалось дать праздник, мо­его дворецкаго, главнаго моего повара, главнаго буфетчика, шестерых оффициантов, 12 лакеев в полной ливрее, всякаго рода прислужников, столы, посуду, хрусталь, фарфор, одним словом все, точь в точь будто я сам был амфитрионом. Праздник был дан на Азиатском берегу, в виду Принцевых островов, и удался великолепно. Под тенью столетних платанов устроена была танцевальная зала. Огромныя ветви деревьев образовали свод; к ним прикрепили великолепную драпировку, покрывавшую большое пространство, на котором наслали паркет и которое об­меблировали поевропейски. Диваны, фонтаны, стулья, игорные столы наполняли эту импровизованную залу, куда собрались приглашенные. Обед был подан в великолепной палатке, испещренной золотом и разноцветным шитьем. Я нашел в ней весь мой дом и все мое хозяйство. За стол сели по старшинству предъявления своих кредитивов, и около меня сидела супруга адмирала Рикорда, которая приглашена была по моему настоянию. Она была первая дама, которая когда-либо получала приглашение от султана. Рейс-эффенди заметил мне за столом, что всякий раз, как султану подают тарелку, он думает, что получает от меня записку, так как на тарелках виден герб мой: Турки, не умея читать ни на каком иностранном языке, не принимают что-либо писанное без печати писавшаго. Обед был отличный. Главный мой повар служил прежде у князя Талейрана; дворецкаго я привез из Неапо­ля. К середине обеда явился внезапно сам султан. Он одет был в казацкий кафтан, фиолетоваго цвета, а на голове его была феска, украшенная бриллиантовым пером. Никогда султану не случалось видеть столько христиан вместе, и сначала он ви­димо оробел. Вошед с той стороны, где сидели Французский и Английский послы, он что-то пробормотал, и сейчас-же, увидав меня, подошел прямо ко мне и сказал, что очень рад видеть у себя всех друзей своих, достомус; потом, садясь между мною и г-жею Рикорд, он сказал ей: шеф кельдин, софа келъдин, т. е. добро пожаловать (несмотря на то, что адмирал, супруг ея, около года держал Дарданелы в блокаде). Потом, увидав на запасных столах приготовленные десертные куверты, с разложенным на них хлебом, он пожелал узнать, с какою целью они были приготовлены. Находя обед наш уже и так крайне долгим, он удивлялся, что собираются снова начинать его. Турки вообще мало едят и хотя им подают много блюд, но они от каждаго берут только по щепотке, так что весь обед про­должается самое короткое время. К тому же они собираются для еды только на даче и то во время Байрама; обыкновенно же Турок обедает один; жены и дети никогда не садятся за стол. Султан скоро уехал. После обеда общество вышло на морской берег. Здесь, на большой площади, танцовали медведи, и акробаты выде-

 

 

     32

лывали разные фокусы. Это единственное театральное зрелище мусульман. Замечательно, что на другой же день все вещи мои были мне возвращены и что все было в полной целости: не сломали ни одной тарелки, не разбили ни единаго стакана. Султан великолепно вознаградил мою прислугу, кроме больших денежных сумм, щедро розданных, дворецкий, главный повар и главный буфетчик получили прекрасныя кашемировыя шали. Султан, дозволив своим приближенным навещать меня и у меня обедать, увидев сво­ими глазами это множество блюд, самый вид которых был для него совершенною новостью, а главное с трудом отводя глаза от бутылок и графинов со всякаго рода винами, полюбопытствовал всего этого попробовать. Ахмет-бей, любимый его адъютант, вышедший впоследствии в чины и предавший Турецкий флот Махмету-Али, по просту у меня бывал и, сказать мимоходом, очень был полезен, служа посредником в сношениях моих с Махмудом и его доверенным секретарем. Однажды он ко мне приехал и сказал на ухо, что султан очень хочет позавтракать поевропейски и что с этою целью он отправится на Принцевы острова, куда иногда ездит, чтобы ухаживать за Греческими да­мами. Ахмет попросил у меня несколько приготовленных блюд и краснаго вина, которое сам у меня пил.

     Я поспешил исполнить эту просьбу и заказал повару мо­ему Блуди 3 или 4 блюда и к этому присоединил полдюжины лучшаго моего вина; все это было старательно уложено и снесено в каик Ахмета. Султан был в восторге от моего угощения и так часто стал обращаться ко мне с подобными же требованиями, что вскоре весь мой запас краснаго вина вышел. Султан Махмуд, котораго в Европе считают злым и кровожадным тираном, был в сущности добрейший человек. Я знаю много по­дробностей о частной его жизни от Грека, слуги его довереннаго секретаря. Секретарь этот, Сиркиатиль-эффенди, воспитанный в серале, вместе с своим властелином, был к нему очень близок и имел на него большое влияние. Слуга его часто прислуживал Махмуду и видал его ежедневно. Он уверял меня, что сул­тан был терпелив, кроток и ровнаго нрава. Махмуд желал добра, но не знал как приняться за дело. Заключенный в серале до восшествия на престол, он собственно выучился только писать и немало хвастал впоследствии своею каллиграфиии1ею. Впрочем султан Селим III, сверженный с престола возмутившимися яныча­рами и влачивший, в то время как двоюродный брат его Мустафа ІV царствовал, грустную жизнь в серале, занялся несколько молодым Махмудом. Байактар, паша Рущукский, преданный Селиму, задумал во главе армии освободить его и снова возвести на престол. Но Селим и Мустафа были умерщвлены, а сам Бай­актар, чтобы не погибнуть от рук янычар, заперся в башню и взорвал себя на воздух. Таким образом престол опустел, и, по Турецкому закону, его должен был занять второй сын Абдул-Гамида, Махмуд II, как старейший из Османлийских принцев. Когда за ним пришли, чтобы облечь его в знаки верховной власти, его не могли найти и долго искали по сералю; наконец кто-то отрыл его в груде ковров, куда он спрятался, думая, что его хотят убить. Безпрестанные мятежи, убийства, которых он был свидетелем, а главное советы султана Селима, его товарища в тюрьме и несчастии, заставили новаго султана глубоко призаду-

 

 

     33

маться и убедили его в том, что дикий разгул янычар несовместим с его собственною властью и независимостью. Он решился отделаться от этого безпокойнаго войска; но, не чувствуя себя еще твердым на престоле, скрыл свое намерение и отложил исполнение его до более удобнаго времени. Он взялся за старый проэкт султана Селима и начал образовывать регулярныя войска низама. Это подало знак к новому возстанию янычар. Махмуд обра­тился к своим верным подданным. Мусульмане толпами стека­лись под знамя Магомета, и так как уничтожение янычар было необходимым условием не только сохранения власти, но даже жиз­ни, то он решился разом покончить с ними. Янычары бежали в свою казарму. Казарму атаковали и их там уничтожили: очень многих убили, некоторые разбежались по разным областям империи, где запрещено было даже называть их по имени. Султану предстоял выбор между собственною погибелью и уничтожением неукротимаго войска. Он не задумался и хорошо сделал. Это был первый шаг по той стезе реформ и образований, по коей мечтал идти Махмуд, следуя примеру Петра Великаго, котораго осмелил­ся взять себе в образец. Это-то строгое, но необходимое решение распространило по Европе славу свирепости, которой Махмуд соб­ственно вовсе не заслуживал.

     Махмуд очень ко мне привязался и при всяком случае выказывал мне свое расположение. Однажды он велел мне сказать, что верхом проедет мимо дома моего в Буюкдере и что надеется меня там встретить. Разумеется, я ждал его, и в то время как я стоял на набережной, обыкновенном гуляньи всех жителей Буюкдере, он подъехал ко мне и громко сказал: «Рибопьер достум», т. е. наш друг, и благосклонно мне поклонился. Достому, наш друг, это выражение, употребляемое во всяком оффициальном разговоре, между Турецкими и иностранными министрами, но достум, мой друг, вышедшее из августейших уст султана, раз­далось по всему Цареграду и было объясняемо как знак отмен­ной милости. Как часто, получив ноту от кого нибудь из послов, султан тайно давал мне ее прочитывать, спрашивая моего совета как отвечать. Когда получено было известие о Французской революции 1830 года, султан не захотел признать новое правительство и велел мне сказать, что он не прежде на это решится, как если я ему присоветую; и в самом деле, султан это сделал только тогда, когда получил известие о решении на этот счет Государя Императора. Султан имел ко мне самое большое доверие. Раз он дозволил секретарю Сардинскаго посольства снять с себя портрет: художник был весьма плох, но прибли­женные султана хвалили работу. «Вы ничего не смыслите», ска­зал Махмуд: «снесите портрет к Рибопьеру, и пускай он скажет свое мнение». Впрочем, трудно было портрету удасться: сул­тан требовал то, чтобы глаза были побольше, то, нос был бы покороче, то, чтобы лицо было румянее и т. д. Султан сперва был замечательно бледен; но со временем, вследствие неумереннаго употребления вина, лицо его покрылось сильным румянцем ²³).

     ²³) О султане Махмуде и всей его обстановке читатели могут найти по­дробности в изданном нами сочинении Н. Н. Муравьева-Карскаго: «Русские на Босфоре». П. Б.

 

 

     34

     Сфинксы, украшающие пристань перед Академиею Художеств, мои дети. Я ими горжусь и разскажу их историю. Я только что вернулся к своему посту, после Адрианопольскаго мира, когда ко мне явился молодой офицер, по фамилии Муравьев. Он счастливо совершил последнюю кампанию и желал посетить святыя места, во исполнение обета, даннаго им, как видно, в минуту опасно­сти. Я его снабдил паспортом, тескере и рекомендательными письмами к нашим консульским агентам в Египте. Он сейчас же уехал и в Александрии встретил одного господина, еще до войны добивавшагося вице-консульскаго места. Желая заслужить мое благорасположение, господин этот сообщил Муравьеву о сфинксе, привезенном из Фив в Александрию и от Французскаго консула Дарлетти перешедшем в руки к Английскому кон­сулу. Оказалось однако, что ни тот, ни другой еще окончательно не покупали его; вероятно консулы ожидали привоза другаго сфинк­са, оставшагося в Фивах. Будущий вице-консул прислал мне рисунок и предлагал купить сфинксов. Мне приятно было пред­ложить Государю Императору такую редкую вещь, и с следующим же курьером я написал о сфинксах. Никогда предложение не было скорее принято. Государь был просвещенным ценителем искусств и немедленно приказал мне купить сфинксов, а деньги за них взять из положенной на Турков контрибуции. Я поспешил окончить дело и получил сфинксы за 60,000 франков. Их нагрузили на два купеческих корабля, которые, за поздним временем года, принуждены были пристать в Голландии, где дожда­лись весны. Государь велел поставить их на Васильевском остро­ву, у пристани, против Академии Художеств. А. Н. Оленин, бывший в ту пору директором Академии, приказал вырезать под каждым из сфинксов несчастныя надписи: Сии огромные сфинксы и пр. Все над этим смеялись, но из деликатности Государь оставил надписи, покуда жив был Оленин; только после его смерти

они были стерты.

 

                                                                                                                    ***

      Здесь собственно прерывается автобиография графа А. И. Рибопьера. Дальнейшия отрывочныя заметки, как мы уже упомянули выше, представляют мало интереса и относятся почти исключительно до последних годов его жизни.

      22-го Сентября 1829 г. граф Рибопьер получил алмазные знаки ордена св. Александра Невскаго, а 30-го Апреля 1830 года, «во внимание к неусыпным трудам и к отличному благоразумию, с каковым содействовал он счастливому окончанию переговоров с министерством Турецким о независимости Греции», произведен в действительные тайные советники. 23-го Октября 1830 г. он отозван был из Константинополя, а в следующем году назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром при Прусском и Меклембургском дворах. В Берлине граф Рибопьер, как и везде, держал себя с большим тактом, ревниво ограждая до­стоинство России. Он жил открытым домом. В записной его книжке встречаем следующее описание одного из его пиров:

     В Берлине я однажды дал праздник, очень удавшийся. Госу­дарь приехал к королю со всем семейством. Вообразили, что путешествие это связано с намерением избрать невесту для Госу­даря Наследника. Это привлекло в Берлин все Германские дворы. Приехали: король Виртембергский с двумя дочерьми, наследный

 

 

     35

принц Баварский, о котором поговаривали для великой княжны Ольги Николаевны (уверяют будто тетка его, теперешняя короле­ва Прусская, не желала того; впрочем, Государь вовсе не желал этой свадьбы, не взлюбив принца), король Саксонский, король и ко­ролева Гановерские, великий герцог Ольденбургский, великий герцог и герцогиня Мекленбург-Шверинские, в. герцог и в. герцогиня Мекленбург-Стрелицкие, герцог Брауншвейгский, в. герцог Веймарский, два принца Сольмс, сыновья королевы Гановерской, принц Август Виртембергский, состоявший на Прусской службе, Прусский королевский дом, наш императорский дом, принц и принцесса Нидерландские и пр. и пр. Обыкновенно, когда Государь или кто из императорской фамилии приезжал в Берлин, я давал в честь их праздник. Хотя на этот раз Государь мне ничего не говорил; но я узнал, что он на это расчитывает и потому просил назначить день. На дворе посольства я велел выстроить огромную залу. Я занимал лучший дом в Берлине, но мне нужно было место, так как я должен был пригласить более 400 персон, а у меня в то время жили граф А. Ф. Орлов, граф Нессельроде со свитою, граф Бенкендорф со свитою же, князь Трубецкой, да еще моя кузина графиня Потемкина. Зала, выстроенная и убранная обойщиком Гильтелем, возбудила удивление всего общества. В ней были накрыты 3 стола, один в 50 кувертов для королей, королев и царственных особ; другой в 60 для дипломатическаго кор­пуса, и 3-й для придворных всех этих величеств и высочеств; 250 кувертов были сервированы в нижнем этаже, в разных комнатах для остальнаго общества. После обеда начался бал и продолжался до поздней ночи. Младшая дочь моя одна помогала мне принимать гостей и отлично исполнила свое дело. Государыня, что­бы изъявить благодарность, прислала ей из Петербурга браслет с шифром. Государь, котораго я проводил до улицы, где собра­лась толпа народа, меня 3 или 4 раза поцеловал, и тем выразил свое удовольствие. Праздник этот стоил мне 12,000 дукатов. Распространился слух, будто Государь подарил мне 50,000 рублей ассигн. в виде возмещения издержек. Это сущая ложь. Вопервых, я денег этих никогда бы не принял; а во вторых не имел даже случая от них отказаться, так как никто не думал мне их предложить. Наоборот, обыкновенно в таких случаях приня­то, что Государь дарит своему министру табакерку с портретом; я же получил только благодарность и похвалу. Праздник этот чуть было не отложили. Утром получено было известие, что «Ни­колай», пароход, ходивший между Петербургом и Любеком, сгорел и что пассажиры едва спаслись. Князь П. А. Вяземский привез это известие. Государь сейчас же отправил своего флигель-адъютанта князя Васильчикова с большою суммою денег, чтобы помочь Русским, находившимся на пароходе.

     6-го Декабря 1838 года граф Рибопьер был назначен членом Государственнаго Совета с оставлением впредъ до высочайшаго повеления при занимаемой им должности. 25-го Марта 1839 г. он был отозван из Берлина, при чем пожалован кавалером ордена св. Владимира 1-й степени. 16-го Августа 1841 года он назначен был обер-шенком, 6-го Декабря 1844 г. повелено ему быть обер-камергером, а 3-го Апреля 1849 года, в Москве, во время освящения новаго Кремлевскаго дворца, пожалованы ему знаки ордена св. Андрея Первозваннаго. «Я служил покойному Государю»,

 

 

      36

говорит граф Рибопьер в другой заметке, «второю и правдою и откро­венно могу добавить, что служил не без успеха. Тем не менее меня от Государя отдалили. Император Николай Павлович как будто не желал меня видеть при дворе, а только терпеливо сносил мое присутствие. Правда, речь моя, как мне по крайней мере казалось, была ему не противна, и он всегда, благодаря неизменной ко мне милости Императрицы Александры Феодоровны, принимал меня не только благосклонно, но даже с отличием: тем не менее со времени возвращения моего из Берлина, Государь уже ни разу не дал мне случая быть полезным, я же с своей стороны был слишком горд, чтобы чего либо просить». С первых дней возвращения в Петербург, граф Александр Иванович стал одним из самых приближенных лиц при дворе. Он почти ежедневно бывал у Государыни Алек­сандры Феодоровны и по вечерам вслух читал ей. На это он был мастер. Вращаясь безпрестанно в придворном кругу, граф Рибопьер оста­вался вполне чужд всяким интригам, сплетням и наушничеству; когда представлялся случай, он готов был замолвить доброе слово за всякаго, кто в нем нуждался. В день коронации ныне царствующего Государя Им­ператора, 26-го Августа 1856 года, граф Рибопьер возведен был в графское Российской Империи достоинство, одновременно с Федором Федоровичем Бергом, Сергеем Павловичем Сумароковым и Василием Дмитриевичем Олсуфьевым. 17-го Апреля 1862 года пожалованы были ему алмаз­ные знаки ордена св. Апостола Андрея. Это была последняя монаршая ми­лость, им полученная.

     В Мае 1865 года, среди грустных приготовлений к погребению в Бозе почившаго Государя Наследника Цесаревича, граф Александр Иванович внезапно заболел возвратною горячкою. Болезнь продолжалась с небольшим сутки, и 24-го Мая 1865 года графа Рибопьера не стало. Он погребен на Ново-Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

     От брака с Екатериною Михайловною Потемкиною († 1872) у графа Александра Ивановича родилось два сына: Михаил, умерший в малолетстве, и граф Иван Александрович, и четыре дочери: Аглая Александровна († 1842 году) за бароном Зенденом, Гессенским уроженцем; Софья Алек­сандровна за генерал-адъютантом графом Васильем Павловичем Голенищевым-Кутузовым († 1873); Мария Александровна за г. Брасье-де-Сен-Симон, Прусским посланником в Константинополе и Татьяна Александ­ровна за гофмейстером князем Н. Б. Юсуповым. Граф Иван Александрович († 1871 г.) служил гофмейстером, женат был на княжне Софье Васильевне Трубецкой. У них сын граф Юрий Иванович и четыре до­чери: графиня Софья Ивановна за бароном Будбергом, графиня Александра Ивановна, графиня Ольга Ивановна и графиня NN. Ивановна.

                                                                                                                                                    Александр Васильчиков.

       Село Коралово. Ноябрь 1876.