Рибопьер А.И. Записки графа Александра Ивановича Рибопьера / Предисл. и примеч. А.А. Васильчикова // Русский архив, 1877. – Кн. 1. – Вып. 4. – С. 460-506.

 

Оцифровка и редакция текста – Ирина Ремизова.

 

 

                                    Записки графа Александра Ивановича Рибопьера.

 

                                                                                                         ПРЕДИСЛОВИЕ.

     Давно ли, кажется, в Петербургских и Московских гостинных (было время, когда таковыя существовали и в первопрестольной столице) встречались бодрые старики, живо помнившие славные дни Екатерины. Старики эти как-то особенно выдавались вперед; в них были отменная сановитость, уменье держать себя, и сановитость эту они невыразимо приятно соеди­няли с утонченною учтивостью и крайнею благосклонностию к молодому поколению. На них словно еще светился отблеск Екатеринина величия. Они знавали великую нашу Царицу в последнюю, самую темную, пору ея жизни, и тем не менее с каким восторгом вспоминали они про эту пору! Они любили разсказывать, и было им что разсказывать. Екатерининские орлы с великими качествами своими и крупными пороками представлялись в разсказах этих такими исполинами, что совестно становилось глядеть на измель­чавшее новое поколение, с его незначительными достоинствами и мелочными побуждениями. Как сон промчалось каких-нибудь 20 лет, и не только уже нет современников Екатерины, но и самыя гостинныя, где догорала вечерняя заря их, затворились на веки.

     Одним из последних живых памятников Екатерининской эпохи был обер-камергер граф Александр Иванович Рибопьер, скончавшийся 24 Мая 1865 года. Всякий, кто бывал лет 14 тому назад в Петербургском обществе, помнит этого сановитаго, изящнаго и любезнаго стар­ца, бодро одолевавшаго свое осьмидесятилетие и внезапно, почти без болезни, угасшаго. Как забыть его живыя речи, острые анекдоты, восторжен­ную хвалу великой Царице? Граф Рибопьер был в полном смысле то, что в блестящую эпоху Парижских салонов называлось un саusеur. И в самом деле, бывало не наслушаешься разсказов его, и по мере того, как перед воображением проходили последние годы прошлаго столетия, не чувствовалось, как летело время. Граф Рибопьер был типом изящнаго мар­киза; в нем живы были все старинныя предания учтивости и утонченно­сти, и странное дело, под этою Французскою наружностью сильно билось чисто-Русское сердце, чутко относившееся ко всему родному; с этих уст, так красиво закруглявших Французския фразы, потоком струилась живая Русская речь, искрившаяся всею красою родных пословиц и поговорок. Этот щеголеватый тип Версальскаго царедворца горячо любил родину; его постоянно тянуло из-за границы и с роскошных придворных праздников в созданное и украшенное им Новое Село (Смоленской губернии, Вяземскаго уезда), где он не только бывал почти каждое лето, но неред-

 

 

     461

ко проводил и зиму. Граф Рибопьер был вполне придворным человеком, но в лучшем значении этого слова. В его преданности государям слышалось то врожденное каждому Русскому чувство, котораго не пошатнут никакия чуждыя нам учения и идеи; но преданность его была вполне трезвая: он глубоко почитал начало власти, но не ослеплялся в отношении к орудиям ея. Преданность его не имела ничего рабскаго, лакейскаго; он чтил Царя и любил его, как любит Русский, т. е. не забывая ни­когда собственнаго достоинства. Он не льстил в глаза, но и не поносил за глазами. Среди блеска дипломатических приемов, до которых он был охотник, среди светской разсеянности и придворной болтовни, он оставался вполне чужд тому политическому нигилизму, который так распространился в позднейшее время в высших сферах нашего общества. Он верил в призвание России, и для него благо России, честь ея не были пустыми словами. С графом А. И. Рибопьером связаны лучшия воспоминания моего детства. Он был искренним другом отца моего; ни одно облако не отуманило их 58 летних близких отношений. Они познакомились в Петербургском све­те, а сошлись и подружились в Вене, где вместе жили у посла графа Разумовскаго, служа в его канцелярии и вместе вращаясь в блестящем Венском обществе. В то время в Вене была мода на прозвища. Отец мой был высок ростом; Рибопьер, в то время, подле отца казался мальчиком; их сейчас же прозвали m-r Legrand и chevalier Lepetit или же le pe­tit chevalier. Legrand и Lepetit знала вся Вена. Известная в ту пору умом своим, Наталья Кириловна Загряжская, дочь гетмана Разумовскаго и тетка моего отца, говаривала про Рибопьера: «розовый мальчик, ветер причесал». Когда, в сороковых годах, отец мой переехал на житье в Москву, гр. Рибопьер почти ежегодно посещал его проездом в свое Новое Село. Он по неделям гостил у нас и часто вечерами разсказывал мне про славные дни Екатерины. Кое-что я записал со слов его, к сожалению весь­ма немногое. Его часто уговаривали, чтобы он вел Записки. «Меня преследуют просьбами писать Мемуары», говорит он в записной своей книжке. «Множество причин препятствует этому. Главное то, что мне постоян­но приходилось бы говорить о себе. Правда, я всю жизнь провел при дворе, на своем веку занимал не одну должность, но никогда не играл я первен­ствующей роли, никогда не решал и даже не руководил делами первой важ­ности. На каждом шагу в моих Записках встречались бы выражения: «я видел, я слышал, я был, я сказал». Спрашивается: кого может это интере­совать?» Не смотря на это, несомненно, что граф Рибопьер не раз прини­мался за дело, но каждый раз, или вернее почти каждый раз, уничтожал написанное, будучи им недоволен. «У меня была толстая тетрадь», гово­рит он в другой заметке, «полная биографий, мною составленных. Составлял я их с безпристрастием. Писал я только то, что мне подсказы­вали сущая правда и свежая еще память. Года четыре тому назад, тетрадь эта попалась мне под руку, я ее стал перелистывать и бросил в огонь; а то она, пожалуй, попалась бы кому либо в руки, и стали бы говорить: «какой этот Рибопьер злющий». Впрочем кое-что из Записок его сохранилось. Когда двор, в первый раз по восшествии на престол ныне царствующего Государя Императора, прибыл в Москву, граф Рибопьер поспешил туда из Новаго Села и безпрестанно бывал у Их Величеств. «Однажды, в Александрии,

 

 

     462

имел я неосторожность разсказать Императрице Александре Феодоровне и сестре ея принцессе Луизе Нидерландской, что после неоднократных попыток писать Мемуары и частаго уничтожения мною написаннаго, у меня все таки остались необделанныя заметки, которых никто, ниже жена моя, не видала и не увидит» ¹). Государыня долго просила Рибопьера прочесть ей что нибудь из этих заметок; он отнекивался. Наконец, нашлась у него ста­рая тетрадь, привезенная из деревни для записывания счетов, в ней запи­саны были кое-какие анекдоты; он прочел их Государыне, и чтение имело полный успех. Находившаяся в ту пору в Москве великая княгиня Еле­на Павловна, следившая за каждою умственною новинкою, потребовала повторения у себя этого чтения. Куда девались эти наброски, мне неизвестно. Говорят, что в Новом Селе хранится или вернее хранилось (так как с кончиною графа это поместье опустело) много интересных бумаг. У старшей дочери его граф. Софьи Александровны Голенищевой-Кутузовой сбере­жены две переплетенныя тетради в четвертку. В одной из них встречаем мы сперва анекдоты про Екатерину, характеристику ея и Павла I; потом мало по малу Записки, если их так назвать можно, переходят в автобиографию. Во второй тетради необделанные наброски и заметки, в ко­торых прошлое спутано с настоящим и факты интересные внесены среди всяких мелких и незанимательных, да к тому же совершенно новейших придворных сплетен. Вообще, как видно, тетради эти велись в последнее десятилетие жизни графа. Хронологическая нить часто прерывается: то он забегает вперед, то снова вспоминает кое-что старое и возвращается назад. Графиня Кутузова, ценя глубокую мою привязанность к памяти отца ея, доверила мне драгоценныя для нея тетради. Оне писаны пофранцузски, прекрасным и простым слогом. Читая их, так и слышишь голос и речь графа Рибопьера. Издавать их в том виде, в каком они написаны, нет возможности; со всем тем в Записках этих много интереснаго, и жаль было бы оставлять их в неизвестности. Мы начали с того, что пе­ревели их на Русский язык, строго придерживаясь духу подлинника, ничего не изменяя, но кое-что выпуская. Потом мы возстановили исторический порядок, дополняя при этом содержание первой тетради выписками из второй; относительно исторического интереса все вошло в состав настоящей автобиографии. Сделать это было нетрудно: с одной стороны я уже и преж­де коротко знаком был с жизнию графа, к тому же у меня на подмогу была под рукою 50 летняя переписка его с отцем моим (1804—1854); с дру­гой стороны Александр Иванович писал, как Французы говорят, à bâtоns rоmрus, отдельными параграфами, которые легко было переставлять. Но мы ни единаго слова не изменили, ни единаго не добавили. Только при сравнивании Записок с старою моею записною книжкою, оказалось, что у меня, со слов графа записаны два или три им забытых анекдота: я позволил себе внести их в текст. Занимаясь в настоящее время второю частью Истории семейства Разумовских ²), которую надеюсь вскоре представить на суд читателей, я разбирал недавно огромный и крайне-интересный архив свет­лейшего князя Андрея Кирилловича Разумовскаго, и между многими письмами,

     ¹) Из приведенной выше записной книжки.

      ²) Первая часть помещена в „Осмнадцатом Веке", книга 2-я.

 

 

     463

которыя составят приложение к труду моему, нашел два письма от графа А. И. Рибопьера; они тоже присоединены мною к его автобиографии.

 

                                                                                                                      *

     Касательно происхождения графа Рибопьера составилась у нас басня, полу­чившая почти право гражданства. Странная вещь: у нас мало чем дорожат, все забывают, не сохраняют преданий, и вдруг ни с того ни с сего пустая сплетня расходится по всей России, и все ей дают веру. Разсказывают, будто отцом графа Александра Ивановича был Француз-парикмахер, Пьер Рибо, очень красивый собою; будто он приглянулся фрейлине Бибиковой, что будто когда о том догадалась мать ея, вдова знаменитаго Алек­сандра Ильича Бибикова, то оставалось только скорее обвенчать молодых любовников, переменивших, при совершении брака, плебейскую фамилию Ribеаu на более звучную Ribеаuрiеrrе: стоило только переместить буквы!

     Все это пошлая выдумка. Отца Александра Ивановича звали Иваном, а не Петром, писался он не Ribеаuрiеrrе, а Ribаuрiеrrе, был не Француз, а Швейцарец, и на родине оставил многочисленных родственников, которые за­нимали почетное положение и потомки которых существуют и теперь ³). Наконец, младшая ветвь Рибопьеров поныне процветает в Швейцарии и вполне признает родство свое с Русскими однофамильцами 4).

      ³) Многие из них мне лично знакомы.

       4) Семейство Рибопьеров принадлежит к древнейшему дворянству. В Эльзасе, меж­ду Кольмаром и Шельстадтом, в бывшем департаменте верхняго Рейна, находится хорошенький и промышленный городок, Рибовилье (Ribаuvillé, понeмецки Rарроltsweiler). Над городом, на горах, видны развалины трех феодальных замков: Гирсберг, Сант-Ульрих или Большой Рибопьер (grаndе Ribаuрiеrrе, понeмецки Grоss-Rарроltstein) и Высокий Рибопьер (Наutе Ribаuрiеrrе). Известный ученый Шёпфлин говорит, что в XII веке ленное владение Рибопьер перешло в руки Швабскаго уроженца Эгельгольфа фон-Урселинген, который стал называться Рибопьером или Раппольтштейном. Таково историческое начало рода Рибопьеров; но они им не довольствовались, и предание, существо­вавшее в роде этом во времена его могущества, производило Урселингена от древних владетелей города Сполеты в Италии. В Лотарингии существовал древний закон, в силу котораго иностранцы не допускались в число феодальных баронов. Но баронские роды стали вымирать и, опасаясь усиления герцогской власти, Лотарингские феодалы, под именем ленных перов (раirs fiеfés или fiеbvés) открыли ряды свои иностранцам, могущим доказать древность своего дворянства и владеющим уже землями в Лотарингии. Такими стали Бассомпиеры (Ваssоmрiеrrе), Стенвили (Stаinville), Сальмы (Sаlm), Людры (Ludrеs) и многие другие, в числе которых и Рибопьеры. Имена последних часто встречаются в истории. Рибопьеры владели землями в Лотарингии и породнились с ландграфами Эльзаскими и с герцогами Лотарингскими. Лудовик ХІV упрочил все наследие дома Рибопье­ров за дочерью графа Иоганна Рибопьера Екатериною Агатою (†1683), бывшей в замужстве за Хрисианом III, графом-палатином Рейнским и Биркенфельдским, из Бишвейлерской отрасли Баварскаго дома. Она была прабабкою по прямой линии перваго Баварскаго короля Максимилиана, внесшаго в полный королевский Баварский титул название Herr zu Rappolstein (пофранцузски sire de Ribaupierre). Новейшия изследования г. Мома (Les seigneurs de Ribaupierre, famille de la chevalerie Lorraine, en Alsace et en Suisse par M. E. Meaume. Nancy 1873. Extrait des Mémoires de la Société d'Archéologie Lorraine) доказывают несомненно, что Швейцарские Рибопьеры составляют младшую отрасль знаме­нитой Эльзаской фамилии. Отрасль эта, оставшаяся верною герцогу Бургундскому Карлу Смелому, переселилась вследствие разных невзгод в Швейцарию и мало помалу прервала всякия сношения с своими однофамильцами. Первый Рибопьер, о коем упоминают Швей­царские акты, — Антон, в конце XVI века, заведывал огромными маетностями семейства де Вержи (Vergi), находившагося в близком родстве с Эльзаскими Рибопьерами. У этого Антона был внук Тимофей, который жил в Грансоне (в Ваатланде) и принял

 

 

     464

     Марк-Степан Рибопьер, дед графа Александра Ивановича, жил недалеко от городка Ролля, на берегу Женевскаго озера, в имении своем Ла-Лигиер, lа Liguiére 5). Он был очень дружен с Вольтером, который собирался переехать на житье к Рибопьерам; часть Вольтеровой библиотеки была даже перевезена в Ла-Лигьер и размещена в одном из павильонов этого поместья, который с этих пор стал называться Вольтеровым павильоном.

     У Марка Степана Рибопьера были две дочери и три сына. Одна из доче­рей вышла за Швейцарца де Ровереà (dе Rоvеrеаt); она была замечательнаго ума и славилась любезностью. Другая была женою Женевскаго патриция Де-Сожи (dе Sаugу), из очень известной в Швейцарии фамилии, и сын ея Юлий Де-Сожи служил в России в лейб-уланах. Старшие сыновья Марка-Сте­пана поступили на Испанскую службу и поселились в Кадиксе 6). Почти все предки графа Рибопьера были военные и, по обычаю Швейцарскаго дворян­ства, служили кто во Франции, кто в Голландии, кто в Италии и Испании. Младший сын того же Марка-Степана, Иван Рибопьер получил отличное образование в Тюбингенском университете, где он сблизился с двумя молодыми Русскими, отправленными заграницу для образования. Оба принад­лежали к знатным родам нашим: то были князь Николай Борисович Юсупов и Степан Степанович Апраксин. В то время как молодой Ри­бопьер учился в Тюбингене, отец добыл ему патент на чин лейтенан­та в Швейцарский полк, который находился на службе у Голландских Генеральных Штатов и которым командовал близкий родственник Рибопьеров барон Роль (Rоllе). В то время все взоры обращены были на Россию, имя Екатерины гремело на стогнах Европы; но нигде столько про нее не говорили как в Фернее, у Вольтера, где часто бывал молодой Рибопьер. Слова Вольтера, разсказы Русских товарищей, газетныя известия, все это вскружило голову молодому Швейцарцу: он бросил свой патент и с письмом от Вольтера отправился в Петербург. «Я испрашиваю ваших милостей подателю письма сего, писал Императрице Вольтер, и мне кажется, что теперь я отчасти исправляю многочисленные мои промахи, неоднократно рекомендовав вашему величеству людей далеко не оправдавших добрые мои о них отзывы» 7). Императрица милостиво приняла письмо, Рибопьер удостоен был лестнаго приема, назначен офицером, а вслед за

Швейцарское гражданство. У Тимофея были сыновья Авраам и Иоганн-Франциск. От втораго пошли Рибопьеры, живущие доныне в Швейцарии. Швейцарские Рибопье­ры сохранили правильное правописание своего имени (Ribаuрiеrrе, а не Ribеаuрiеrrе), и герб их совершенно почти сходен с гербом Элъзаских Рибопьеров. У Авраама Рибопьера был сын Яков-Франциск, поселившийся в 1689 г. в Ролле (Rоllе), где он был советником и секретарем городскаго управления, внук Даниил, куриальный советник и правнук Марк-Степан, родившийся в 1723 году.

     5) Поместье это досталось по наследству графу Александру Ивановичу. Во время его малолетства и в самый разгар Французской революции, имение было продано опекунами за безценок. Много лет спустя, граф Рибопьер посетил его. Великолепные дубы украшали старинный сад; дом, в котором жил дед Александра Ивановича, был обращен в службы, а Вольтеров павильон стал господским домом, сhâtеаu (из запи­сной книжки графа Рибопьера).

     6) Они, сколько нам известно, там и умерли, не оставив потомства.

       7) Из записной книжки графа Рибопьера.

 

 

     465

тем взят в адъютанты к князю Потемкину, что открывало ему блестя­щую карьеру. У бывших своих товарищей по университету, Юсупова и Апраксина, Рибопьер сделался домашним человеком. Тогда же он сбли­зился с семейством покойнаго А. И. Бибикова.

      Екатерина осыпала это семейство своими щедротами. Вдова Бибикова, Анастасья Семеновна, получила 2500 душ в Белоруссии; старший сын Павел произведен в полковники и назначен флигель-адъютантом к Государыне; второй сын, десятилетий Александр, пожалован офицером в гвардию, а дочь Аграфена Александровна во фрейлины. В то время комплект фрейлин состоял из двенадцати девиц, и то почти всегда были ваканции. Фрейлины должны были жить во дворце и поочередно дежурить при Императ­рице. Анастасья Семеновна, убитая горем по кончине супруга, объявила Государыне, что хотя крайне благодарна за все ея милости и почитает пожалование дочери величайшею честью для всего своего рода, однако никак не может решиться на разлуку с нею. Екатерина дозволила новопожалован­ной фрейлине жить при матери. Это был первый пример такого рода. Молодая Бибикова являлась на дежурство во дворец с такою аккуратностью, что даже во время страшнаго наводнения 1777 года, затопившего почти весь Петербург, не смотря на погоду и опасность, отправилась в лодке во дво­рец. И на ум не приходило в то время, говорил граф Рибопьер, разсказывая эти подробности, «извиниться от дежурства». На придворных балах Бибикова увидала красиваго и статнаго адъютанта Потемкина, котораго в России стали величать Иваном Степановичем. Он ей приглянулся, и они сочетались браком. Несомненно, что брак этот всей родне, а особен­но старухе Бибиковой (урожд. княжне Козловской) не очень пришелся по сердцу. Родниться с чужеземцами не очень в то время любили, и не­довольство это вероятно породило в городе те нелепые толки, о которых упомянуто выше.

     Между тем служба И.С. Рибопьера шла очень успешно. Всемогущий князь Тав­риды благоволил к своему адъютанту. Его приглашали ко двору, всюду радушно принимали, всячески ласкали. Рибопьер особенно сблизился с товарищем своим, красавцем-гвардейцем, А. М. Дмитриевым-Мамоновым, тоже адъютантом князя Потемкина. Между ними завязалась тесная дружба, и Ри­бопьер вскоре прибрел большое влияние на Мамонова. Когда после Ермолова фаворитом сделался Мамонов, близкия отношения сего последняго к товари­щу по адъютантству не изменились. «Рибопьер», доносил В. С. Попову Петербургский соглядатай Потемкина Гарновский, «находится в прежнем положении и просиживает у его превосходительства (Мамонова) часто до 3-х часов ночи» 8). Как видно, и Потемкин, и все сторонники его вполне полагались на Ивана Степановича и считали его пребывание в Петербурге для себя необходимым. В то время он уже был бригадиром. Мамонов желал, чтобы Рибопьер переведен был в Казанский кирасирский полк, опасаясь, как-бы он не уехал на войну. Он просил Потемкина донести о том Государыне и объяснял, «что по иностранству его к нашей служ­бе непривыкшему», приличнее ему быть в полку, находящемуся внутри России, чем в таком, который находится в походе. «Признаться вам»,

     8) Русская Старина XV, 242.

 

 

     466

говорил Мамонов С. А. Львову, «что почти жить не могу без Ивана Сте­пановича; да и для князя, может быть, лучше бы было, если б Иван Степанович был здесь. Я ни с кем не могу так откровенно говорить как с ним». «Под каким бы то ни было предлогом», добавляет уже от себя Гарновский, «непременно нужно Ивану Степановичу быть здесь».

     Сторонники князя Потемкина опасались влияния врагов его на Мамонова; более всех боялись они Завадовскаго, Безбородки и А. Р. Воронцова.

     Рибопьер, с тех пор как начался случай Мамонова, принят был и в число приближенных к Государыне. Он часто бывал на эрмитажных собраниях; попасть туда было в то время заветною мечтою каждаго придворнаго, но не многие удостаивались подобной чести. Государыня любила беседовать с умным и образованным Швейцарцем. Когда Екатерина стала думать о воспитателе для своего внука, Рибопьер рекомендовал ей дру­га своей молодости, Лагарпа 9). — От брака с Аграфеною Александровною Бибиковою родились у Ивана Степановича три дочери: Анастасия, Елисавета и Екатерина и сын Александр. Он родился 20 Апреля 1781 года; воспреемником его был малолетний тогда великий князь Александр Павлович. Ребенок был необыкновенно красив; все его любили и ласкали. Рибопьер часто водил с собою к Мамонову своего малолетняго сына.

     Но уступим место разсказу самого графа Александра Ивановича.

 

                                                                                                                     *

     Из всех любимцев Екатерины, исключая кн. Потемкина, граф Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов был самым замечательным по уму, воспитанию и по отменной щеголеватости манер. Один он из всех любимцев добровольно покинул положение свое при дворе. Частью от скуки, частью по любовной вспышке, он женился на княжне Щербатовой и удалился от двора 10).

      Княжна Дарья Федоровна Щербатова была фрейлиною. Фрейлины в то время жили во дворце и никуда не выезжали без особеннаго разрешения, и то только, чтобы навестить самых близких родных. Бабушка Анастасья Семеновна Бибикова приходилась как-то тет­кою княжне Щербатовой, которая почти ежедневно нас посещала. Граф Мамонов был искренним другом отца моего. Дружба их началась в то время, когда они были вместе адъютантами у князя

      9) Из записной книжки графа Рибопьера.

     10) Г-жа Бирхпфейфер, сочинительница довольно удачных Немецких комедий, воспользовалась этим сюжетом; но, не имея никаких верных исторических данных и вовсе незнакомая с двором Екатерины, она попала в просак, и пиеса ея, названная diе Günstlingе, была пошла до неприличия. Я был в то время посланником в Берлине и протестовал против повторения этой пиесы, на представлении которой храбро присутствовали Прусския принцессы, правнучки той великой Монархини, которую сочинительница пиесы поднимала на смех. Мне удалось добиться ея запрещения, и при мне ея уже не давали, к крайнему отчаянию г-ж Крейлингер и Гаген, известных в то время Берлинских актрис, воображавших, что одна несравненно представляла Екатерину, а другая княжну Щербатову. В сущности же оне играли так, что их бы следовало прогнать со сцены. Замечание графа Рибопьера.

 

 

     467

Потемкина. Мамонов часто бывал у нас и встречался с княж­ною. Они полюбили друг друга и объяснились, но так, что никто в доме этого не подозревал. Однако, ничто не ускользает от придворных взоров, и скоро стали добиваться причины частых к нам поездок Мамонова. Причину эту вскоре открыли, и немедлен­но о том донесено было Государыне. Она долго не верила. Прекра­сной душе ея противна была клевета. Врагов Мамонова однако это не остановило и, благодаря частым повторениям, им удалось вселить безпокойство в доверчивое сердце Екатерины. Она решилась сама убедиться в верности доноса. Призвав к себе Мамонова и приступая немедля к делу, она сказала ему: «Я старею, друг мой; будущность твоя крайне меня безпокоит. Хотя великий князь к тебе благосклонен ¹¹), однако я крайне опасаюсь, чтобы завистни­ки (а у кого их нет при дворе?) не имели влияния на переменчи­вый его нрав. Отец твой богат, я тебя тоже обогатила; но после меня, что будет с тобою, если я заранее не подумаю о судьбе твоей? Ты знаешь, что покойная графиня Брюс ¹²) была лучшим другом моей юности. Умирая она мне поручила свою единственную дочь. Ей теперь 16 лет, и я имею право располагать ея будущностию. Женись на ней, ты из нея образуешь себе жену по вкусу и будешь одним из первых богачей в России. Женившись ты здесь поселишься, за тобою останутся все занимаемыя тобой должности; ты будешь мне помогать по прежнему сведениями и умом, которыя, как сам знаешь, я высоко ценю. Отвечай мне откровенно. Твое счастие — мое счастие». Мамонов слушал, ничего не отвечая. Он не подозревал, что нежныя слова эти были ловушкою и, увле­каемый страстью, которую он питал или вернее которую ему казалось, что он питал к княжне Щербатовой, бросился к ногам Государыни и воскликнул с увлечением: «Так как Ваше Величество желаете моего счастья и решаетесь женить меня и уда­лить от себя, то дозвольте мне жениться на той, которую люблю». Нежная и страстная, но в тоже время всегда владевшая собою, Екатерина промолвила только: «И так это правда?» Мамонов понял, что себя предал, что окончательно упал в глазах Го­сударыни и что не может более при ней оставаться и должен покинуть дворец. Быть может, он почувствовал уже тогда раская­ние ¹³). Смущенный, уничтоженный, он выбежал из комнаты. Вскоре

     ¹¹) Мамонов был единственный из любимцев Екатерины, который сумел тактом своим снискать благоволение Павла Петровича. Замечание графа Рибопъера.

     ¹²) Графиня Прасковья Александровна Брюс (р. 1729 † 1786), сестра Задунайскаго, супруга генерал-аншефа Якова Александровича Брюса (р. 1732 † 1791). Дочь их Екатерина Яковлевна (р. 1776, значит ей было всего 12 лет, а не 16, во время удаления Мамонова от двора) была потом за графом Василием Валентиновичем Мусиным-Пушкиным, который присоединил ея фамилию к своему имени.

     ¹³) Екатерина сама передавала Храповицкому это объяснение с Мамоновым в следующих выражениях: «Он пришел в Понедельник (18 Июня 1789), стал жаловаться на холодность мою и начинал браниться. Я отвечала, что сам он знает, каково мне с Сентября месяца и сколько я терпела. Просил совета что делать. «Советов моих давно не слушаешь, а как отойти, подумаю. Потом послала к нему записку роur иnе rеtrаitе

 

 

     468

после жестокаго этого признания, Государыня призвала княжну Щер­батову и сказала ей: «Я вас взяла к себе по смерти ваших ро­дителей 14). Я старалась всячески заменить их. Кроме благосклон­ности вы от меня ничего не видали; теперь исполняю окончательно долг свой. Я знаю, что вы любите графа Мамонова; он сейчас признался мне в своей любви к вам. Я решила вашу сватьбу и дам приказание для безотлагательнаго совершения оной». И в самом деле, по приказанию Государыни, куплен был великолепный дом в Москве, который заново отделали и снабдили всем необходимым для комфорта, даже провизиею. Сватьбу отпраздновали в придворной церкви Царскосельскаго дворца, в присутствии Госуда­рыни, при чем строго наблюден был придворный этикет, и Импе­ратрица по обыкновению собственноручно убрала голову невесты 15). Хотя я тогда был еще совершенным ребенком, однако присутствовал при этой сватьбе вместе с матушкою и бабушкою, единственными родственницами княжны; кроме нас не было других приглашенных. На другой день молодые уехали к Москву. Медовый их месяц недолго продолжался. Скука, одиночество, раскаяние отравили жизнь их. Екатерина была отомщена, Гнев и досада должны были однако на ком нибудь излиться. Коль скоро к ней явился ея камердинер Зотов, она разразилась упреками и жалобами. «Я знаю, сказала она, кто предатели: Рибопьер и жена его устроили эту сватьбу. Они безсовестно надо мною подшутили». Зотов заметил, что этим браком отец мой не только ничего не выигрывал, но напротив рисковал навсегда потерять благоволение Государыни, которое приобрел единственно через дружбу свою с Мамоновым и что наверное он не захотел бы жертвовать милостями Ея Вели­чества из-за удовольствия выдать замуж одну из многочисленных родственниц своей жены. — «Ты прав», отвечала Государыня: «горе мое меня ослепило. От чего нет постоянно при царях честнаго человека подобнаго тебе, мой милый Зотов, чтобы останавливать первые порывы гнева! Я знаю Рибопьера: подобный поступок не со-

brillante: il m'est venue l'idée du mariage avec la fille du comte de Bruce. Анна Никитична Нарышкина здесь. Брюс будет дежурный. Я дозволила ему привезти дочь. Ей 13 лет, mais elle est dejà forméе: je sais cela. Вдруг отвечает дрожащей рукою, что он с год как влюблен в Щ. и пол­года как дал слово жениться. Jugez du moment! Послала за Анной Ники­тичной. Он пришел. Дозволила, досадуя, за чем ранее не решился. Il m'aurait épargné bien des désagréments. Но Анна Никитична его разругала. Он заведен. Права ли я?» (Дневник Храповицкаго, издание 1874 года, стр. 293).

     14) Родители ея умерли в Москве от чумы (замечание гр. Рибопьера). Это не совсем верно. Княжна в детстве лишилась матери, родом княжны Бекович-Черкасской; но отец ея, князь Феодор Феодорович, женился вторично на княжне Анне Григорьевне Мещерской, имел от нея детей и умер го­раздо позднее чумы.

     15) Екатерина, в самый день признания Мамонова, 18 Июня 1789, саморучно обручила его с кн. Щербатовой пребогатым перстнем; но сватьба их, по причине поста, отложена была до следующаго 1-го Июля (Дневн. Храповицкаго). Предание уверяет, что, убирая невесту бриллиантами и пришпиливая головной наряд, Государыня уколола ее.

 

 

     469

гласен с прямым его характером» 16). Захар Константинович Зотов, родом Грек, помещен был при Государыне князем Потемкиным. Зотов вскоре сделался доверенным ея человеком. Другим доверенным камердинером Государыни был Иван Михайлович Тюльпин. Они поочередно дежурили при Императрице. Он мне сам передавал вышесказанное, равно как и многое дру­гое, в продолжении долгаго с ним разговора, уже в царствование Александра Павловича. Он восхищался в покойной Государыне сер­дечною добротою и быстротою соображения (prоmрitudе du jugеmеnt).

     Екатерина не переменилась после сватьбы Мамонова ни ко мне, продолжавшему ежедневно бывать у нея, ни к моему отцу, который по прежнему остался в числе приближенных особ. Положение это он сохранил до отъезда своего в армию, в следующем году. Назад он уже не возвращался, ибо был убит на штурме Изма­ила. Дружба отца с Мамоновым открыла ему внутренние покои двор­ца; он проводил там все вечера и таким образом ежедневно на­ходился в том отборном кружке, который собирала вокруг себя Государыня. Обычная сдержанность отца подала повод Государыне дать ему прозвание: diеu du silеnсе. Она охотно давала прозвища всем лицам, составлявшим ежедневное ея общество: так дядю моего Бибикова, который был мал ростом, она прозвала grаnd d’Еsраgnе. В прозвищах этих никогда не было ничего обиднаго: они были только выражением веселости всегда благосклонной.

    Государыня много про меня слышала и пожелала меня видеть. Меня к ней привели обманом. Мне было всего четыре года, и я страшно ея боялся. Мамонов, постоянно меня ласкавший, не раз предлагал свести меня к Государыне. Я этого страх боялся. Не знаю почему, мне представлялось, что как только меня приведут к Госуда­рыне, она сейчас же велит мне отрубить голову, Мамонов ре­шился употребить хитрость; он подозвал Зотова и сказал ему: «Сведи его туда и скажи: вот вам игрушка от меня». Я сейчас же догадался, в чем дело и когда Зотов понес меня по витой внутренней лестнице, соединявшей комнаты Мамонова с покоями Императрицы, то я стал делать ему страшныя гримасы в надеж­де его напугать и вырваться из рук его. Меня внесли в уборную Государыни; она сидела в большом белом пенуаре, перед зеркалом. Увидав меня, она подозвала меня, но я ни за что не захотел подойти. Государыня встала и засыпала меня ласками 17). Она вскоре так ко мне привыкла, что безпрестанно за мною по­сылала. Я был у нея совершенно как дома, потому что полюбил

     16) Судя по современным указаниям, Екатерина не так скоро простила Ивану Степановичу и даже имела с ним личное объяснение. Она завела с ним речь о долгах новой графини Мамоновой. «Рибопьер про то знал», го­ворила она Храповицкому «и, быв позван ко мне, сделался бледен как платок. Князь (Потемкин) мне прежде говорил, чтоб его спросить, но я не хотела» (Дневн. Храповицкаго, стр. 297). — «Рибопьер обо всем знал, писала Екатерина к князю Потемкину, «он и брат его жены (Александр Александрович) советовали. Говорил ли он или нет о сем чистосердечно, не ведаю; но помню, что ты мне единожды говорил, что Рибопьер тебе сказал, что друг его достоин быть выгнан от меня, чему я дивилась» (Русский Архив 1864, 594).

    17) Разсказ мною записанный.

 

     470

ее всею душею. Она тоже ко мне привязалась, игрывала со мною, вырезывала для меня из бумаги разныя фигуры, Так, помню, что раз она мне вырезала сани с лошадьми и кучером; под рукою у нея не было веревочки для возжей, и она оторвала тесемку от своего воротника. Я долго хранил вырезку эту как святыню. Го­сударыня даривала мне богатыя игрушки, между прочим помню охоту за оленями. Это была механическая игрушка; когда ее заво­дили, то олень бегал, собаки лаяли и гнались за ним, егеря ска­кали на лошадях, а один трубил в рог. Помню также великолепную качающуюся большую лошадь; седло и сбруя были малиновыя, бархатныя, шитыя золотом 18). Государыня по долгу со мною разговаривала; никто лучше ея не умел заняться ребенком. Приходил ли кто с докладом, она меня отправляла играть к великим княжнам, а потом опять за мною посылала. Мне пошел пятый год, когда она меня пожаловала офицером в конную гвардию, что мне по армии давало чин ротмистра. Эту милость осуж­дали, хотя во все славное ея царствование только десять мальчиков ею воспользовались. Какое зло могло произойти от того, что несколько молодых людей хороших фамилий надевали мундир и вступали на службу офицерами, вместо того, чтобы быть записанны­ми в списках полка унтер-офицерами, как это обыкновенно де­лалось до тех пор, пока их не производили в корнеты или пра­порщики? К тому же время сглаживало это преимущество, и если мы кого и перегнали в начале, то были другие, в свою очередь нас обогнавшие по службе. Назову тех, кто был в детстве произведен в офицеры; никто из них никому этим не повредил. Двоюродные братья мои Голицыны и Браницкий — все четверо внуки князя Потемкина, сын фельдмаршала графа Салтыкова, два сына фельдмаршала князя Салтыкова, граф Шувалов (тот, который сопровождал Наполе­она на остров Эльбу), граф Валентин Эстергази. Государыня не только меня любила и забавлялась моими наивными ответами, но даже следила с материнским попечением за моим воспитанием. Мне минуло 9 лет; стали думать о гувернере. Выбор матушки остановился на некоем Лёбо, старом Французе, котораго ей очень рекомендовали. Императрица об этом узнала и через дядю Биби­кова велела сказать матушке, что она не одобряет выбора Фран­цуза. Это было в полный разгар революции. Матушка поспешила отвечать, что Лёбо уже давно живет в России, что он только что окончил с успехом чье-то воспитание и что он вовсе не разделяет убеждений революционеров. «Все это прекрасно», отвечала Государыня, «но я не хочу, чтобы Саша (так она меня всегда называла) был воспитан Французом. Пускай Аграфена Александровна обратится к другу покойнаго ея мужа Лагарпу: он ей выпишет хорошаго Швейцарца, которому она может вполне без­опасно поручить сына своего». Лагарпа из Швейцарии, по жела­нию Екатерины, выписал отец мой, и он навсегда остался нам предан.

     Как-то осенью, возвращаясь из деревни в карете, я растравил себе висок. Государыня была очень гадлива, и матушка не решалась посылать меня во дворец с болячкою на лбу. Императ­рица настоятельно того потребовала, и меня отправили, перевязав

     18) Записано со слов графа А. И. Рибопьера.

 

     471

голову розовою лентою. Увидав перевязку и узнав в чем дело, Государыня посоветовала мне потереть лоб Французскою водкою (еаu dе viе dе Frаnсе). В то время одеколон не был еще изобретен; вместо его употребляли Французскую водку и еаu dе lа rеinе dе Ноngriе (воду Венгерской королевы). Приехав домой, я передал матушке совет Государыни; мне  потерли лоб, который до того этим растравили, что я долгое время был болен 19).

     Однажды, перед отъездом в деревню, я отправлен был про­ститься с Государынею; она мне приказала писать ей. Мне было тогда лет 10 или 11. Легко вообразить, в каком я был затруднении, когда пришлось взяться за перо. Матушка однако на­стаивала на том, чтобы я писал, отказываясь при этом помо­гать мне. Я много намарал бумаги прежде чем удалось начер­тить несколько плохих фраз; к счастию, мне пришла в голову мысль, которая спасла меня: я написал, что я желаю быть достоин милостей ко мне Государыни, и что мне бы очень хотелось служить ей, но что матушка находит, что я еще слишком молод. Письмо мое имело большой успех. Государыня соблаговолила соб­ственноручно мне отвечать, но приказала Попову списать ответ этот.

     Государыня, ничего не делавшая необдуманно, разсудила, что соб­ственноручное письмо будет слишком большою честью для мальчишки. Много лет после, В. С. Попов подарил мне черно­вую этого письма; она писана рукою Императрицы и со многи­ми помарками и поправками: до того заботлива была Екатерина касательно всего, что от нея исходило. Отвечая на выражение мо­его сожаления касательно того, что не могу еще служить, Государыня привела стихи Вольтера: Dans les âmes bien nées la valeur n'attend pas le nombre des années! Я нежно привязался к Государыне. Чтобы дать понятие о том почтении, которое она всем внуша­ла и которое сумела она внушить мне, 8 или 9 летнему мальчишке, приведу следующий случай. «Есть ли у тебя мой портрет?» спро­сила она однажды у меня. «Нет, Государыня», отвечал я. «А ты еще уверяешь, что меня любишь», заметила Императрица. «Маменька мне не дала», продолжала я, и потом, подумав немного: «в боль­шой гостиной у нас есть ваш портрет». «Портрет этот принадлежит твоей матери, а его знаю, я сама заказывала его для гер­цога Виртембергскаго 20); но у тебя портрета нет». Государыня

     19) Записано со слов графа А. И. Рибопьера.

      20) При отъезде этого принца родители мои купили дом его (замечание гр. Рибопьера). Дом этот на Моховой, один из немногих Петербургских домов, сохранивших свою старинную архитектуру, еще недавно принадлежал г. Мальцеву. Ныне он куплен Е. И. В. Принцем П. Г. Ольденбургским. — Герцог Карл-Вильгельм Фридрих Виртембергский — впоследствии первый король Виртембергский, под именем Фридриха I. Он сопутствовал сестре своей В. Княгине Марии Феодоровне в Италию во время путешествия ея и супруга ея по Европе и с ними приехал в Россию, принят был на службу генерал-лейтенантом и назначен генерал-губернатором Выборгским. Жестокое поведение его с 1-ою женою Августою-Каролиною-Фредерикою-Луизою, родом принцессою Брауншвейг-Вольфенбютельскою, возбудило против него гнев Екатерины. Принцесса умоляла о разводе и поселилась в Ревеле, где ей назначен был придворный штат и где она 16 Сент. 1788 г.

 

     472

позвонила; вошел Зотов. «Пойди в Эрмитаж и принеси один из моих портретов: я хочу подарить его Саше». Зотов вернул­ся и доложил, что он нашел в Эрмитаже одни только огромные масляные портреты во весь рост, которые очень трудно передви­гать. «Ну так пойди к Марье Савишне, попроси ее, чтобы она мне один из портретов моих уступила». Зотов вскоре явился с портретом, писанным во время Крымскаго путешествия, под которым Сегюр подписал прелестные стихи. Стихи эти для всякаго другаго были бы лестью. Под портретом же Екатерины они были сущею правдою: — Reconnais vers le Nord и проч. ²¹). Я с восторгом принял подарок и перед отъездом осыпал руки Государыни поцелуями.

трагически скончалась. Герцогу велено было выехать из России. Он продал Петербургский дом свой Рибопьерам. В 1797 герцог вторично женился на принцессе Английской, дочери короля Георга III, в том же году наследовал отцу своему, как владетельный герцог, в 1803 признан был курфирстом, а в 1806, по милости Наполеона, королем. Он приходится родным дедом теперешнему королю.

     ²¹) Гравюра в лист черною манерою. Портрет грудной. Государыня пред­ставлена в меховой шапке с откидным верхом и в кафтане с петли­цами, с Андреевскою, Георгиевскою и Владимирскою звездами. Внизу с од­ной стороны надпись: peint par Schebanoff, а с другой стороны, gravé par J. Walker и пр. Вот стихи графа Сегюра под этим портретом:

Reconnois vers le Nord l'aimant qui nous attire,

Cet heureux conquérant, profond législateur,

Femme aimable, grandhomme et que l’envie admire,

Qui parcourt ses états, y verse le bonheur.

Maître en l’art de régner, savante en l'art d'écrire,

Répandant la lumiere, écartant les erreurs.

Si le sort n'aurait pu lui donner un empire,

Elle aurait eu toujours un trône dans nos coeurs.

     Самый портрет писан был в Киеве в 1787 году Шебановым, крепостным живописцем князя Потемкина (см. сочинение наше Liste alphabétique de portraits russes, I. 179 — 180). Стихи Сегюра были переведены Павлом Ивановичем Сумароковым:

Чудесну силу здесь магнита,

Влекущу к северной стране,

Героя, мужа именита,

Познай в премудрой сей жене.

Дает уставы, чистит нравы,

Искусна царствовать, писать.

Полна вселенна ея славы,

Велела зависти молчать.

Когда б судьба определила

Ей быть без скипетра в руках,

Умом бы, кротостью пленила,

Свой трон воздвигла бы в сердцах.

     Стихи эти помещены под гравюрою знаменнтаго нашего гравера Уткина, с портрета Левицкаго; гравюра находится при книге: Обозрение царствования и свойств Екатерины Великия, II. Сумарокова (см. там-же, I. 170 — 171)

 

 

     473

     На этот раз Государыня меня у себя задержала гораздо долее обыкновеннаго. Садясь в карету, я поставил  портрет на заднее место, а сам сел на передке: до того проникнут я был почтением к изображению возлюбленной Монархини. Матушка очень безпокоилась долгим моим отсутствием и, поджидая меня, ходила по балкону. Вот она видит, подъезжает карета, но напрасно ищет меня глазами на заднем месте. Она заботливо выбегает на лестницу, разузнать у лакея, что со мною стало. «Да я здесь», отвечал я на распросы матушки: «зачем вышли вы меня встречать?» «А ты зачем не сидел на своем месте?» «Потому что я ехал не один», отвечал я, указывая на портрет Государыни, который нес за мною лакей. Ответ, этот, довольно удачный для ребенка, понравился матушке; она разсказала его друзьям нашим, те пере­дали его Государыне, которая была им очень довольна и сама мне о том говорила ²²).

     Быть приглашенным в эрмитаж считалось в те времена вели­кою честью. Это было преимущество, которым пользовались самые приближенные из придворных; но Государыня допускала иногда на эрмитажныя собрания, в виде редкаго исключения, и посторонних. Бывали большие эрмитажи, средние эрмитажи и малые эрми­тажи. На первых бывал обыкновенно бал с ужином, и число приглашенных доходило от 150 до 200 человек. Иногда прика­зывалось экспромптом быть маскараду; однородные костюмы для всего общества были всегда наготове, и разом наряжались дамы и кавалеры. Я живо помню одно из подобных переодеваний: все вдруг явились в костюмах Римских жрецов. На средних эрмитажах бывало не более 50 или 60 приглашенных. Играли в разныя игры, в которых принимала иногда участие сама Государыня, окончив партию в карты. Почти всегда вечер начинался театральным представлением, иногда играли любители. Так я видел княгиню Дитрихштейн ²³), в роле Люцинды в Оракуле с графинею Ростопчиной, в роле Сhаrmаnt. Другой раз представляли Ифигению в Авлиде: граф Виельгорский представлял Агамемнона, жена его Клитемнестру, граф Петр Шувалов Ахилла, Тутолмин Улисса, П. И. Мятлева Ифигению, а княгиня Дитрихштейн Эрифилу. Вероятно, трудно было хуже сыграть трагедию, но я был тогда плохим судьею. Ужинали всегда по картам с номерами, которыя раздавал гофмаршал или камер-фурьер. С одного блюда брали номера дамы, а с другаго кавалеры. Когда все номера были разобраны, их громко выкликали; равные номера выходили и подавали друг другу руки. Однажды я вынул тот же номер, как и великая княжна Мария Павловна и повел ее ужинать. За великою княжною при-

 

Покойный граф Александр Иванович Рибопьер дорожил, как святынею, портретом, подаренным ему Екатериною. Как часто он нам его показывал, передавая, каким образом он его получил! Портрет этот в зо­лотой рамке висел в его кабинете над письменным столом.

     ²²) Приведем здесь кстати выдержку из Записок Храповицкаго (29 Марта 1791): «Похвален маленький Рибопьер, который приходил благо­дарить за аренду и хотел так служить, чтобы получить орден Св. Георгия».

     ²³) Княгиня Александра Андреевна Дитрихштейн, родом графиня Шувалова (р. 1775 † 1847), в описываемое время была еще девицею, замуж вышла в 1799, одновременно с великой княжной Александрой Павловной.

 

 

     474

сматривала Моно (mllе Моnaud), но за мною никто не наблюдал, и я вдоволь наелся пирогов и конфект. Когда я возвращался на бал, мне вдруг стало тошно. Я присел в уголке около стола. Ко мне подбежали великие князья и спросили, что со мною. «Мне тошно», отвечал я. «Под стол его, под стол», закричал Константин Павлович, хватая меня за плеча; Александр же Павлович с трудом вырвал меня из рук своего брата и велел подать мне воды. Это характеризует обоих братьев. На малых эрмитажах бывали только самые приближенные. Я помню, что раз нас было всего 12 или 13. По неисчерпаемой ко мне милости, Го­сударыня однажды спросила, какую пьесу я хочу, чтобы съиграли вечером. Мне было тогда 7 или 8 лет. Я не имел, разумеется, ни малейшаго понятия о Русском репертуаре, но слыхал о кое-каких комедиях, и совершенно случайно сказал: «Мельника». Слу­чай помог мне: это была опера, сочиненная самою Императрицею. Сам того не предполагая, я выказался ловким придворным. В другой раз Государыня, приглашая меня на малый эрмитаж, по­ручила мне пригласить и матушку. Я исполнил поручение, не со­знавая его важности. Матушка не поверила такой милости и поручила дяде Бибикову, который был в числе приближенных Государыни, узнать, в самом ли деле она была так нежданно приглашена в тесный круг Императрицы. Мы поехали вместе в назначенный день, а в следующее Воскресенье она отправилась ко двору благодарить Государыню, как то было принято после получения высочайшей милости. Матушка была однако фрейлиною, а их было тогда всего 12; муж ея играл большую роль, но знаки ми­лости в те времена до того высоко ценились, что каждый считал долгом лично выразить свою благодарность. Тогда принято было за всякую награду благодарить не только Государыню, но и Великаго Князя и Великую Княгиню, и благодарило не только лицо получившее награду, но и ближайшие его родственники.

     При Екатерине существовал странный придворный обычай: дамы, представляясь Государыне, приседали (как то делается во Франции и Германии, а представляясь Наследнику, кланялись по Русскому обычаю, нагибая голову и не разгибая колен.

     Я помню, раз, обед Андреевских кавалеров. Обер-гофмаршал Григорий Никитич Орлов, встретя меня в зале, грубо стал из нея выталкивать. Государыня это увидала и послала за мною князя Александра Николаевича Голицына, бывшаго в то время дежурным камер-пажем. Она осыпала меня ласками и наполнила шляпу ла­комствами. Это было уроком Орлову.

    Государыня меня особенно любила за мою откровенность и за мое непринужденное с нею обхождение. Матушка, когда меня провожала ко двору, твердила мне: «ничего не трогай и ничего не проси». Валентин Эстергази, котораго князь Зубов желал видеть на моем месте, напротив того, говорил Государыне только то, чему на­учали его родители. У него недоставало то того, то другаго: по­лотно рубашек его было до того грубо, что драло ему кожу, за обедом дома у них бывало всего два блюда и т. п. Государыня скоро подметила, что ребенок повторял только заранее выучен­ное. Как-то раз он поел слишком много репы или гороху и ненароком испустил вздох, который ошибся выходом. «Ну», заметила Императрица, «наконец услыхала я кое-что его соб­ственное».

 

 

    475

    Ах, славное то было время, и как глупо старались время это впоследствии унизить (déсriеr)! Каждый чувствовал себя на своем месте. Высшее общество далеко было не то, каким оно сделалось впоследствии. Все крепко держались друг за друга. Нелегко было в общество попасть: нужна была для этого особенная милость Го­сударыни, или особенныя личныя качества. Я помню, какого шума наделало назначение, в угоду фельдмаршалу Суворову, племянников его, Хвостова и Олешева, в камер-юнкеры. Правда, лицом они не взяли и родом не были имениты. Теперь еще говорят: двор, но уже двора нет или, вернее, он вовсе переменил свой вид и свое значение. Конечно, при молодых и воинственных Монархах, он не мог уже оставаться тем, чем был при Екатерине ІІ. Но двор не толь­ко изменили, его совершенно исказили... В былыя времена, чтобы принадлежать ко двору, нужно было быть именитаго рода, нужно было быть хорошо воспитану и, наконец, иметь состояние. От этого число придворных было крайне ограничено. Кроме первых и вторых чинов, было всего 12 действительных камергеров в чине генерал-майоров и 12 камер-юнкеров в чине бригадиров или статских советников. Они постоянно дежурили при Государыне и Наследнике, составляя их ежедневное общество. Благода­ря этому, их хорошо узнавали, оценивали и могли каждаго назна­чить именно на то, на что он был годен. Это был благородный разсадник, из котораго, по справедливому выбору или же по осо­бой монаршей милости, выходили министры, гражданские сановники, военачальники: ибо, чтобы быть в числе придворных (а они-то и составляют и должны составлять обыкновенное общество Монарха), никто не покидал того поприща, к которому готовился. Принад­лежать ко двору, носить красные каблуки и иметь свободный доступ к Государыне считалось выше всего. Граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин, впоследствии фельдмаршал, уже в чи­не генерал-аншефа, был крайне польщен, получив камергерский ключ. Граф Александр Андреевич Безбородко, министр и Андреевский кавалер, принял звание гофмейстера (а это только второй чин двора) как величайшую милость. Фрейлин было тоже всего 12. Получить шифр Екатерины было блаженством целой семьи. Сравнишь все это с тем, что видишь ныне, и по неволе скажешь, что двора уже не существует, или что значение слова этого вовсе изменилось. Что значат 324 человек малоизвестных камергеров и камер-юнкеров, пожалованных по представлению министра или же еще губернатора? Что такое 180 фрейлин? Спра­шивается, что же значит обер, когда он подчинен другому, рав­ному себе по чину, а иногда и младшему? 24)....

    24) Я однажды предложил Государю Императору снова возобновить дей-

 

 

     476

     Милость Екатерины вела к успехам, богатству, чинам, одним словом, к Фортуне. Сколько блестящих положений в све­те она создала! Завоеваниями своими она обогатила тех, кто верно служил ей; в завоеваниях этих она черпала средства для награждения усердия и талантов и не могла сделать из них более благороднаго употребления. Новая Россия, отторгнутая у Турок, была голою степью; Императрица, раздав земли в этом краю, обратила его в одну из самых прекрасных областей Империи.

     Лицо, облеченное милостью Государыни, выводило из ничтоже­ства всю свою родню, которой уже тогда принадлежали по праву и богатства, и места, и знаки отличия, и общее уважение. Обожание Монархини было до того сильно развито в то время, что милость ея давала лицам, ею облеченным, неоспоримыя права на внимание и почет общества. Разумеется, бывали злоупотребления; но где же их не бывает? Екатерина имела редкую способность выбирать людей, и история оправдала почти все ея выборы. Бывали и при ней более или менее храбрые фрондеры; но тем не менее человек, облеченный ея милостью, был полновластен. Кто не жил в это время, не может составить понятия о том, каково было положение князя Потемкина, или даже князя Зубова. Перед ними преклонялись не из подлости, а по уважению к выбору Госу­дарыни, по той религиозной привязанности, которую все к ней ощущали.

     Екатерина, столь могущественная, столь любимая, столь восхва­ленная при жизни, была непростительно поругана по смерти. Дерзкия сочинения, ядовитые памфлеты распространяли на ея счет ложь и клевету... Вскоре вошло в моду позорить ту, которую принц Де-Линь так метко прозвал Екатериной Великим. Долг каждаго Русскаго, даже каждаго человека любящаго правду — не только защитить память ея против ругательств, на нее направленных, но еще громко воздать хвалу, подобающую ея высоким качествам. Если даже она не вполне свободна от упреков, все же, как женщина и как Монархиня, она вполне достойна удивления. Славу прекраснаго ея царствования не мог затмить ни один из новейших Монархов. Чтоб в этом убедиться, стоит только сравнить чем была Россия в ту минуту, когда она вступила на престол, с тем чем стала она, когда верховная власть пере-

ствительных камергеров и камер-юнкеров с прежними их правами. Из­бранные самим Государем, они дежурили бы ежедневно, составляли бы его общество и снова бы стали разсадником государственных людей, в которых мы так нуждаемся. Государь Николай Павлович мысль мою одобрил, но ходу ей не было дано (Замечание графа Рибопьера).

 

 

     477

шла в руки Павла I. Предводительствуя воинственным народом, она была победительницею всегда и везде, на море и на суше. Она присоединила к Империи богатейшия области на Юге и Западе. Как законодательница, она начертала мудрые и справедливые законы, очистив наше древнее уложение от всего устарелаго. Она почитала, охраняла и утверждала права всех народов, подчиненных ея власти. Она смягчала нравы и всюду распространяла просвещение. Вполне православная, она однако признала первым догматом полнейшую веротерпимость: все вероисповедания были ею чтимы, и законы, по этому случаю изданные ею, до сих пор в силе. Одним словом, она кротко и спокойно закончила то, что Петр Великий принужден был учреждать насильственно. Живописцу Лампи поручено было написать портрет Екатерины для залы капитула ордена Св. Георгия, не задолго перед тем ею учрежденнаго. Он представил ее в полном придворном одеянии, А сзади изобразил бюст Петра Великаго с краткою надписью: «Начатое совершает». Сколько правды и сколько похвалы в этих двух словах 25)! Красивейшия здания Петербурга ею построены. Эрмитаж с богатейшими его коллекциями, Академия Художеств, Банк, гранитныя набережныя, гранитная облицовка Петропавловской крепости, памятник Петру Великому, решетка Летняго Сада и пр., — все это дела рук ея. Если судить о Екатерине как о женщине, то и тут надо признаться, что ни одна женщина не соединяла в себе столько превосходных качеств. Возвышенный ум, чувствительное и сострадатель­ное сердце, мужественная твердость характера, увлекательная пре­лесть, тихий и ровный нрав, благородство, изящное обращение, внушающая и в тоже время чарующая наружность. Меня не ослепляют ни мое к ней уважение, ни глубокое чувство признательности, и не только я не отвергаю огулом все то, в чем ее упрекают, но даже в иных случаях и сам нахожу, что она была неправа.

     ...Что касается до окончательнаго раздела Польши, Екатерина в нем гораздо менее виновна, чем Пруссия и Австрия, которыя не имели ни малейшаго повода к  неудовольствиям, тогда как Императрица, не упоминая уже о старинных спорах между Польшею и Россиею, должна была требовать удовлетворения за Варшавския убийства. Ссылаюсь на безпристрастное мнение графа Алексея де Сен-При 26), ко-

     25) Портрет этот находится теперь в танцевальной зале Эрмитажа. Его гравировали Валькер и Сиденье.

     26) Граф Алексей де Сен-При (Alexis Guignard c-te de Saint-Priest), член Французской Академии, Французский дипломат и автор. Дед его был министром при Лудовике XVI, а потом посланником Лудовика XVIII в Петербурге. Отец его граф Арманд де Сен-При (порусски Карл Францович)

 

 

     478

торый в блестящем сочинении своем подтвердил все мною ска­занное с такою ясностью, что сомнения уже быть не может... По­кинутая мужем, подвергаемая кровным обидам, Екатерина знала, что ее ожидает заключение в монастыре, куда хотел удалить ее Петр III, дабы жениться на графине Елисавете Романовне Ворон­цовой. Екатерина не захотела сдаться без боя и возстала против деспотической воли человека, заслужившаго ненависть Русских за презрение свое к России и приверженность ко всему Немецкому. Екатерина согласилась стать во главе недовольных, но она не ожи­дала развязки этой драмы... Смерть Петра Третьяго ее глубоко опе­чалила, но дело шло не о слезах и сожалении. Надо было с пер­вой же минуты взять в руки бразды правления и доказать, что она в состоянии снести все его бремя. Она это сделала с редкою энергиею и уменьем. Ее упрекают и в том, что она лишила сына престола и всю жизнь содержала в опеке. Но Павлу не было и 7-ми лет, когда умер его отец. Регентство повлекло бы за собою смуты, которых следовало всячески избегнуть. Екатерина мудро поступила, приняв венец, который ей предлагали, и вся Россия заликовала, узнав об этом. Сев на престол, она уже не могла его покинуть. Быть может, ей следовало отречься от престола при совершеннолетии сына; но кто из Русских посмеет ее в этом упрекнуть? Краткое царствование Павла слишком оправдало опасения Екатерины в этом отношении. Любимою мечтою ея было передать верховную власть внуку своему Александру Павловичу, воспитанием котораго она сама занималась. Государственная поль­за, которая всегда руководила всеми действиями Екатерины, на этот раз не вполне ее оправдывает...

     Хотя любимцев Екатерины знал всякий, однако ничего в обращении ея с ними не могло оскорбить общественное мнение. Она себя держала, даже во внутренних покоях, необыкновенно прилично и достойно. Никто в присутствии ея не осмеливался сделать какой нибудь намек или сказать двусмысленное слово. Тем менее была она на это спо­собна сама. Двор ея был не только величав и великолепен, он был еще образцом хорошаго вкуса и самаго изысканнаго тона. Вся­кий старался угодить ей по мере сил своих. Угодливость эту она вполне заслуживала, ибо постоянно была занята тем, как бы уго­дить другим. Это было безпрестанное излияние с ея стороны царскаго величия, не терявшаго никогда своего достоинства и безпредельной благости, а со стороны подданных такой же безпредельной любви. К многочисленным качествам Екатерины надо присоеди-

был д. с. с. и гражданским губернатором Одессы, женат был на княжне Софье Алексеевне Голицыной. Граф Алексей де Сен-При воспитывался в Одессе и умер от холеры в Москве в 1851 году.

 

 

     479

нить редкий, и едва ли не самый полезный для подданных, в государстве самодержавном, талант избирать и находить достойных сотрудников. Никакое царствование не представляло так много замечательных людей по всем отраслям государственной деятельности. Перечесть всех нет возможности.

     Из любимцев Екатерины я знавал пятерых.

     Полу-образованный и полу-дикий гений, Потемкин наполнил мир своею славою... Он был президентом Военной Коллегии, что ныне военный министр, был фельдмаршал, был самым влиятельным членом тайнаго совета, вел переговоры с иностран­ными министрами, которые все без исключения за ним уха­живали; был генерал-адъютантом, адмиралом, камергером, кавалером всех Русских орденов и пр. Он постоянно останавливался во дворце, входил без доклада к Государыне... Он командовал всем, и никто не смел ему прекословить. Он выбирал любимцев, поддерживал или ронял, всегда с согласия Государыни, за одним впрочем исключением. Подобно Екатерине, он был Эпикурейцом. Чувственныя удовольствия занимали важ­ное место в его жизни; он страстно любил женщин и страстям своим не знал преграды. Он вызвал ко двору пятерых дочерей сестры своей Марфы Александровны Энгельгардт и по смерти ея объявил себя их отцем и покровителем. С ними обращались почти как с великими княжнами. Из них теща моя княгиня Татьяна Васильевна Юсупова 27) держала себя очень строго; а Надежда Васильевна Шепелева была очень дурна собою. О других умалчиваю. Состояние князя Потемкина было огромно; он никогда не думал о женитьбе, что подтверждает слух о его тайном браке, никогда не имел детей и оставил огромныя свои богатства многочисленным племянникам и племянницам, которые все без исключения разбогатели после его смерти. Он одно время думал пойти в монахи, чтобы сделаться архиереем: это был единственный сан, недостававший его честолюбию. Потемкин был очень приятен в обращении, крайне снисходителен и добр к подчиненным. Он любил моего отца, который был его адъютантом и, вызвав меня однажды к себе, принял с отменною добротою. Я его один этот раз видел вблизи. Мне было тогда, восемь лет, и я очень испугался, когда он вдруг поднял меня могу-

     27) Княгиня Т. В. Юсупова (р. 1767 † 1841) была в первом браке за ген. поруч. Михайлом Сергеевичем Потемкиным, троюродным братом князя Таврическаго. От этого брака родились сын и дочь: Александр Михайлович Потемкин († 1878), женатый на княжне Татиане Борисовне Голицыной († 1869) и Екатерина Михайловна (†1872), супруга графа Алек­сандра Ивановича Рибопьера.

 

 

     480

чими своими руками. Он был огромнаго роста. Как теперь его вижу одетаго в широкий шлафрок, с голою грудью, поросшею волосами. Сегюр и принц Де-Линь мастерски изобразили его в своих сочинениях.

     Граф Петр Васильевич Завадовский, Малоросс, был высок ростом и красив лицем. Он был деловым человеком и, оставив двор, занимал с успехом разныя должности. Он умер при Александре I, быв первым министром народнаго просвещения. Семен Григорьевич Зорич был писанный красавец, но весьма ограничен и без всякаго воспитания. Впрочем он был добрейший из смертных и жил, по окончании своего случая, в Шклове, великолепном имении, подаренном ему Екатериною при отставке. Он основал там кадетский корпус, переведенный теперь в Кострому, и жил истым вельможею. В детстве я часто бывал у него в Шклове. Белорусское имение наше находилось всего в 40 верстах оттуда. О Мамонове я уже говорил....

     Удар был причиною ея смерти. Она упала, выходя из гарде­робной и, не смотря на все медицинския пособия, не могла быть спа­сена. За час до этой катастрофы, она велела сказать князю Зубову, присылавшему, как он это делал каждое утро, узнать о ея здоровьи: «что она никогда себя так хорошо не чувствовала».

     Царствование Павла І-го походит на бурю, которая все сносит, все вырывает, все уничтожает, все обезображивает, ничего не преобразуя. — Сделавшись Императором, он разом захотел все изменить... Он нарядил в форменное платье не одних военных, но и всех придворных, которые до тех пор облекались в са­мое изящное и богатое платье по своему усмотрению. Виндзорский покрой, за исключением цвета, послужил образцем для малаго мундира; что же касается до полной формы, то шитье он снял со стараго Бироновскаго кафтана; кафтан этот увидел он на Ненчини, певце-буфф Итальянской оперы. Родившись с необузданными, но долгое время подавленными страстями, Павел I захотел, чтобы все разом подчинилось его воле. 28).

     Павел Петрович имел однако доброе сердце; он был умен и получил очень хорошее образование. Он принял Лудовика ХVІІІ в свои владения, захотел, чтобы он жил в Митаве, с великолепием пристойным монарху, и подписал свадебный контракт герцога Ангулемскаго с дочерью Лудовика XVI. С таким же почетом и такою же щедростью был принят принц Конде, приезжавший на короткое время в Петербург; ему назначен был для же-

     28) Будучи недоволен лажем, который установился на рубли серебром, он указом предписал, чтобы его ценили по весу. Нечего и говорить, что никто этому приказанию не подчинился. (Замечание графа Рибопьера).

 

 

     481

тельства дом графа Чернышева 29), и по утонченной любезности вся прислуга была одета в ливрею принцев Конде.

     Любя вообще простоту, Павел допускал пышность в одних лишь церемониях, до которых он был большой охотник. Я был свидетелем его вступления в должность грос-мейстера державнаго ордена Св. Иоанна Иерусалимскаго. Он слишком сериозно взирал на это дело и слишком поспешно принял новый сан этот. Он роздал огромное число бальиских (bаilli), командорских и кавалерских крестов. Он заставил императрицу и всех великих княгинь и княжен носить Мальтийские кресты. Он разрешил основание командорств и кавалерств во всех семействах, которыя того просили. Он составил себе Мальтийский двор и заказал для лакеев Мальтийскую ливрею. Ему привезли частицу мощей Св. Иоанна, которая многия столетия хранилась на острове Мальте; он ее положил в Гатчине и учредил праздник в честь этого перенесения. Не обращая внимания на обеты безбрачия, он, сам супруг и отец, окружал себя женатыми Мальтийцами. По обычаю грос-мейстеров, ему понадобились оруженосцы. Он их назначил из четырех гвардейских полков: Нефедьева из Преображенскаго, Неклюдова из Семеновскаго, Опочинина из Измайловскаго и меня из Конной Гвардии. Нас нарядили в Мальтийские мундиры, и с обнаженными палашами мы окружали Государя, когда он шел церемониально или в придворную церковь или в аудиенц-залу, где между прочим он принял так называемое Мальтийское посольство. Во главе онаго находился граф Литта, с котораго папа только что снял обет безбрачия и котораго брат его кардинал Литта, в то время папский нунций в России, обвенчал с моей теткою 30).

    29) Дворец покойной великой княгини Марии Николаевны. Павел Петрович помнил блестящие праздники, данные в честь его принцем Конде, в поместье его Шантильи, близь Парижа.

     30) Граф Юлий-Ренат (по-русски Юлий Помпеевич) Литта, р. 1763 г. младший сын  маркиза  Помпея  Литты   от   брака с Елисаветою Висконти. По отцу и матери он принадлежал к знатнейшему Итальянскому  дворянству. Фамилии Литта и Висконти считались первыми по знатности в Милане. Весьма молодым он вступил в Мальтийский орден и совершил несколь­ко караванов (морских походов) на галерах ордена. В 1789  году он поступил в Русскую службу сперва  капитаном, а потом контр-адмиралом. В 1795 назначен был посланником ордена в Петербурге. В 1797 Павел I пожаловал его вице-адмиралом, Александровским кавалером и графом Русской Империи. В следующем году, по случаю принятия Павлом І Мальтийскаго гросмейстерства, граф Литта назначен был чрезвычайным послом ордена. Он, уже около 10 лет  жившей  в  Петербурге, выехал в Четыре Руки, здесь пересел в дорожный экипаж и доехал вместе с кавалером Рачинским (Петербургским полицмейстером и дедом современных нам профессоров Московскаго университета) до заставы города, где его ожидали золотыя придворныя кареты (Записано со слов графа Рибопьера). Торжественный въезд послов происходил 27, а торжественная аудиенция 29 Ноября 1798 года. В том же году граф Литта доставил брату своему должность папскаго   нунция  при Русском дворе (впоследствии он был кардиналом), и папа освободил его от обетов безбрачия, требуемых орденом. Он женился на графине Екатерине Васильевне Сковронской, родом Энгельгардт, сестре тещи графа Рибопьера. В 1799 году, по влиянию Ростопчина,

 

 

     482

Ничего не было страннее этого переряживания двора Русскаго в Мальтийцев. Сам Государь, поверх носимаго им постоянно Преображенскаго мундира, надевал далматик из пунцоваго бархата, шитый жемчугом, а поверх широкое одеяние из чернаго бархата; с праваго плеча спускался широкий шелковый позумент, называ­емый «страстями», потому что на нем разными шелками подробно изображены были страдания Спасителя. Слагая императорскую корону, он надевал в этих случаях венец гросмейстеров и выступал расчитанным, но в тоже время отрывистым, шагом. Тончи изобразил его в этом одеянии ³¹). Что касается до нас, гвардейских офицеров, которых сажали в тюрьму или выключали из службы за малейшее отступление от формы, за цвет сукна или подкладки, за не так пришитую пуговицу, или буклю выбившуюся из формен­ной прически, мы принуждены были снять свои мундиры, одеться в пунцовое одеяние с черными бархатными отворотами, вместо цветов Империи носить Мальтийскую кокарду и опоясаться мечем, вовсе не походившим на наши сабли. Однако решение сделаться Мальтийским грос-мейстером скрывало в себе честолюбивую, но высокую цель, которая могла бы оказаться весьма плодотворною, если бы она могла быть достигнута. Цель эта была доставить Русскому флоту надежную стоянку в Средиземном море и кроме того приобрести для России нравственную поддержку всего Европейскаго дворянства, сильно заинтересованнаго сохранением целости Мальтийскаго ордена.....

     Перед отъездом своим на коронацию, Павел I приказал сло­мать старый деревянный летний дворец и на месте его строить но­вый, который он назвал Михайловским. Постройка эта поручена была архитектору Бренне, под главным начальством графа Тизенгаузена ³²), только что назначеннаго обер-гофмейстером. Окру­женный каналами, над которыми устроены были подъемные мосты, дворец этот стал походить на замок. Толщина стен напоми­нала крепость. — Император всячески торопил строителей. Не смотря на сырость, от которой жить в новом дворце было край­не вредно для здоровья, он поспешно туда переехал со всем своим семейством и, объявив новый дворец загородным, учредил почту на Немецкий образец, которая два раза в день, при звуке трубы, привозила письма и рапорты. В новом помещении Государь дал большой праздник, который не удался, по причине крайней сырости. Зажгли великое множество свечей, но тем не менее было темно, так как в комнатах образовался густой туман. Когда дворец был окончательно готов, надо было выбрать цвет для внешних стен. Не решаясь на выбор, Государь попросил совета у княгини Гагариной, которая тоже не знала, какой цвет назначить. Тогда Павел взял одну из ея перчаток и сейчас же отправил ее к архитектору Бренне с приказом немедля окра-

Литта был сослан в женино имение. Граф Литта был впоследствии обер-шенком, потом обер-гофмейстером и наконец обер-камергером. Умер в 1836 году.

      ³¹) Портрет этот находится в Гатчинском дворце.

      ³²) Обер-гофмейстер граф Иван Андреевич Тизенгаузен, Александровский кавалер (род. 1745 † 1815), сын котораго был женат на дочери князя Кутузова.

 

 

     483

сить дворец под цвет перчатки. Цвет этот был ярко-розовый, и на стенах дворца он принял кровяной оттенок. Странный во всем, Император любил изъясняться загадочно. Слово, пора­зившее его в какой нибудь фразе, побуждало его часто повторять всю фразу. Так на фронтоне Михайловскаго замка он велел на­чертать мистическую фразу:

     «Дому Твоему подобает святыня Господня в долготу дней». Из этой фразы составлена была потом анаграмма...

     В одной из дворцовых кладовых валялась в полном забвении тяжелая статуя Петра Великаго ³³). Павел Петрович велел ее поставить перед новым своим дворцем и, пародируя чудную над­пись: Реtro Рrimо Саtаrinа Sесundа, приказал на пиедестале написать золотыми буквами: «Прадеду правнук». Кстати о зданиях: здесь место упомянуть о том, как окончен был Исакиевский собор. Унижая все содеянное или начатое матерью, Павел захотел разом окончить эту постройку. Собор был весь из мрамора; но, чтобы скорее привести его к концу, верхнюю часть достроили кирпичем. Церковь освятили, и она оставалась до последних годов царствования Александра Павловича в обезображенном своем виде. Мраморныя глыбы и колонны заготовлены были при Екатерине для окончания храма; но Павел Петрович, вечно спешивший и нуждавший­ся в мраморах для Михайловскаго замка, приказал перевезти их к новому дворцу ночью, дабы не возмутить народ, которому по­добное обирание храма Божия могло показаться святотатством. При виде обезображенной церкви, какой-то сорви голова приклеил к дверям нижеследующее двустишие:

Сей храм двум царствиям приличный:

Низ мраморный, а верх кирпичный.

     В то время говорили, что несчастный сочинитель горько искупил свой стихотворческий порыв. Павел I зачал стройку Казанскаго собора; план составил Русский архитектор Воронихин; он же и строил его под руководством обер-камергера графа А. С. Строгонова. Павел и тут спешил, понукая рабочих; однако ему не пришлось достроить собора: он был окончен при Алек­сандре Павловиче. Последний однажды говорил отцу про строющийся храм. Павел, как бы предчувствуя, что ему не долго жить, заметил в ответ: «Позвольте мне, Ваше Высочество, окончить эту постройку». Он не любил старшаго сына и не один раз обра­щался к нему с двусмысленными словами, в которых чувство­валось недоверие. Он употреблял охотно те самыя выражения, ко­торых иногда никто не мог понять. Генерал Левашев, бывший впоследствии обер-егермейстером 34), единственный человек, ко-

       33) Статуя эта работы, графа Растрелли-сына, заказана была императрицею Елисаветою Петровною, но не понравилась ей и до Павла I оставалась забы­тою в дворцовых сараях.

     34) Д. т. сов. Василий Иванович Левашев, внук генерал-аншефа и Московскаго главнокомандующего Василия Яковлевича (р. 1740, ум. 1803), обер-егермейстер, женат не был. Он передал свое мнение воспитаннику сво-

 

 

     484

торый во все царствование Павла Петровича ни разу не подвергался немилости, сам мне разсказывал, что когда Государь, который любил к нему обращаться, говаривал непонятными намеками, подкрепляя слова свои столь же мало понятными жестами, Левашев отвечал или знаком или гримасой, как будто все вполне постиг, чем Павел всегда оставался доволен. С Нелидовой он был дружен, еще будучи великим князем. Она была фрейлиной ве­ликой княгини, была мала ростом, дурна и черна, но очень умна. Она имела на Павла большое влияние, была лучшим другом вели­кой княгини и, говорят, никогда не забывала чувства долга. По восшествии Павла на престол, она пользовалась большим влиянием до тех пор, пока, вследствие ссоры с Императором, не по­кинула двора и подобно, герцогине Ла-Вальер, не удалилась в мона­стырь. Нелидова однако скоро возвратилась ко двору и снова стала пользоваться прежним влиянием, стараясь всячески умерить пылкий нрав Императора и останавливая последствия его гнева. Вооб­ще она давала ему отличные советы, которым он однако не всегда следовал. По слепому недоброжелательству к памяти матери, он решил уничтожить Георгиевский орден. Нелидова написала ему по этому случаю необыкновенно умное и благородное письмо, вследствие которато Император изменил свое намерение. Во время коронации, в Москве, было множество всяких торжеств, праздников и балов. На одном из балов, молодая девушка, быть может по ошибке, а быть может с намерением, подошла к Государю и просила его протанцовать с нею Полъский. Павел был этим край­не польщен 35). Отец ея, Петр Васильевич Лопухин и мачиха ея Екатерина Николаевна, рожденная Шетнева, сейчас же попали

ему, им усыновленному, Василию Васильевичу Левашеву, пожалованному в 1833 в графы Российской империи.

     35) Еще при жизни Екатерины одна фрейлина, именем Шкурина, влюби­лась в Цесаревича. Она оставила двор и постриглась в монахини под име­нем Павлы. Говорили, что эта Шкурина была дочерью придворнаго истопни­ка, которому благоволила Екатерина, еще будучи великою княгинею (Замечание графа А. И. Рибопьера) Марья Васильевна Шкурина была дочерью гардеробмейстера Екатерины, а впоследствии ея камергера, Василия Григорьевича Шкурина, который был одним из главных участников в событии, возведшем ея на престол, за что он получил дворянское достоинство, камергерский ключ и тысячу душ крестьян. В биографических статьях Карабанова история Шкуриной разсказана насколько иначе. Она оставила двор, говорит Карабанов, потому что вмешалась в сватьбу Мамонова (Рус. Стари­на IV, 386). Это едва ли так: графу Рибопьеру. как мы видели, слишком знакомы были все подробности Мамоновской сватьбы. Екатерина предложила ей, несколько времени после удаления от двора, комнаты во дворце, а потом хотела купить ей дом. Шкурина отказалась от того и другаго. Павел, по восшествии своем на престол, удвоил ея фрейлинское содержание, но не дозволял ей постричься (в это время она уже жила в монастыре). Она постриглась уже при Александре в 1801, получив разрешение носить фрейлинский знак на монашеском одеянии. Она была игуменьей Свияжскаго мо­настыря и умерла на покое в Московском Алексеевском монастыре в 1824 году. Некоторыя подробности в разсказе Карабанова подтверждают собою слова графа Рибопьера.

 

 

     485

в милость. Все семейство получило приглашение переехать в Петербург, где Государь осыпал их отличиями и почестями. Петр Васильевич получил княжеское достоинство, супруга его пожало­вана в статс-дамы, а старшая дочь получила шифр. Государь навещал ее каждое утро и часто бывал у нея и по вечерам. Что­бы отвлечь общее внимание, он заказал себе карету, напоминав­шую своим цветом герб князя Лопухина, а для лакеев придумал какую-то малиновую ливрею. Разумеется, посещения эти не были ни для кого тайною; но все совершенно верно предполагали, что в сношениях, столь быстро начавшихся с девушкою всегда себя отменно державшею, не могло быть ничего предосудительнаго. Князь Лопухин долгое время жил в Москве и там имел много связей. Между прочим он был очень близок с князьями Гавриилом Петровичем Гагариным и Юрием Владимировичем Долгоруковым. Он без труда уговорил их переехать в Петербург, где они были отменно приняты Государем и получили видныя места. Семейство Долгоруковых занимало дом на дворцовой набережной 36), бок об бок с домом, который занимали Лопухины. В стене про­били дверь, чтобы иметь между обоими домами внутреннее сообщение, и таким образом оба дома соединились в один. Я уже давно был знаком с князем и княгинею Долгоруковыми, которые радушно меня принимали, и я у них довольно часто бывал. В это время я уже служил в полку 37) и только что был назначен оруженосцем. Раз вечером, я сидел у Долгоруковых в обще­стве товарищей по полку. Стали смеяться над чином корнета, в котором все мы тут бывшие состояли. Более всех потешалась над этим чином Анна Петровна Лопухина, находя самое название корнета смешным. «Вы нас всех задеваете», заметил я: «мы все здесь корнеты, и мы этим гордимся». «Как, и вы также?» ска­зала она, «к чему же послужило вам ваше офицерство со времен Екатерины?» — «Я был тогда ребенком, не находился на действи­тельной службе и поэтому не подвигался вперед». — «Мне очень жаль, что я так глупо пошутила», сказала она, «извините меня. Я вовсе не желала вас обидеть». Несколько минут спустя, я заметил, что она взяла карандаш, написала несколько слов на лоскутке бумаги, передала свою записку некоей г-же Герберт, которая при ней состояла компаньонкой, и сказала ей что-то на ухо. Г-жа Герберт скрылась, после некотораго времени вернулась, ска­зала что-то княжне на ухо и села на свое место. Я не обратил на все это внимания, и только уже после вспомнил обо всем этом. Между тем мы стали разъигрывать лоттерею, было пять выигры­шей. Это были безделушки, не имевшия ценности. Роздали билеты, и я выиграл, раз за разом, три вещи из пяти. Княжна Анна, очень внимательная ко мне, более меня радовалась моему успеху и сказа­ла мне дружелюбно: «я желаю вам счастья во всем». Мне было

     36) Дом тетки моей Литты, которая в это время была в изгнании вместе с дочерью (впоследствии княгинею Багратион) и мужем (Замечание графа Рибопьера). Дом Сковронских, а позднее Литты, близь Константиновскаго дворца, принадлежит ныне, если не ошибаемся, г. Лохвицкому.

     37) 15 Августа 1798 года граф Рибопьер явился в действительную службу.

 

 

     486

15 лет 38),и я был еще вполне ребенком. Я нравился ей немного наружностью, но главное простотою и откровенностью моего обращения, тогда как другие, зная, что она пользовалась особенным благоволением грознаго нашего Императора, перед нею стеснялись и бывали натянуты. Мачиха ея, женщина нестрогих правил, при­ставала к падчерице с тем, чтобы она выпросила Аннинскую ленту для Федора Петровича Уварова, к которому особенно благо­волила. Княжна, всегда совестливая, не спешила исполнить это требование мачихи, которое возобновлялось ежедневно, и каждый раз с большею настойчивостью. Из-за этого оне довольно крупно по­спорили, и Лопухина решилась отомстить падчерице.

     На другой день после вечера, проведеннаго мною у Долгоруковых, я поехал с поручением матушки к князю Касаткину, быв­шему тогда Петербургским обер-полицмейстером. Он перед этим служил в конной гвардии и был мне хорошо знаком. Я его не застал дома и решился его дождаться. Я грелся у камина, когда в комнату вошел Толбухин, плац-майор, исполнявший должность флигель-адъютанта Государя. Он мне объявил, что он приехал за мною по высочайшему повелению и что матушка ему сказала, что он меня найдет у Касаткина. Я долго не решался ехать с ним, не потому, чтобы испугался (хотя такой нежданный призыв в те времена невольно пугал всякаго), а потому, что не­однократно молодые люди выдумывали подобныя штуки, чтобы по­пугать товарищей. Но Толбухин был так настойчив и сериозен, что я сел к нему в сани, и по 30 градусному морозу мы доска­кали до дворца. Видя, что меня ведут прямо в дежурную, которая находилась там же, где и теперь, я понял, что меня ожидает, и сейчас же послал домой за полною формою. Едва успел я надеть ее, как меня призвали в кабинет Государя. «Я тебя беру к себе в адъютанты», сказал он мне, «и ты начнешь свое дежурство с сегодняшняго дня». По тогдашнему обыкновению я стал на одно колено, а Император протянул мне руку, которую я поцеловал 39). Я был дежурным трое суток сряду, так как некому было меня сменить. Нас было всего шестеро, и в том числе был старик Дибич (отец фельдмаршала), который уже почти не мог выходить из комнаты. Павел видел его в Берлине ординарцем у Фрид­риха Великаго и единственно ради этого назначил его к себе во флигель-адъютанты.

     Я был крайне счастлив моим назначением; для молодаго офи­цера это было самою блестящею карьерою, и Государь, очень благо­воливший к отцу моему, знавший меня еще ребенком, был ко мне отменно милостив. Я был дежурным в тот день, когда Суворов вернулся из ссылки 40), был свидетелем странных излияний его преданности и послушания. Я видел, как он бросился к ногам Императора, котораго приемы эти видимо выводили из терпения. От Государя фельдмаршал побежал в большую придворную церковь и долгое время лежал перед алтарем.

     38) Граф Рибопьер здесь ошибается: ему в то время уже минуло 17 лет.

      39) Граф А.  И. назначен был флигель-адъютантом к Государю 4 Февраля 1799.

      40) 18 Февраля 1799 года.

 

 

     487

     Между тем княгиня Лопухина не забывала о своей мести. Она ухватилась для этого за первый представившейся ей случай. Император распрашивал ее иногда о поведении княжны Анны. Однажды он спросил у нея, как княжна проводит время. «Покуда она на моих глазах, Государь, я могу за нее отвечать; но она проводит все вечера у Долгоруковых, и я уже не могу за нею следить». — «Что же она там делает и кого там видит?» спросил Император. «Много молодежи там болтается; танцуют и, кажется, очень     веселятся». — «Кто из молодых людей там чаще всех бывает?» — «Рибопьер и другие», отвечала княгиня. «Если Вашему Величеству угодно будет самим удостовериться, стоит только на минуту стать у двери, которая ведет в квартиру Долгоруковых». Павел принял предложение и увидал меня вальсирующим с княжною при звуках бандуры, на которой играл какой-то Малороссиянин. К несчастию моему, я держал свою танцовщицу при этом обеими руками, что было тогда в моде, но что Император находил крайне неприличным; он даже запретил так вальсировать. Забывая, что он сам приказывал мне на всех балах вальсировать с княжною (которая находила, что я ловко танцую), забывая, что он же сам был причиною сближения, которое невольно установилось между мною и постоянною моею танцовщицею, он был теперь вне себя от гнева. Но, будучи рыцарем в душе и к тому же крайне великодушным, он возымел мысль, которую на другой же день привел в исполнение: чем свет он подписал указ, в силу котораго я пожалован был камергером, что давало мне чин генерал-майора. Об этом узнал я только явившись во дворец на дежурство. В обычный час он отправился к княжне... и наконец объявил, что явился к ней с тем, чтобы просить руки ея для своего камергера Рибопьера. Княжна, постоянно дрожавшая при появлении Государя, не хотела верить ушам своим. Напрасно она указывала на то, что мне было всего 15 лет, что я еще сущее дитя, что я столь же мало о ней думаю, сколько и она обо мне, что обе наши семьи никогда бы на такую неравную свадьбу не согласились: Павел настоял на своем и решительно объявил, что или она должна за меня выйдти за муж, или же он меня немедленно вышлет из Петербурга. Возражения, мольбы, слезы, ничего не подействовало. В тот же самый день я получил записку от опекуна моего, графа Федора Васильевича Ростопчина, который звал меня к себе, чтобы сообщить поведение Государя Императора. Уже в статской форме, с ключем назади и в шляпе с плюмажем (это были знаки новаго моего звания; в то время все делалось крайне быстро), поспешил я к графу Ростопчину, в полной уверенности, что он мне объявит о пожаловании меня в Мальтийские коммандоры, о чем мне говорила княжна Анна. Каково же было мое удивление, когда, вместо Мальтийскаго креста, я получил приказание немедленно ехать в Вену 41), куда меня только что назначили кавалером посольства. Мысль назначать при главных посольствах придворных юношей с тем, чтобы они привыкали к дипломатической деятельности, была весьма хороша. В обществе нас в насмешку называли министерскими подмастерьями (garçоns-mi-

     41) 13 Июня 1799 г. граф Рибопьер пожалован в действ. камергеры и отправлен к миссии в Вену сверх штата.

 

           

     488

nistres). Вскоре после меня на ту же должность отправлены были граф Нессельроде в Берлин и граф Кутайсов в Лондон. К сожалению, на этом дело и остановилось, и от этого часто с диплома­тическими поручениями отправлялись люди вовсе непривыкшие к делам.

     Матушка и бабушка были в отчаянии от моего отъезда, кото­рый совершенно походил на ссылку, тем более, что Государь отправил со мною фельдъегеря...

 

                                                                                                                    ***

     В Вене удивились, увидав мальчика, при котором состоял дядька, должность котораго я старался скрыть, называя его моим другом. На самом деле старый кавалерийский офицер Дитрих был со мною отправлен скорее в качестве спутника, чем гувернёра. Он скоро заметил, что я слишком дорожу свободою, чтобы под­чиниться его влиянию, и наконец, убедившись в примерной на ту пору скромности моего поведения, вернулся в Россию, чтобы о том донести матушке. Я окружил себя учителями и стал заниматься усердно и усидчиво. Тем немногим, что я знаю, обязан я графу Поццо-ди-Борго 42), а позднее г. Анстету 43); оба меня полюбили и благосклонно взялись руководить моими занятиями. Я стал много писать, правда более переписывать, чем сочинять; но на службе нужны и переписчики. В графе Разумовском нашел я доброжелательнаго начальника, а в жене его вторую мать 44). Венское об-

     42) Граф Поццо-ди-Борго подружился с послом при Венском дворе, гр. Разумовским, известным нелюбовью к Наполеону. Он часто бывал в доме графа, и здесь А. И. Рибопьер с ним познакомился. В 1803 через Разумовскаго Поццо-ди-Борго принять был в Русскую службу и переехал в Петербург.

     43) Иван Осипович Анстет, сын Стразбургскаго советника и судьи. В 1789 году он поступил в Русскую службу офицером и вскоре назначен был в гребную флотилию принца Нассау-Зигена. Приняв участие в войне с Шведами, он в 1791 перешел на статскую службу и перемещен был в ведомство Коллегии Иностранных Дел, с оставлением при принце Нассау. Ему поручали секретныя негоциации в Берлине и Польше. В 1801 он был переведен советником посольства в Вену, где неодно­кратно бывал поверенным в делах. В Вене он сблизился с графом А. И. Рибопьером, который много разсказывал интересных анекдотов об этом даровитом дипломате. Во время похода 1812 — 1814 годов Анстет сопровождал сперва Государя, потом князя Кутузова, а наконец находился при главной квартире. В 1815 году он назначен был чрезвычайным посланником и полномочным министром во Франкфурте и принял участие в Венском конгрессе. К прежней должности в 1825 присоединено было представительство при дворе Виртембергском, а в 1829 — при дворе Гессен-Кассельском. Анстет умер в 1835, имея бриллиантовые знаки ордена св. Александра Невскаго.

      44) Граф, а после Венскаго конгресса, светлейший князь А. К. Разумовский был послом в Вене с 1792 по 1806. Оставив должность, он продолжал жить в Вене в великолепном доме своем на Ландсштрассе, разыгрывая в Вене важную роль. Первая жена его, графиня Елисавета Осиповна, была дочь графа Тун-Гогенштейн-Клестерле, а по матери внучка рейхс-канцлера

 

 

     489

щество, вообще косо смотревшее на иностранцев, крайне любезно меня приняло. Я этим обязан был графине Разумовской, которая, находясь в родстве с первыми домами Венскими, меня сама всюду представляла. Принц Де-Линь, у котораго ежедневно собирался цвет Венскаго общества, между прочими все Венския красавицы, принял меня как сына стараго своего друга и как бывшаго любимца бо­готворимой им Екатерины Великой. Вена в те времена была не то что теперь. Это был аристократический город роскоши и веселья, столица вкуса и утонченности. Жизнь протекала как упоительный сон.

     Такого общества, каково было в те времена Венское, теперь не сыщешь. Жена нашего посла блистала тонким умом, живым разговором, любезным и всегда ровным нравом. Сестры ея, кня­гиня Лихновская и леди Кленвильям, на нее походили. Где искать теперь чего либо подобнаго несравненной Софье Замойской, рожденной княжне Чарторыжской, или сестре ея принцессе Виртембергской? Как не помянуть и другую Замойскую, невестку первой, быть может, еще красивейшую? А три дочери принца Де-Линя: княгиня Клара, графиня Фефе-Пальфи и Флора, вышедшая впоследствии замуж за барона Шпигеля? А другая Флора, графиня Врбна, истая богиня цветов, похо­дившая на императора Александра, как сестра может только походить на брата? А княгиня Лихтенштейн, а Ланскоронская, а Красинская и столько других вечно-живых в памяти моей? В то время все дни в неделе были разобраны. Послы и представители первых семейств давали безпрестанно пышные обеды, за которыми следовали вечерние приемы. За обедами этими было много непринужденности, но тем не менее старые обычаи и этикет строго соблюдались. Явиться иначе как во фраке и при шпаге было немыслимо. Отобедав в знатном доме, необходимо было, через неделю, явиться туда на вечерний прем, чтобы отблагодарить за обед, за который приходи­лось впрочем платить довольно дорого: на другой же день после перваго обеденнаго приглашения в любой из Венских домов, являлись оттуда с поздравлениями швейцар и скороход, что каждый раз стоило три дуката 45). Такой же налог существовал и на но-

графа Улефельда. Она скончалась в 1806 г. Уже в старости, князь Разумовский вторично женился на графине Констанции Тюргейм, умершей в 1869 г.

     45) Другая особенность Венских обедов в те времена состояла в том, что гостям прислуживали их же собственные, с ними приехавшие, лакеи. Аграфена Александровна Рибопьер жила в Петербурге открытым домом и радушно принимала дипломатов. Ежедневными ея собеседниками были граф Сегюр (1753 — 1830), бывший с 1784 по 1789 год министром в Пе­тербурге, и граф Людовик Кобенцль († 1808), 20 лет почти живший при Русском дворе (1779 — 1797) в качестве Австрийскаго посла. Он был в большой милости у Императрицы, писал комедии для Эрмитажа и нередко сам их разыгрывал. Кобенцль был замечательно дурен собою; но живой его разговор и ничем невозмутимое веселье, говорит Сегюр, заставляли забывать о его невзрачности. По свидетельству современников, угодливостью Екатерине он превосходил записных Петербургских придворных. В 1801 Кобенцль снова вернулся в Россию, а в 1803 был уже в Вене министром иностранных дел. При Кобенцле в Петербурге долгое время жила сестра его, столь-же умная, но едва-ли уступавшая ему в невзрачности. За мужем она была за Французским эмигрантом графом Ромбеком (dе

 

 

     490

вый год, когда являлись носильщики (тогда в большом употреблении были портантины — сhaises à роrtеur) и скороходы из всех тех домов, куда в течении года бывали приглашения на обед. Право занимать место на диване по правую руку хозяйки дома было преимуществом самой высоко-титулованной дамы в собрании, и за преимуществом этим строго наблюдалось. Так, жена графа или по­сланника уступала это место первой являвшейся княгине, последняя вставала перед княгинею старейшею по времени пожалования ти­тула. Княгини уступали место обер-гофмейстерине и женам послов, которыя уже между собою не считались, и та, которая приезжала ранее, места своего не уступала, при чем, однако, как обер-гофмейстерины, так и посольши, не садились уже вовсе и терпеливо выстаивали иногда целый вечер. Из всего этого выходили иногда истории, особенно когда один двор был во вражде с другим. Ко двору почти не езжали. Там приемов не было. Езжали с по­клонами только на новый год. Добрый император Франц жил за­просто в семейном кругу. Вторая его жена, Неаполитанская прин­цесса 46), окружила его камарильею, которая и составляла его обще­ство. Никто об этом впрочем не безпокоился: не смотря на искрен­нюю преданность к престолу, Венская аристократия была самая не­зависимая из всех аристократий. В высшем обществе встречались иногда связи незаконныя. На них смотрели снисходительно и их негласно признавали. Никому не было тайной, что такая-то в связи с таким-то: их одновременно приглашали всюду, и это ни­кого не смущало. Было так принято.

     Фельдмаршал Суворов приехал в Вену несколько дней после меня 47). Он остановился у посла. Все зеркала в посольском доме

Rоmbеscq), недалеким старичком, следовавшим всюду за женою и вечно дремавшим на вечерах в каком нибудь уголке. Живая, эксцентричная и бой­кая, г-ня Ромбек смотрела на мужа, как на своего рода привиллегированнаго слугу, и постоянно будила его на собраниях звучно раздававшеюся фра­зою: «Rombescq, puisque vous êtes debout». Графиня была очень дружна с А. А. Рибопьер и из Вены вела с нею деятельную переписку. Александра Ивановича знала она с детства и в письмах к матери безпрестанно о нем поминала. «Не балуйте его», писала она, «et surtout aplatissez son petit j. pВ России графиня выучилась многим крупным и непечатным выражениям. Она в Вене дружески приняла молодаго Рибопьера, который часто у нея бывал. Александр Иванович жил в то время в доме графа Разумовскаго, вместе с родным племянником посла, А. В. Васильчиковым. Им обоим прислуживал огромный крепостной гайдук Васильчикова. Как-то раз, за одним из описанных выше обедов, случилось Рибопьеру и Васильчикову сидеть против графини Ромбек. Во время стола графиня стала пересказывать все знакомыя ей и крайне нецензурныя Русския выражения. Тем временем начали менять куверты, а у молодых дипломатов остались прежния тарелки; они оборачиваются, — гайдук скрылся. За ним посылают. «Куда ты ушел?» спрашивают его. «Помилуйте, старая халда ругается: совестно стало», отвечает гайдук. Рибопьер поспешил передать слова эти графине; она была от них в восторге, подозва­ла к себе гайдука и наградила деньгами (Слышано от графа Рибопьера).

     46) Первая супруга ими. Франца была Виртембергская принцесса, сестра им­ператрицы Марии Феодоровны.

     47) 15 Марта 1799.

 

 

     491

были завешаны: такова была его прихоть. Он представился ко двору и тут же получил Австрийский фелъдмаршалъский жезл. Выходя от императора, Суворов пожелал проехать прямо в собор Св. Стефана. Народ толпился на улицах и, при виде посольской кареты, кричал: «Виват Суворов». Фельдмаршал высовывал голову в окошко и отвечал: «виват Иосиф». Напрасно ехавший с ним посол останавливал его, замечая, что царствует Франц, а не Иосиф ― Суворов продолжал свое, приговаривая: «Помилуй Бог, не помню». Каждый вечер бывал у посла раут; все сбегались в надежде увидеть Суворова. Двор, дом посольства, лестница, улицы с утра до вечера были полны народом во все время пребывания Суворова. Он раза два выходил в посольскую гостиную, где его ожидала вся Вена, по своему был любезен с теснившимися вокруг него дамами и перепрыгивал, как коза, с одного места на другое. Увидав принца Де-Линя, котораго знавал со времен Турецких войн, он ему поклонился, приговаривая: «Здраствуйте, г. фельдмаршал с острова Цитеры». Узнав меня в гостиной, он подозвал к себе и сказал: «Дедушка твой учитель мой, а ты дедушкин внук»; он служил некогда под командою дедушки А. И. Бибикова. Суворов произвел смотр Русским войскам, проходившим через Шенбрун. Это было славное и трогательное зрелище. Вся Вена туда хлынула. Энтузиазму и крикам не было конца. В Суворове и его солдатах Австрийцы приветствовали своих избавителей.    

     Кн. Павел Гаврилович Гагарин, который потом женился на княжне Анне Петровне Лопухиной, был странный человек. Он тай­но обручился с княжною и, будучи военным, отправился на войну в Италию, с корпусом Розенберга. Император Павел почти ежедневно приносил княжне получаемые им из армии рапорты, радуясь тому, что может сообщить ей известия об успехах нашего оружия. К рапортам аккуратно прилагались списки убитым и раненым. Между последними оказался однажды князь Павел Гаврилович Гагарин. Княжна до того была поражена, услышав это имя, что изменилась в лице. Государь заметил это и спросил у нея о причине такого смущения. Она ему откровенно призналась, что семья ея была очень дружна с семейством Гагариных, что она провела с князем Павлом все детство, что родственники желали их брака, что хотя она не питала к нему особенной любви, однако всегда имела в мыслях выдти за него замуж. Великодушный по природе, Павел повторил обыкновенную свою фразу: «я не хочу стеснять ваши наклонности» и немедля дал фельдмаршалу Суворову приказание прислать князя Гагарина с первым хорошим известием. Других впрочем в то время не было, и князь Гагарин, вскоре оправившийся от легкой раны, приехал в Вену (по дороге в Петербург). Едва успел он передать свои депеши послу, как пожелал меня видеть. «Что вы родственники или, быть может, друзья?» спросил его посол. — «Я его никогда не видал». — «Откуда же такое нетерпение видеть его?» — «Я к нему чувствую влечение», отвечал князь. За мною пошли в посольскую канцелярию, где я всегда по утрам занимался, и едва успел я войти в кабинет графа Разумовскаго, как Гагарин бросился в мои объятия, называя меня своим другом. Подробности моего изгнания из Петербурга были ему  известны, и он воображал, что я его соперник. Он от меня не отходил во весь день, проведенный им в Вене. На нем было

 

 

     492

множество цепей и браслетов с шифром княжны Анны. Он разсказал про свою любовь, про свои тайныя отношения к ней, про переписку с нею, которую вел через какого-то барона Розена, и все это повторял он мне, котораго видел первый раз в жизни и котораго считал соперником! Он мне даже сообщил о своем смущении при мысли, что его женят на княжне Лопухиной, так как женщин он не знал еще вовсе и считал себя мало способным к супружеской жизни. Наконец, он уехал. Приехав в Гатчину, он упал в ноги к Государю, повергая в тоже вре­мя к стопам его Французския знамена и ключи Турина, только что взятаго Суворовым. Павел принял Гагарина как сына и объявил ему близкую его сватьбу с княжною Анною, которую он ему передает, говорил он, такою же, как и получил ее. «Один моло­дой повеса», прибавил он, «объявил было себя ея поклонником, но мы от него скоро отделались; ты мог его видеть в Вене». Вскоре отпраздновали сватьбу. Все ограничилось церковным торжеством....

     По смерти Павла Петровича, Гагарин с женою отправился за границу, очень дурно с нею обходился, заставил ее передать себе все ея состояние и вскоре, по возвращении в Петербург, овдовел. Незадолго перед смертию, княгиня разсказала мне все, что произошло между нею и Императором Павлом относительно меня. Князь Гагарин долгое время преследовал всех Петербургских невест, но всегда без успеха. Имев несчастие обратить на себя немилость Александра Павловича, который был слишком к нему строг, он вышел в отставку, удалился от света и женился на актрисе....

     Недовольство Павла против Австрии, по взятии Турина и поражении Корсакова, пало на графа Разумовскаго. Он был отозван, и на его место назначен Степан Алексеевич Колычев, присланный в Вену для переписки с Суворовым и армиею нашею. Вскоре сам Колы­чев получил приказание ехать в Карлсбад на воды, и я, влюблен­ный в первый раз в жизни, принужден был за ним следовать. В Богемии я оставался однако недолго и вскоре воротился в Россию, куда меня призывала бабушка. Чувствуя приближение своей кон­чины, она просила у Государя о дозволении мне вернуться в Россию. Не смотря на быстроту, с которою я ехал, я уже не застал ея в живых. Граф Ростопчин, управлявший в то время Коллегиею Иностранных Дел, велел меня допустить в архив, чтобы я мог познакомиться с прежними договорами и изучить историю иностранных сношений нашего двора. Я ежедневно посещал ар­хив и делал экстракты изо всех бумаг, которыя читал. Экстрак­ты эти составили несколько толстых тетрадей. Я их с собою увез в Вену, когда вторично туда поехал и оставил там, вместе с гитарою, флейтою, клавикордами и богатым гардеробом. Все это отдал я на попечение Анстета, и все попало в руки Французов во время занятия Вены Бонапартом. Я помню, меня из архивных бумаг особенно заняли сношения наши с Венецианскою республикою и переписка графа Орлова-Чесменскаго с Екатериною о Таракановой.

     Государь немедля исполнил просьбу бабушки, которой всегда выказывал чувство уважения. Он не забывал дядю моего Павла Алек­сандровича Бибикова, старшаго сына бабушки, товарища его дет-

 

 

     493

ства, который погиб вследствие своей к нему преданности. Когда Государь отправился за границу, под именем графа Севернаго, он поручил дяде, состоявшему флигель-адъютантом при Екатерине (их было всего три или четыре) сообщать ему известия о дворе и вообще о том, что делается в России. Тайная переписка эта не могла не компроментировать дяди. Хотя он был на хорошем счету у Государыни, однако ненависть к всемогущему в ту пору князю Потемкину побудила его представлять события в темном свете и не скупиться на сильныя выражения. Имея однажды сообщить что-то особенно важное великому князю, он поручил это дело своему адъютанту д'Огерти, dOguerty (состоя в генеральском чине, он имел адъютанта) и отправил его за границу. Не знаю, каким образом об этом узнали, и граф Броун, Рижский генерал-губернатор, получил приказание захватить бумаги, который Огерти вез с собою. Броун его пригласил учтивым образом к себе отобедать и в то время как Огерти спокойно ел, посланные графа перерыли все его вещи и под подошвою сапога нашли письмо Бибикова. Письмо это было немедленно доставлено в Петербург; вскоре дядю потребовали к тогдашнему генерал-прокурору князю Вяземскому и тайно заключили в крепость. Вина дяди была велика; но Государыня, всегда милосердая и не забывавшая великих заслуг дедушки, не захотела судить собетвеннаго своего адъютанта по всей строгости законов. Его назначили командиром полка (гарнизона?) в Коле, самом северном городе Архангельской губернии, в стране холодной и пустынной, где сосланный вскоре сделался жертвою убийственнаго климата, глубокаго отчаяния и преданности к великому князю, котораго был товарищем и другом.

 

                                                                                                                     *

     Во время царствования Павла Петровича, Петербург был вовсе невеселым городом. Всякий чувствовал,  что за ним наблюдали, всякий опасался товарища и собрания, которыя, кроме кое-каких балов, были редки. На балах этих однако молодые люди  встречались с молодыми девицами, и  любовь  не теряла прав своих. Я подобно другим заплатил ей дань, и N. N., к которой пылал любовию,   казалась   ко мне благосклонною. Я стал находить, что в Петербурге очень хорошо живется, когда ревнивый соперник 48), влюбленный в ту же особу, стал искать случая завести со мною ссору. Мы нигде не встречались; никогда не случалось нам, в то время, быть вместе в одной и той же гостиной. Он написал мне письмо, в коем значилось, будто я позволил себе говорить дурно об особе, которую он обязан защищать и что он сумеет заставить меня дать ему удовлетворение. Я поспешил к   нему, чтобы уз-

     48) Князь Борис Антонович Святополк-Четвертинский, умерший в Москве 1863 г. обер-шталмейстером, тогда молодой гвардейский офицер. Лет 50 после описываемаго гр. Рибопьером события, оба соперника, никогда друг друга не видавшие, нечаянно встретились в одном из Московских магазинов. Граф Рибопьер сейчас же узнал князя; но, видя, что последний его не признаёт, показал ему шрам на руке. Старые соперники дру­жески пожали друг другу руки.

 

 

     494

нать, в чем дело; но он никого не назвал и продолжал считать себя обиженным. Мы дрались с ним на шпагах, и в то время как я ему нанес удар выше локтя, он меня ранил в ладонь так сильно, что перервал артерию. Я принужден был вынести мучительную операцию, и едва успели сделать мне первую перевяз­ку, как ко мне приехали обер-полицмейстер и генерал-губернатор граф Пален с повелением от Императора сделать мне допрос. Говорят, будто кто-то донес Государю, что соперник мой, взяв под свою защиту княгиню Анну Петровну Гагарину, о кото­рой я будто говорил дурно, порыцарски вызвал меня на поединок. Государь, сам рыцарь в полном смысле этого слова и все еще на меня разгневанный за прежнее, воспользовался этим случаем, чтобы выказать на мне всю свою строгость. Я никогда ничего не говорил против княгини Анны Петровны, и более трех лет не приходилось мне слова перемолвить с моим соперником. От природы скромный и осторожный, я жил в то время довольно уе­диненно в кругу близких мне людей. Государь исключил меня из службы; у меня отняли Мальтийский крест и камергерский ключ и засадили в крепость в секретном каземате. По мере того как Павел наказывал, гнев его все более и более разгорал­ся: он отправил мать мою и сестер в ссылку, конфисковал дом наш и все имущество в Петербурге и окрестностях, отдал матушку под надзор полиции, запретил принимать на почте как наши письма, так и те, которыя были нам адресованы; наконец, он подверг 24 часовому домашнему аресту великаго князя Алек­сандра Павловича за то, что, как первый Петербургский генерал-губернатор, он не представил рапорта о моей дуэли. Граф Пален был за тоже на время удален от двора, также как и дядя мой Кутузов 49), котораго Государь обвинил в том, что он имел вид огорченнаго родственника, тогда как вышеупомянутый мой дя­дя никогда ни в ком не принимал участия....

     Петр Хрисанфович Обольянинов, тогдашний генерал-губернатор, был со мною ласков и любезен. Он считался Гатчинцем — презрительное прозвище, которым награждали всех находившихся при Павле Петровиче в Гатчине, до вступления его на престол. Это были почти всё люди темные, без образования и воспитания. Многих Павел поместил в гвардию, других назначил к разным должностям. Мы их презирали, и они перед нами унижались. Что касается до Обольянинова, то он был хорошаго дворянскаго рода и с благодарностью вспоминал о благосклонности к нему дедушки Александра Ильича, под начальством котораго начал он свою службу. Он был добрый и кроткий человек, не без познаний. Смотритель моего каземата, некто Иглин, также помнил дедушку, под командою котораго ходил против Пугачева. Он был ко мне очень предупредителен. Солдату, стоявшему на часах у дверей

     49) У Александра Ильича Бибикова были две родныя сестры: Аграфена Ильинишна за ген. пор. Иваном Матвеевичем Толстым и Евдокия Ильинишна за адмиралом 1-го класса Иваном Логиновичем Голенищевым-Кутузовым, и одна единокровная, Екатерина Ильинишна, за фельдм. князем Михаилом Илларионовичем Голенищевым-Кутузовым-Смоленским. Здесь речь идет об адмирале Кутузове. Он был одно время любимцем Павла Петровича.

 

 

     495

моей темницы, Фамилия моя была известна, так как он долгое время стоял в полку в одном из наших имений. Солдат этот вполне поступил ко мне в услужение. Мне приятно вспоминать обо всех этих достойных людях, столь добрых ко мне во вре­мя моего заключения; но из всех тех, кто выказал мне привя­занность, никто не имеет столько прав на мою вечную благодар­ность, сколько Иван Новицкий. Он был крепостным парикмахером моей матери, и притом весьма искусным, так что имел большую практику, копил деньги и жил в довольстве. Когда ма­тушку сослали, Иван бросился к Обольянинову. Последний, хотя и временщик, принял его благосклонно. «Что тебе надобно?» спросил он. «Барыня моя сослана», отвечал Новицкий, «молодой барин в тюрьме. Я могу ему быть полезен: прикажите меня запе­реть с ним вместе». Обольянинов, тронутый такою преданностию, обнял его и приказал свести его ко мне в тюрьму. Пришедши в мое помещение, он заплакал от радости и стал целовать мою левую руку (правая была ранена и в перевязках). Не упо­миная о ссылке матушки (о чем я узнал только по моем освобож­дении), он что-то сунул мне под подушку и сказал: «Возьмите, это я приберег; мне оно не нужно, а вам может понадобиться. Мне дозволили с вами свидеться, и я вас уже более не оставлю». Всю жизнь мою я горевал о том, что не пришлось мне доказать Новицкому мою благодарность. Вскоре я вернулся в Вену, а когда я снова приехал в Петербург, его уже не было в живых.

     Здесь кстати разскажу черту самой трогательной заботливости, какую могло только придумать материнское сердце. Было решено, чтобы не усилить моего горя, не сообщать мне о ссылке моих домашних. П. X. Обольянинов дозволил Ивану Васильевичу Тутолмину, старому другу нашего дома, присылать мне кое-какия блюда, тонкия кушанья, а также и фрукты, дозволенные докторами. Матушка возимела счастливую мысль оставить много адресов, писанных ея рукою, которые мне и высылались на блюдах. Видя раза по два в день дорогую мне руку матери, я не безпокоился на ея счет.

     Александр Павлович, в самый день восшествия своего на престол, приказал выпустить меня на волю и возвратил мне прежнее мое звание. В тот же день курьер поскакал за матушкою, которая не успела еще доехать до имения, назначеннаго ей местом изгнания. На улицах целовались и поздравляли друг друга. Россия приветствовала царствование Александра как эру освобождения, как зарю прекраснаго дня. На двери моей темницы приклеена была надпись: «свободна от постоя». Государь повелел освободить всех лиц, арестованных покойным родителем его, между прочими и одного Поляка, переведеннаго в другой каземат, чтобы очистить для меня место. Когда его повели обратно, после моего освобождения, он вообразил, что его ведут на казнь. Он был вне себя от радо­сти, очутившись в старом помещении; но каков был его восторг, когда через несколько дней его выпустили на волю!

     После праздников коронации, которые были веселы, великолепны и блестящи, я возвратился в Вену. Государь желал, чтобы, по примеру Воронцова, Нарышкина 50) и других товарищей, я снова

     50) Граф, впоследствии светлейший князь и фельдмаршал Михаил Семенович Воронцов и Лев Александрович Нарышкин, генерал-лейтенант и генерал-адъютант.

 

 

     496

поступил в гвардию, жертвуя чином д. с. советника и камергерством. Но не эти преимущества меня заботили: я пристрастился к дипломатической службе и дал слово графу Разумовскому вернуть­ся в Вену. Вследствие этого я сделал вид, будто не понимаю, что со мною хотят сделать, за что Государь долго на меня гневался.

 

                                                                                                                      *

     К началу царствования Александра относятся нижеследующия два письма графа Рибопьера, писанныя в Вену к его бывшему начальнику и найденныя в архиве князя Разумовскаго. Приводим их в переводе.

 

                                                                                               I.

     Последнее письмо мое, переданное вам курьером, я предполагал отправить по почте; вот почему я надписал его лично вам. Князь (Чарторыжский) подшутил надо мною, как над ребенком. Я все еще числюсь в его канцелярии, но вместо того чтобы работать, едва нахожу себе местечко среди 34 лиц, состоящих при его сиятельстве. Эта тьма писцов только марает бумагу (ne fait que du noir sur du blanc) . — Пахучий Татищев 51) один только работает в кабинете у князя. Говорят о войне. Байков, вернувшийся тому дней десять из Парижа, снова туда отправляется курьером. И так мы также будем воевать. Военные иди вернее маленькие господа, туго затя­нутые в лосины, с восторгом предаются надежде вскоре пожать лавры. Бог знает, чем все это кончится. Колычев, как собака на стойке: он выжидает отъезда графа Семена Романовича 52). Он мне сам откровенно признался, что ему обещали Лондонский пост. Будберг, который здесь уже два месяца, безпокоит своим присутствием Колычева, хотя в городе назначают перваго к консулу. Граф Кочубей в дурных отношениях с двором; он едет в деревню, но от этого дела пойдут лучше. Благодаря Бога, у него помощником граф Строганов, преветренный гений, талантливая опытность котораго подает нам лучшия надежды. Он и Новосильцов служат пешками нашему князю 53). Он их ставит вперед, заставляет говорить и действовать, и хотя сам не показывается, однако всем будет управлять один. Я не говорю о себе: жизнь моя пуста и глупа. Я завесил будущность свою черным флером. Это грустно в 20 лет, но когда не имеешь независимаго положения и не питаешь страсти к походам, нельзя ни на что расчитывать. Сохраните мне ваше благорасположение; преданность моя к вам составляет главную черту моего бытия. У нас нет от вас известий. Смею надеяться, что вы не забудете обо мне, когда будете писать в Петербург.

                                 2/14 Апреля 1802.

       51) Дмитрий Павлович Татищев, впоследствии посол в Вене, а потом обер-камергер (1767 † 1845).

        52) Т. е. отъезда графа Воронцова из Англии; его тогда ждали в Петер­бург.

      53) Т. е. князю Адаму Чарторыжскому, в то время товарищу министра иностранных дел.

 

 

     497

                                                                                              II.

     Я не отправлял до сегодняшняго дня письма, которое теперь честь имею представить. Господам служащим в канцелярии (из которых одни Греки, а другие Жиды), признаюсь, не вполне доверяю. Я предпочел дождаться отъезда Васильчикова 54) и передать ему письмо, а равно и объяснение, которое имел на днях с князем. Он меня к себе вызвал и поручил писать Анстету с предложением приехать в Петербург и занять место начальника одной из экспедиций. Он меня заверил, что вас об этом предупре­дил, поэтому я ничего не возразил и написал Анстету. Мы были с ним с глазу на глаз. Я воспользовался этим случаем, что­бы заговорить о моей будущности. Я его спросил, не знает-ли он, почему крестный мой отец совершенно ко мне изменился. Он расхохотался. Наконец, после долгих с моей стороны настояний, он сказал, что Государю передали какие-то мои разговоры, но что он не знает ни того, кто это передал, ни содержания того, что приписывали. Он прибавил: «мне тоже передали, что вы кое-что разсказываете про меня и мою канцелярию». Можете себе представить, каково было мое удивление! Я его заверил, что все это клевета и, быть может, слишком разгорячившись, стал просить об отставке. В утешение, он сказал мне, что был отменнаго обо мне мнения, но что мои 20 лет и то, что было ему передано, поколебали то хорошее впечатление, которое я на него произвел. Он довольно слабо со мною поспорил касательно моего намерения выдти в отставку. На этом мы разстались. С тех пор я здра­во все обдумал. Я советовался с матушкою, и решился чисто­сердечно объявить князю, что если он не может меня примирить с Государем и, по обещании, дать занятие: то я с своей стороны не вижу причины оставаться на службе, от которой не могу ожи­дать ни пользы, ни повышения и что я прошусь, по вольности дворянства, в отставку 55). Через два или три дня судьба моя будет решена. Мне сегодня минул 21 год. Будущность моя самая плачев­ная. Заслужив неблаговоление Государя, находясь на, дурном счету у того, кто пользуется всемогущим на него влиянием, я должен служить из-за жалования, котораго не буду достоин. Вы меня слишком хорошо знаете, чтобы сомневаться в том, что я, не смотря на мою бедность, от жалованья этаго откажусь. Смею на­деяться, что вы одобрите мое решение. Вы не станете верить клевете, сочиненной низкими людьми. Мысль, что вы мне отдадите спра­ведливость, будет для меня великим утешением среди всех неприятностей, которых я ожидаю. Извините за все эти скучныя по­дробности: я не могу не передать вам все, что до меня касается. Я вам предан на веки.

                                                                      

                                                                                                                     *

     Далее следует продолжение Записок.

 

     Я вернулся в Вену, как в родную семью; выражениям друж­бы и любезностям не было конца. Я снова принялся за работу

     54) Алексея Васильевича.

     55) В подлиннике слова эти написаны порусски.

 

 

     498

под дружеским наблюдением Анстета, и время протекало незаметно 56).

     Во время случая Зубова, шевалье Де-Сакс (сhеvаliеr dе Sахе), не­законный сын герцога Максимилиана Саксонскаго, приехал попы­тать счастия в России. Императрица приняла его отменно милости­во, обращалась с ним почти как с принцем, допустила его в число приближенных и даже назначила ему ежегодную пенсию в 2000 рублей, которая по закону Петра Великаго выдавалась принцам Римской империи, поступавшим на нашу службу. Князь Зубов выказывал тоже сочувствие к этому шевалье. Один молодой князь Щербатов 57), бывший еще в унтер-офицерском чине и весьма дурно воспитанный, встретив Де-Сакса, с которым почти не был знаком, на Екатериненгофском гуляньи, фамилиарно к нему подошел и спросил его: «comment vous portez vous» 58). Шевалье, ехавший верхом и не желавший знакомства с Щербатовым, резко отвечал: «Sur mon cheval». Ответ этот был передан Щербатовым его товарищам по полку. Об этом много говорили по городу со всякими комментариями, осудили шевалье и наконец решили, что столь важное обстоятельство требовало сериознаго объяснения. Объяснение это только раздражило противников, и однажды при выходе из Французскаго театра, Щербатов, остановив шевалье, потребовал сатисфакции. Настойчивость мальчика разсердила вспыльчиваго шевалье, и он забылся до того, что дал противнику пощечи­ну. Щербатов из всех сил ударил его палкою по голове. Общество имело дурной вкус прозвать палки, похожия на ту, кото­рую носил в этот вечер Щербатов, Щербатовскими (a la Scherbatoff). Так как драка произошла в публичном месте, то полиция вмешалась в дело, и шевалье, не смотря на его Русский полковничий мундир, отведен в заточение. Вскоре однако его выпусти­ли, и он написал письмо к Зубову, требуя правосудия. Но вместо ответа шевалье, по высочайшему повелению, выслали за границу.

     Можно себе представить негодование Де-Сакса, живаго, вспыльчиваго, но вполне благороднаго и к тому же известнаго храбреца! Едва переступил он за Русскую границу, как стал посылать вызовы к князю Зубову, котораго подозревал в ревности и в подсылке Щербатова, а также к сему последнему за оскорбление, оставившее неизгладимые следы на лбу его. Не получая ответов ни от того, ни от другаго, шевалье Де-Сакс напечатал в газетах посланные им оскорбительные вызовы; но князь Зубов с высоты своего могущества не соблаговолил обратить на них внимания; а Щербатов, в то время мальчишка, отправлен был к родителям в Москву или в деревню. Наступило царствование Павла І; ни тому ни другому невозможно было ехать в Германию,

     56) 20 Апреля 1801 г. граф Рибопьер переименован был в д. с. советники.

      57) Князь Николай Григорьевич Щербатов, р. 1778, ум. 1845, был впоследствии генерал-майором; в описываемое время ему было лет 15 или 16.

      58) Шевалье отвечал игрою слов, которую невозможно передать: Com­ment vous portez vous слово в слово: как вы себя носите; шевалье Де-Сакс, принимая буквальное значение фразы, отвечал: sur mon cheval, т. е. на моей лошади.

 

 

     499

где их ждал противник 59). Я ежедневно виделся в Вене с ше­валье Де-Саксом, в первое мое там пребывание; его там люби­ли, и он имел обширное знакомство. Сначала, как Русский, я ему был не по сердцу, но мы вскоре сошлись, и он мне откро­венно признался, что, не смотря на мои 16 лет, он решился было со мною поссориться и вызвать меня на поединок; скромность и открытое поведение мое его обезоружили. Мы снова встретились те­перь в Вене, и вскоре после меня туда приехали князь Зубов и князь Щербатов. Последний говорил, что он спешил с тем, чтобы помешать поединку князя Зубова с шевалье Де-Саксом; но Зубов приехал ранее, и по этому условия дуэли были установлены, и решено было драться в Петерсвальде, на границах Саксонии и Богемии. В то время как шли переговоры касательно этого по­единка, Зубов не раз приходил ко мне, в комнату, занимаемую мною в посольстве. Тогда убедился я, как мало было твердости духа в этом баловне счастия. Правда, он шел на поединок, но он не мог иначе поступить, после полученных им от шевалье публичных оскорблений, и на поединок этот он шел как сла­бая женщина, приговоренная к мучительной операции. Смиренно и тихо входил он теперь, почти каждый день, в мою комнату. Он меня знал ребенком. Невольно, глядя на него, вспоминал я вре­мена его могущества, когда он держал себя как неприступный сатрап: разсевшись перед зеркалом, в то время как парикмахер убирал и пудрил ему волосы, он не соизволял обернуться ни для какого пола, ни для какого вельможи, являвшихся к нему с поклонами, и только слегка кивал головою, глядя на них в зеркало. Голова эта кружилась от упоения Фортуною. Вообще говоря, он не был дурной человек, он не лишен был ума и имел познания; но не по нем была та высота, на которую он попал случайно, и с которой также случайно упал после внезапной кон­чины своей покровительницы. Приходя ко мне в Вене, Зубов по­стоянно говорил про Императрицу, которая меня так любила и память которой была дорога нам обоим... Зубов дрался крайне смешно: прежде чем взяться за шпагу, он стал на колена, долго молился; потом, наступая на шевалье, он наткнулся рукою на его шпагу и, чувствуя, что получив царапину, объявил, что долее не может драться. Шевалье, нанеся ему удар, воскликнул: вы мне надоели! Несколько дней после этой дуэли, Щербатов нагнал шевалье Де-Сакса в Теплице. Они дрались на пистолетах в Петерсвальде; на том же самом месте, где и Зубов. Шевалье был убит на повал с перваго выстрела. Щербатов долгое время упражнялся в стрельбе и хорошо сделал, ибо иначе он бы неминуемо пал под могучею и ловкою рукою шевалье Де-Сакса, так как по условиям поединка, в случае, если бы оба промахнулись, соперники должны были взяться за шпаги. Отправ-

     59) Бантыш-Каменский и анонимный автор биографии Зубова (Русская Ста­рина 1876) говорят, что Зубов получил от Павла дозволение путешество­вать за границею. О пребывании его в Германии при Павле упоминает и Масон в своих мемуарах. О путешествии же Зубова при Александре никто не говорит, но оно подтверждается не только Мемуарами графа А. И. Рибопьера, но и депешами посла графа Разумовскаго.

 

 

     500

ляясь в Теплиц, Щербатов увидел зайца, перебегавшаго через дорогу; он схватился за пистолет и убил его на повал.

   

                                                                                                                      *

     В 1803 году старшая сестра моя, Елисавета Ивановна, вышла замуж за Александра Александровича Полянскаго, сына столь известной графини Елисаветы Романовны Воронцовой. Матушка хотела, чтобы я был на сватьбе. Я поскакал курьером. При выезде из Кракова, в 26 градусный мороз с страшною метелью, меня вы­валили из саней. Я расшибся, заболел и принужден был семь недель жить в Кракове, на попечении семейства Чарторыжских, ко­торые ходили за мною как родные. Я всех их уже знал кроме княгини-матери 60). Я вовсе не думал окончательно поселиться в Петербурге и, приехав, только и помышлял о том, как бы скорее вырваться. Я жил без дела, в постоянном ожидании, ни к чему особенно не привязываясь. Так незаметно протекли два года. У меня завелись кое-какия любовныя интриги, и мне не раз пред­лагали выгодныя партии, но я о женитьбе еще не думал 61).

     Во время праздников коронации началось значение Н — ой; ко­кетливая и, быть может, даже несколько более чем кокетливая, она скоро соскучилась своим положением и не отвергала фимиама простых смертных. Ко мне она была крайне любезна, но из преувеличеннаго, быть может, чувства благоговения к императрице Елисавете Алексеевне, я не обратил внимания на ея милости и вскоре заметил, что подвергся гневу красавицы из красавиц. Гнев этот вместе с опалою, в которой я находился, раза два помешал мне занять должности, которыя я имел в виду. В то время, чтобы быть на виду, необходимо было пользоваться благорасположением Н., которая впрочем, надо ей отдать справедливость, держала себя очень скромно и никому не вредила.

     Императрица Елисавета Алексеевна очень отличала князя Адама Чарторыжскаго. При Павле Петровиче он внезапно был назначен послом к Сардинскому королю, который в то время жил в Ка­льяри. Будучи в Риме, князь Чарторыжский заказал две статуи или вернее две группы, изображавшия, одна: Амура кормящаго Химеру, а другая Химеру кормящую Амура.... Елисавета Алексеевна была в переписке с принцессою Мариею Виртембергскою 62) и подписыва­лась под письмами к ней именем «Селаниры»...... 63).

       60) Известная княгиня Изабелла Чарторыжская, родом графиня Флеминг, называемая «маткою ойчизны», ярая Полъка, что не мешало ей быть в от­крытой связи с кн. Н. В. Репниным, от котораго она имела сына, известнаго князя Адама Чарторыжскаго; он унаследовал Репнинскую смуглость.

     61) 1 Декабря 1804 граф Рибопьер возвращен в Россию и оставлен при Государственной Коллегии Иностранных Дел.

     62) Принцесса Мария, родом княжна Чарторыжская (р. в 1765, ум. 1854), была замужем за принцем Лудовиком-Фредериком Александром Виртембергским, с которым развелась в 1792 вследствие Польскаго своего энтузиазма: принц сражался против Поляков. Он женился вторично на прин­цессе Нассауской и был дедом, по матери, теперешняго короля Виртемберскаго. У принцессы Марии был единственный сын принц Адам, генерал нашей службы, с которым она также поссорилась из-за политики.

     63) Селанира — героиня романа, сочиненнаго принцессою Виртембергскою.

 

 

     501 

     Я был в то время один из старших камергеров; старше меня был только некто господин Жеребцов, племянник князя Зубова, никому не показывавшийся и не ездивший ни ко двору, ни в общество. Таким образом, в отсутствие обер-камергера, я занимал его место и представлял Государю и императрице Елисавете Алексеевне лиц ими принимаемых. Государь прозвал меня своим подставным (роstiсhе) обер-камергером. Прозвание это, не весьма лестное, до того мне не понравилось, что в одно Воскре­сенье я сказался больным, чтобы более его не слыхать. В те вре­мена, в отсутствие обер-камергера, место его занимал старейший из камергеров. Преимущество это строго наблюдалось самою Екатериною. Однажды обер-шталмейстер Л. А. Нарышкин, за болезнию обер-камергера И. И. Шувалова, вздумал было подать руку Государыне; но она ему заметила, что преимущество это по праву принадлежит сыну его Александру Львовичу, который один только, как старший камергер, может занять место отсутствующаго обер-камергера. Государю и Государыне представлялись каж­дое Воскресенье то в городе, то на Каменном острову; таким образом представления не накоплялись, и редко когда более четырех или пяти человек являлись одновременно. Однажды я пред­ставлял А. И. Италинскаго 64), возвращавшагося из Константинопольскаго посольства и Леонтия Магницкаго отца, приехавшаго из Москвы, где он служил прокурором Синодальной Конторы. Один не видал Петербурга 40, а другой 42 года. Крайне интересно было слушать их разсказы: судя по словам их, город в этот промежуток времени баснословно изменился.

     Скучая бездействием, я желал принять участие в кампании, столь несчастно для нас кончившейся Аустерлицким поражением; но дядя мой Кутузов 65) сказал матушке, что отец мой уже пал в его глазах на штурме Измаила, и что поэтому он опасается взять меня с собою на войну.

     Общественное мнение вызвало на следующий год в предводители наших войск фельдмаршала графа М. Ф. Каменскаго. Он как-то доводился дядею моей матери, и по ея просьбе получил от Госу­даря разрешение взять меня с собою, к неудовольствию барона

     64) Андрей Иванович Италинский, гувернер князя Виктора Павловича Кочубея, потом поверенный в делах в Неаполе и посланник сперва в Константинополе, а впоследствии в Риме, где он и умер, завещав богатую свою библиотеку нашему там посольству, с тем чтобы ею пользовались приезжающие в Рим Русские артисты и ученые. К сожалению, почти вся библиотека была растаскана питомцами Муз. Италинский был один из замечательных дипломатов. Везде, где он находился представителем России, нравственное влияние его было громадное. Разсказывают, что один монах Зурла (Zurlа) поднес через нашу миссию в Риме императору Александру подробную карту России на Итальянском языке. Через министерство дано приказание Италийскому выхлопотать у папскаго правительства монаху Зурле какое нибудь повышение. Италинский исполнил высочайшую волю, и одного его слова было довольно, чтобы простаго монаха облечь в Римскую багряницу: таково было в те времена наше влияние. Кардинал Зурла сде­лался впоследствии известен учеными своими трудами.

     65) Т. е. дед-дядя.

 

 

     502

Будберга, человека мелкаго и тщеславнаго, занявшаго в Министер­стве Иностранных Дел место князя Чарторыжскаго 66).

     Армия разделена была на два корпуса. Одним командовал граф Федор Федорович Буксгевден, а другим Леонтий Леонтиевич Бенингсен. Оба генерала враждовали между собою и встретили Каменскаго с жалобами. Корпуса были далеко не так сильны, как то думал Государь: при них не было ни запасных магазинов, ни гошпиталей; в занимаемых ими местностях дороги были окончательно испорчены и не допускали передвижения войска. Бонапарт стоял в виду во главе сильной армии. При малейшем успехе он мог войти в Россию. Чтобы предупредить такую беду, фельдмаршал решился соединить войска и прикрыть ими нашу границу, для чего предписал общее отступление, а сам поехал в Вильну, куда стал стягивать все разбросанныя силы, находившияся под его командою. Между тем генерал Бенингсен разбил неприятеля при Пултуске и Голымине и остановил на время наступательное его движение. Если бы граф Буксгевден во время явился на подмогу, поражение Бонапарта было бы совершенное; но Буксгевден не двинулся, хотя стоял в двух переходах от поля сражения и слышал каждый пушечный удар. Назначение Каменскаго было со стороны Государя только уступкою общественному мнению. Вообще он к фельдмаршалу не благоволил, и распоряжения новаго начальника, совершенно противныя высочайшим инструкциям, окончательно раздражили Александра Пав­ловича. Действуя, быть может, несколько опрометчиво, он приказал Каменскому сдать команду, назначил ему Гродну местом ареста и, вызвав Буксгевдена в Петербург, передал команду генералу Бенингсену.

     Оставшись один при графе Каменском, с того дня как он в Остроленке покинул армию, я сделался за раз начальником его штаба, дежурным его генералом, директором его канцелярии, его секретарем, его писцом и его компанионом. Тяжкия минуты провел я с этим желчным стариком; но за то успел изучить нрав его. У него было много природнаго ума; он имел обширныя познания, отлично говорил пофранцузски и понемецки, вос­питавшись во Франции и там проходив даже военную службу. Он с отличием служил при Екатерине, известен был храб­ростью и был замечательный тактик. Вообще граф Каменский пользовался блестящею военною репутациею. Но при этом он был горяч и вспыльчив, характер имел несносный, сердился за вся­кую безделицу и был требователен до мелочности. Совесть запре­щала мне покинуть его в невзгоде, но мне нечего было делать при смещенном полководце, и я понапрасну терял время. К счастию, князь Петр Иванович Багратион, отправляясь в армию, проехал через Гродну и, явившись к фельдмаршалу, не без труда добился того, чтобы себялюбивый старик согласился отпустить меня.

     Я отправился к генералу Бенингсену и вместе с графом К. В. Нессельроде сделал всю кампанию в качестве дипломатическаго комисара. После битвы при Прейсиш-Эйлау, Нессельроде отправлен был к графу Разумовскому, с тем чтобы посол этот

     66) В 1806 и 1807 годах граф Рибопьер состоял при главнокомандующем армиями в звании дипломатическаго комисара.

 

 

     503

всеми силами старался уговорить Венский двор стать на нашу сто­рону. В это время раздор поселился среди нашего лагеря. Гене­ралы барон Ф. В. Остен-Сакен вместе с графом П. А. Толстым и графом А. И. Остерманом (все трое были начальниками дивизий), открыто не повиновались Бенингсену. Если бы Сакен выступил во время, как ему было приказано, Гутштадское дело было бы блестящею победою. Бенингсен хотя и храбрый воин, был однако слаб характером и не умел держать в руках подчиненных. Он сообщил о своих затруднениях князю Багратиону. Мы составили совет, на котором решено было, что князь Петр Иванович передаст Государю о настоящем положении дел. Багратион поехал с секретным рапортом, который был мною составлен и написан и который произвел такое впечатление на Государя, что он отправил в армию Н. Н. Новосильцова, самаго приближеннаго к себе человека, чтобы возстановить порядок и дисциплину. Таким образом имею полное право сказать, что я уничтожил затеянный против главнокомандующаго заговор и убедил Бенингсена довести о нем до сведения Государя. Новосильцов привез Андреевские знаки Бенингсену и с успехом исполнил поручение. Барон Остен-Сакен после кампании был отдан под суд. Дело затянулось и ничем не кончилось: неосуж­денный и неоправданный Сакен в последствии снова получил корпус, во главе котораго одержал блестящия победы в 1813 году и был комендантом Парижа во время перваго занятия. Между тем неприятель осаждал Данциг, и положено было обратиться за по­мощью к Швеции. Я отправлен был к Государю, выступавшему во главе гвардейских полков и находившемуся на границе. Госу­дарь не только одобрил эту мысль, но пожелал, чтобы предложение это пошло от него и вручил мне собственноручное письмо к королю Шведскому.

     Я застал короля в Малмё, и он принял меня крайне милостиво. Я был при нем дней восемь. В это время я установил все подробности той экспедиции, которую король брался предпринять про­тив Французов. Приписываю двум причинам хороший прием мне сделанный, а равно и готовность, с которою согласились на все мои представления. Мое нежданное появление сперва всех крайне напугало. Король, всегда пылкий и своевольный, захватил, не смо­тря на представления министров, ту часть субсидий платимых Англиею, которая по праву принадлежала России. Он вообразил, что я приехал требовать этих денег. Секретарь короля по иностранным делам г. Фон-Ветерштедт служил некогда при Штединге, Шведском после в Петербурге. Этот Ветерштедт был очень застенчив, мало выезжал в свет и жил весьма уеди­ненно. Я случайно с ним познакомился и имел случай доказать ему дружбу. Возвратясь на родину, Ветерштедт понравился королю, который приблизил его к себе и в отсутствие министров с ним одним занимался делами. Ветерштедт принял меня в Маль­мё как стараго друга, давал мне полезные советы, много обо мне говорил своему Государю и склонил его на мою сторону. Я каждое утро проводил у короля. По целым часам мы ходили вдоль и поперек его кабинета. Он меня распрашивал обо всем, говорил про политику, про дела Шведския, про Россию, очень много разсказывал про Павла I, к которому высказывал большую сим-

 

 

     504

патию, тем более странную, что этот же самый Павел I, никогда не забывавший разрыва его с великою княжною Александрою Пав­ловною, крайне резко с ним обошелся во время втораго его приезда в Петербург и даже приказал ему доложить, что лошади его готовы для обратнаго пути. Король знал все, что я претерпел от Павла Петровича, и ему, кажется, понравилась сдержанность, с которою я говорил о покойном Императоре.

     Он мне передал свой ответ Государю, и в ответе этом крайне лестно обо мне отзывался. Впрочем экспедиция, которой я добился, лишь на некоторое время отсрочила окончательное па­дение Данцига. Город сдался войску, предводимому маршалом Лефебром. В Мальмё я ежедневно видел Шведскую королеву, ко­торую знавал отроковицею, когда она сопровождала сестру свою императрицу Елисавету Алексеевну в Петербург; мой гувернер, г. Дюпюже давал ей в то время уроки Французскато языка. Во время моего пребывания в Мальмё, я ежедневно обедал сидя меж­ду королем и королевой. Придворный этикет был строжайше соблюдаем. Гофмаршал граф Пипер, в Шведском костю­ме, подносил каждый раз на золотом подносе чашку кофею, хо­тя король никогда кофею не пил. Музыка играла во время обеда. Принцесса Мария Брауншвейгская, сестра королевы, нашла себе в то время убежище от Наполеона при Шведском дворе. Она была необыкновенной красоты. Я застал тоже в Мальмё Страттона, Английскаго посланника, котораго я близко знавал в Вене. Я привез к нему письмо от Гутчинсона (Нutсhinson), Английскаго посланника в Пруссии, который мне выдал паспорт на проезд в Швецию. Этот проклятый Англичанин, котораго я застал в Мемеле (где я сел на корабль), зазвал меня к себе обедать. Он хотел заставить меня высказаться, и потому за столом дал мне выпить рюмку какого-то пития, от котораго у меня внезапно за­шумело в голове, и язык стал до того тяжел, что я не мог вымолвить ни единаго слова. Этот первый опыт Британской че­стности произвел на меня неизгладимое впечатление и, признаюсь, дальнейшее обхождение всех Англичан, с коими имел я дело, нисколько впечатления этого не ослабило.

     По возвращении моем из Швеции, я провел несколько дней в Кенигсберге, где находилась тогда королева Прусская с сестрою своею принцессою Сольмс, впоследствии королевою Ганноверскою. Я поехал туда вместе с князем Адамом Чарторыжским, графом П. А. Строгановым и Н. Н. Новосильцовым, моими благоприятелями. Вильсон, о котором впоследствии так много говори­ли, приехал тоже туда. Мы все были в восторге от королевы, но восторг наш выказывали крайне умеренно, на сколько то до­зволяло приличие; что же касается до Вильсона, то он предавался ему как безумный, и потому стал предметом наших насмешек. В то время я занимался музыкою и певал недурно и охот­но. По утрам я хаживал к госпоже Труксес, одной из штатс-дам; туда же приходила и королева, чтобы вместе заниматься му­зыкою. Мы ежедневно обедали у ея величества, а вечером ката­лись или на лодках, или в каретах. Королева брала с собою гитару и пела во время плавания. Веселые дни эти недолго продол­жались; мы вернулись в армию при возобновлении военных действий, приостановленных без перемирия.

 

 

     505

     За выигранною нами Гейльсбергскою битвою вскоре последовало поражение, которое повело к Тильзитскому свиданию и миру. Я поехал за Государем в Шавли и застал его там. Он стоял на дворе дома, принадлежавшаго князю Зубову. Дом наскоро очи­щали от невероятной грязи, его наполнявшей. Увидав меня, Госу­дарь сказал: «Посмотри, в каком виде дом его светлости; нет возможности войти в него». (Он еще питал к Зубову, ухаживавшему никогда за М. А., чувство досады). Государь  пробыл в Шавлях всего дня два; прискакавший из армии курьер объявил, что Бонапарт желает вступить в  переговоры. Его Величество немедля уехал; я помчался вслед, получив повеление ехать в Тильзит, куда князья Куракин и Лобанов только что прибыли в качестве уполномоченных. Дорогою со мною случилось несчастие: лошадь моя, испуганная выстрелом передоваго Французскаго солдата, который целился в меня, кинулась в лес, и так шиб­ко, что я ударился о дерево и ударом этим расшиб себе пере­носицу. Я упал без чувств, а ехавший за мною казак, вместо того, чтобы помочь мне, поскакал в главную квартиру объявить, что я убит. Известие это всех напугало, так как Государь проехал уже в Тильзит, где он имел при себе всего один батальон. Князь Багратион, возвращавшийся из Тильзита, поднял меня и перенес в занимаемый им дом, находившийся неподалеку. Луи де Талейран 67), с которым я был очень дружен и граф де Флао 68), пользуясь только что заключенным перемираем, навестили меня и едва могли меня узнать: до того я был обезображен покрывшею мое лице опухолью. Через несколько дней я оправился и мог доехать до Тильзита. Бонапарта и свиту его увидал я только раз в окошко. У князя  Куракина встретил я Талейрана и мар­шала Даву. Свидание Государя с Бонапартом происходило на плоту, поставленном посреди Немана, который  отделял одну армию  от другой. По этому случаю сочинены были стихи:

Sur un radeau

J'ai vu deux maîtres de la terre;

Sur un radeau

J'ai vu le plus rare tableau:

J'ai vu la paix, j'ai vu la guerre,

 Et le sort de 1'Europe entière.

Un tel radeau

Terminera plus d'une affaire;

Un tel radeau

Vaut mieux que le plus beau vaisseau.

 Je parierais que 1'Angleterre

Craindrait moins une flotte entière

Q'un tel radeau.

     (На плоту видел я двух властелинов земли, на плоту видел я самое редкое зрелище: я видел мир, я видел войну и судьбу целой Европы

 

     67) Виконт Август-Людовик Талейран-Перигор был тогда Французским генерал- лейтенантом. Граф Рибопьер знавал его в Вене.

      68) Граф Флао де ла Биллардери (Flahault de la Billarderie), блестящий офицер и адъютант Наполеона, впоследствии посол в Англии. От королевы Гортензии он имел сына, герцога Морни. Рибопьер знавал Флао в Вене.

 

 

506

на плоту. Такой плот порешит много дел; такой плот стоит самаго прекраснаго корабля; я уверен, что для Англии менее страшен целый флот, чем такой плот).

     Государь не раз обедал у Наполеона; но сей последний, мни­тельный и недоверчивый и к тому же судивший Александра по тому, на что сам был способен, не принял от него ни одного угощения. Он часто говорил Государю: «Угостите же меня вашим прекрасным Русским чаем; назначались день и час посещения, но каждый раз, под каким-нибудь пустым предлогом, свидание отменялось.

     Через несколько месяцев после этого злосчастнаго Тильзитскаго договора, которому Пруссия обязана была грустным своим существованием, дарованным ей ради императора Александра Пав­ловича, король и королева Прусские прибыли в Петербург, чтобы заявить свою благодарность. Они приехали в Декабре, в страшный холод. Генерал Сергей Лаврентьевич Львов, тогдашний придвор­ный остряк, говорил, что, желая достойно чествовать их Прусския величества, им показали 30 баталионов гвардии, 30 эскадронов и 30 градусов мороза; что подожгли дом князя Гагарина, чтобы показать им как горят самые роскошные дворцы, напол­ненные мраморами, картинами и драгоценными мебелями, и что, наконец, уморили самаго знатнаго Русскаго вельможу (графа Шере­метева), чтобы доставить их величествам редкое зрелище богатых похорон. Много лет спустя, пришлось мне передать эту плохую шутку королю, что его очень позабавило. На первом придворном бале, королева пожелала узнать, кто имел честь танцовать с Государынею. Императрица Елизавета Алексеевна первым на­звала меня, и я, по зову королевы, танцовал с нею. Государь был этим недоволен, так как он всегда ставил вперед военных, и просил королеву танцовать с его генерал-адъютантами. В честь короля и королевы даны были праздники в зимнем и в Таврическом дворцах, с иллюминациями и фейерверками, а также в Смольном монастыре, где воспитанницы протанцовали балет. Балет этот далеко оставил за собою все, что ставилось на большом театре, потому что действующими лицами были девицы, которыя возбуждали сочувствие, по родству своему с знатными осо­бами, и восхищали зрителей девственною своею грациею.

 

                                                                                                                     *

     В 1809 г. граф Рибопьер женился на внучке князя Таврическаго, Екатерине Михайловне Потемкиной. Мать ея Татиана Васильевна, вторично вышедшая замуж за князя Н. Б. Юсупова, была очень дружна с Рибопьерами. Молодые люди были знакомы с ранняго детства. Склонность их была взаимна. Но княгиня Юсупова мечтала для дочери о богатом замужестве, и брак не улаживался. Екатерина Михайловна была красавицею, Александр Иванович был молодец собою; их обоих очень любили, и роман их возбуждал всеобщее участие. Двоюродные братья невесты, князья Голицыны и граф Браницкий, были очень дружны с Александром Ивановичем и горячо взя­лись за дело. После долгих усилий, наконец, удалось им добиться согласия княгини Юсуповой.

 

                                                                                                                                                                                 Александр Васильчиков.

     Село Коралово. Ноябрь 1876.

                                                                                                (До следующей книги).