Львова Е.Н. Рассказы, заметки и анекдоты из записок Елисаветы Николаевны Львовой (род. 1788, ум. 1864 г.) // Русская старина, 1880. – Т. 28. - № 6. – С. 337-356.

 

Редакция текста – Ирина Ремизова.

 

 

                                              РАЗСКАЗЫ, ЗАМЕТКИ И АНЕКДОТЫ

                                                                                    ИЗ   ЗАПИСОК

                                                              ЕЛИСАВЕТЫ НИКОЛАЕВНЫ ЛЬВОВОЙ

                                                                                                       [род.   1788, ум.  1864 г.].

 

                                                                                                                           II 1).

     По поводу первой серии разсказов, извлеченных из этих Записок и помещенных в «Русской Старине» изд. 1880 г., том XXVII, стр. 635-650, редакция долгом считает оговорить, что они напечатаны ею без предварительнаго согласия сыновей покойной Елисаветы Николаевны. Это объясняется тем, что мы не знали места их жительства, да и не были вполне уверены что тетрадки, из которых сделаны нами выдержки, никем не подписанныя, действительно принадлежат этой достопамятной личности. Только по выходе мартовской книги в свет мы имели удовольствие познакомиться с д. с. с. Федором Федоровичем Львовым, бывшим конференц-секретарем Императорской академии художеств, талантливым архитектором и художником-пейзажистом, который подтвердил, что разсказы эти действительно принадлежат покойной его матери, что ея рукописныя тетрадки, совершенно  помимо воли его и его брата и без их ведома, вместе с библиотекой покойной их сестры Р*, проданы одним лицом книжным торговцам, и что затем на дальнейшее извлечение из них исторических разсказов и анекдотов, которые Федор Федорович весьма обязательно просмотрел в корректуре, — препятствия с своей стороны не имеет.                                       Ред.

     1) См.  «Русскую Старину»  изд.  1880 г., т.  XXVII, стр. 635-650.

 

 

     338

                                                                                  Император Петр I   и кн. Яков Долгорукий.

     В царствование Государя Петра, князь Долгорукий, будучи сенатором, приезжает в сенат, где было экстраординарное собрание в день праздничный, и ему показывают  подписанный указ Государем Императором для наложения особаго налога на соль, потому что Царю деньги были нужны. Князь Долгорукий, живо пред­ставя себе как будут роптать на указ, не мог воздержать перваго чувства, по любви его безпредельной к Государю, взял указ, разорвал его, сел  в свою повозку и поехал к обедне. Приезжает Государь в сенат и первую вещь видит разорванный свой указ; чрезвычайно  разсердившись, приказал послать в церковь за Долгоруким; обедня еще не отошла и он царским   посланным отвечал: «Воздадите Кесарю Кесареви и Богу Богови». Ответ сей еще более разгневал Царя и, увидя чрез несколько минут, что Долгорукий подъезжает к сенату, царь Петр с обнаженною шпагой выбежал к нему на встречу. Князь упал пред ним на колени и раскрыл свою грудь.

     — «Рази, Государь, — сказал он ему, — вот грудь моя! но выслу­шай меня прежде: тебе нужны деньги для продовольствия твоей армии и для этого ты хотел наложить налог, что родило бы ропот на тебя; моя душа этого не вытерпела; и без налога продовольствие армии будет; у Шереметева сто тысяч четвертей муки, у меня столько же, сотоварищи наши отдадут тебе что могут и больше тебе ничего не нужно».

     Государь поднял Долгорукаго, разцеловал его и неоднократно просил у него прощение.

 

                                                

                                                                                                      Федор Соймонов.

     При Императрице Анне Иоанновне Бирон был всемогущ и все его боялись. Федор Иванович Соймонов был тогда уже александровский кавалер; ему приходят сказать в одно утро: «не езди в сенат, потому что там читать будут дело Бирона и ты пойдешь против».

    ― Поеду ― ответил  Федор Иванович, ― и буду говорить против: дело беззаконное.

    ― Тебя сошлют в Сибирь.

    — И там люди живут, — отвечал Соймонов.

 

 

     339

     Поехал в сенат, говорил против Бирона и от этого четыре раза был ударен кнутом на площади, лишен всего и сослан в Сибирь.  Императрица Елисавета Петровна, вошед на престол, поспешила Федора Ивановича воротить и отдала ему все почести и всю свою доверенность.

 

                                                                                                           Волков.

      Во время царствования Императрицы Екатерины, в коллегии иностранных дел (что ныне министерство) служил один Волков (не помню как его звали), человек с отличными способно­стями, с пылким умом и знанием, но, будучи оставлен здесь в Петербурге один на своей воле, как молодой человек, познако­мился с людьми дурными, стал пить, играть в карты и, наконец, так запутался в делах своих и долгах, не зная чем жить и как их уплатить, решился на самое безчестное дело — вы­красть нужныя депеши и бежать в чужие края.

     Граф Панин, его начальник, узнав об этом, приезжает и разсказывает это приключение. Императрица немедленно приказала послать в догоню за Волковым и привести его прямо к ней, что тотчас и сделали. Волкова привели к Императрице в кабинет.

     — «Зачем ты не хотел еще продолжать служить со мною?» — спросила его Царица милостиво.

     Удивленный Волков упал перед нею на колени и весь в слезах разсказал, как он был завлечен дурным обществом и что не нашел он другаго средства освободиться от долгов, как бежать в чужие края. Императрица обернулась к графу Па­нину и сказала:

     — «Заплатите все его долги, а ты, Волков, продолжай служить как ты служил; во мне всегда  найдешь  человека, готоваго тебе помочь».

     Волков, пораженный милосердием Императрицы, обливал слезами руку, которую она ему протянула, и остался навсегда верным слугою Царицы и отечества.

     Примечание. В этом разсказе Е. Н. Львова спутала время и имена: дело идет о Дмитрие Васильевиче Волкове (1718—1785), и о случае, бывшем с ним в царствование императрицы Елисаветы Петровны; начальником его был не Панин, а гр. Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. См. о Волкове — этом знаменитом составителе манифеста о вольности дворянства (1762 г.), весьма интересныя сведения и материалы, сообщенные его правнукой С. А. Рудаковой, в «Русской Старине» 1874 г., том IX, стр. 163—174; том XI, стр. 479—496; изд. 1877 г., т. XVIII, стр. 372, 575, 744.                                                                                                                                                       Ред.

 

 

     340

                                                                                         Императрица   Екатерина   II.

     Однажды Государыня Екатерина, будучи в Царском Селе, по­чувствовала себя нехорошо; приехал Рожерсон, ея любимый доктор, и нашел необходимым ей пустить кровь, что и сделано было тотчас.

     В это самое время докладывают Государыне, что приехал из Петербурга граф Александр Андреевич Безбородко, узнать о ея здоровье.

     Императрица приказала его принять.

     Лишь только граф Безбородко вошел, Императрица Екатерина смеясь ему сказала:

     — «Теперь все пойдетъ лучше: последнюю кровь немецкую выпустила».

 

     Императрица Екатерина, играя иногда в карты с графом Безбородко, Паниным и другими, поручала кому либо из ихъ сыскать ей человека на «такое-ли» или на «другое-ли место» и прибавляла:

     — «Когда сыщешь, скажи мне».

     Проходило несколько дней и граф Безбородко приезжал уведомить Императрицу, что человека он сыскал.

        «Пусть он ко мне придет, — отвечала Императрица, — се­годня в пять часов».

     В назначенный час тот приезжал, решительно не зная зачем требовала его Царица, которая оставляла играть в вист, подходила с ним к окошку и, в отдаленности от всех стоючи, разгова­ривала с ним о разных предметах час или два, потом ми­лостиво прощалась с ним, садилась опять за карточный стол, и иногда скажет:

     — «Нет, Александр Андреевич, твой товар не хорош; он вовсе на это место не годится; но можно его употребить, например, в банк».

     И так Государыня была проницательна, что, казалось, она соз­дала этого человека на это место; так узнавала она, людей, пого­воривши с ними несколько времени.

 

     Вы знаете, что в сочельник, канун Рождества Христова, про­столюдины не едят «до звезды», в память той звезды, которую увидели волхвы на востоке, как родился Спаситель. В то время

 

 

     341

уже многие завидывали уму и положению Суворова при дворе Импе­ратрицы Екатерины, которая была к нему очень милостива и же­лала непременно к празднику пожаловать ему святаго Андрея Первозваннаго знаки, но завистники Суворова отклонить умели Царицу и она его сим орденом не украсила, а Суворов уже уведомлен был об этом, и, как будто в вознаграждение, пригласила Суво­рова к ней в самый сочельник кушать. Сели за стол; граф ничего не кушал и салфетки не снимал; Государыня, приметя это, спросила причину.

        «Звезды не вижу, ваше величество», — отвечал Суворов.

     Императрица усмехнулась, встала из-за стола, взяла свою Андреевскую звезду и  положила Суворову на тарелку, сказав:

     — «Ну, теперь кушать будешь, граф».

 

     Имея привычку очень рано вставать, Императрица Екатерина часто сама разводила огонь в своем камельке, не желая обезпокоить никого из ея прислужников; у лампадки своей зажигала свечи и садилась работать в тишине; теперь еще мы восхищаемся читая, что она в эти часы своею рукой оставила нам написанное. Однажды, проснувшись, увидя, что лампадка ея погасла, она тихонько отворяет дверь в соседнюю комнату; часовой, стоявший у дверей, не ожидая видеть Царицу, а может быть, и вздремнув на часах, отдал ей честь ружьем, но лишь ударил им об пол, ружье выстрелило и пуля ударилась в потолок. Кажется, как бы в эту минуту в тишине ночной не испугаться, услыша выстрел? Но Государыня не потеряла нисколько присутствия духа, твердо сказала только часовому:

     — «Зачем у тебя ружье было не в порядке?»

 

      Вот что разсказывал мне граф Николай Петрович Румянцев котораго отец так близок был к Императрице Екатерине: однажды в большой праздник, за столом, один из пажей, служа Императрице, наступил на ея кружева и разорвал. Императрица сделала маленькое движение в досаде; паж так испугался, что тарелку супа пролил на ея платье. Она засмеялась и сказала:

— «Vous m'avez puni de ma vivacite».

 

     Хемницер, сочинитель первых наших басен русских, которыя он поднес маменьке моей 1), когда она еще была не заму-

       1) Марье Алексеевне Львовой, рожденной Дьяковой.

 

 

     342

жем, был самый близкий  знакомый и приятель всему кругу моих родителей; его все любили, почитали как добрейшаго человека; кротости был необыкновенной, но так разсеян, что часто друзья его клали ему в карман салфету на место платка носоваго, останавливали его как вора, укравшаго ложку серебряную, и много подобных делали над  ним шуток; он все с великим терпением выносил и кроткою улыбкой наказывал тех, которые под­нимали его на-смех; вечно был  в кругу богатых и значущих людей и вечно нуждался  в жизни; служил в Смирне консулом и уважаем был всеми и, наконец, скончался в крайней нужде 1).  Н. А. Львов сделал ему памятник с этою надписью:

Жил честно, целый век трудился

И умер гол, как гол родился.

 

     Государь Павел, будучи в Москве во время коронации, сказал однажды при Н.А.Львове:

    — «Как желал бы я иметь хороший план Москвы».

     Через несколько времени Львов ему его подносит, гравиро­ванный отлично, со всеми подробностями, кругленький, в ладонь величиной. Государь был в восхищении; обнял своего «кума», вышел из кабинета и сказал тут стоящим:

     ― «Отгадайте, что мне Львов  положил на ладонь? — Москву».

     ― «Что мудренаго, ваше величество, — сказал Н.А. Львов, — когда у вас Россия под рукой!»

                                                                                                                   [Записано в Январе 1855 г.].

 

                                                   

                                                                                                     Каскад в Гатчине.

     Николай Александрович Львов, рожденный с необыкновен­ными дарованиями, имел еще ко всему этому дар употребить вся­кую ничтожную вещь в пользу и в украшение; поэтому вы можете судить, как он примечал все; однажды, гуляя с Обольяниновым по Гатчине, он заметил ключ, из котораго вытекал ручеек самый прекрасный.

     ― Из этого, — сказал он Обольянинову, — можно сделать прелесть, так природа тут хороша.

     ― А что, — отвечал Обольянинов, — берешься, Николай Александрович, сделать что нибудь прекрасное?

      1) О Хемницере см. обширные и весьма интересные материалы к его биографии, а также его басни с подлинных автографов напечатанныя в «Русской Старине» 1872 г., изд. второе, том V, стр. 215, 585, 601.

 

 

     343

     ― Берусь, — сказал Н. А. Львов.

     ― И так, — отвечал Обольянинов, — сделаем сюрприз Императору Павлу Петровичу. Я буду его  в прогулках  отвлекать от этого места, пока ты работать станешь.

     На другой день, Н. А. Львов, нарисовав план, принялся тотчас за работу; он представил, что быстрый ручей разрушил древний храм, котораго остатки, колонны и капители, разметаны были по местам, а иные, в половину разрушенные, еще существовали. Кончил, наконец,      Н. А. Львов работу, привозит Обольянинова ее посмотреть; он в восхищении его целует, благодарит.

     — Еду сейчас за Государем, — сказал он, — и привезу его сюда, а ты, Николай Александрович, спрячься за эти кусты, я тебя вызову.

     И в самом деле, как это был час прогулки Государя, он через несколько времени верхом со свитою своею приезжает, схо­дит с лошади, в восхищении хвалит все. Обольянинов к нему подходит, говорит что-то на ухо; Государь его обнимает, еще благодарит, садится на лошадь и уезжает, а Львов так и остался за кустом, и никогда не имел духа обличить Обольянинова перед Государем.

 

                                                                                                       Приорат в Гатчине.

     Вы верно видали строение в Гатчине, на левой руке отсюда не доезжая до дворца, который направо; скажу вам, что его построил                Н. А. Львов, двоюродный брат Федора Петровича Львова, и вот каким образом. Государь Павел Петрович жил всегда в Гатчине при Императрице Екатерине и все лето проживал там, когда и воцарился. Он любил очень Н. А. Львова, который часто находился при нем, звал его «кумом», хотя никого из нас он не крестил; разговаривая с ним о том, что Н. А. Львов заметил в чужих краях, узнал, что он многия постройки сделал у себя в деревне (в Никольском, что теперь принадлежит Леониду Леонидовичу Львову († 1875 г.)) из земли, составленной с малою частью известки и песку.

     — «Я хочу, — сказал Государь, — чтобы ты мне построилъ здесь, в Гатчине, угол избы, с фундаментом и крышкою».

     Н. А. Львов тогда же выписал двух наших мужиков, Емельяна и Андрея, в Гатчину; стали они работать в саду, куда и Государь Павел, и Великий Князь Александр Павлович с

 

 

     344

прекрасною его супругою Елисаветою Алексеевною приходили всякий день смотреть их успехи; когда часть стены уже была вы­ведена, Елисавета Алексеевна однажды пришла и острым концом своего парасоля стала стену сверлить; но видя, что едва со всею силою могла сделать в стене маленькую ямочку, обернулась к Н. А. Львову, сказала ему:

     — «Je ne m'attendais  pas, m-r  Lvoff, que votre mur en terre puisse etre aussi dur».

     Пришел Государь Павел и увидя, что уже с самаго фундамента земляная стена и крыша соломенная (которая особенным манером крылась), все готово, приказал принести двое золотых  часов с цепочками и сам их подарил  Емельяну и Андрею. Но этим Государь не удовольствовался; он был человек очень умный, но вспыльчиваго нрава и имел как будто что-то странное... Что особенно не нравилось в нем, — это слепое его подражание пруссакам и желание все русское переладить на их лад; конеч­но, много хорошаго в чужих краях, но, уже по большому пространству России, не все и годится нам. Однако, землебитное строение заняло Государя Павла; он тотчас повелел из каждой нашей губернии отправить к нам в Никольское по два мужика обучаться оному, что весною и было исполнено: слишком сто человек явились и с того начали, что стали строить себе  казарму, в которой потом и жили. Государь, увидев оконченный угол в саду гатчинском,  сказал Н. А.  Львову,   чтобы  он  выбрал  в Гатчине, где хочет, место и построил бы ему Приорат. Н. А. Львов отличный был, в тогдашнее  время, архитектор; он нарисовал план Приората, который был Государем утвержден; но не смотря на повеление его дать место Львову для построения Приората, Петр Хрисанфович Обольянинов, который тогда был первое лицо при Государе, за разными причинами в отводе места Н. А. Львову отказывал; наконец, эта комедия Львову надоела; он поручил Обольянинову выбрать самому место. Какое же место вы­брал он? Вообразите — болото, в котором собака вязла. Н. А. Львов, видя, что все это неудовольствие на него происходило от зависти, сказал Обольянинову:

     ―Я и тут построю Приорат, только он Государю стоить будет более ста тысяч рублей, потому что я должен осушить  это болото.

     ― Ну, делай как хочешь,— отвечал Обольянинов, и Н. А. Львов приступил к работе. Хотели, по зависти, чтобы она не удалась, и тем переменить мысли Государевы на счет Львова, а

 

 

     345

вышло иначе; так Богу угодно всегда завистливых людей нака­зать. Землю, что вырывали из болота, все возили на одно место и от этого сделался пригорок среди прекраснаго озера, на котором Приорат, с башнею своею, вышиною двух сажен слишком, сде­ланною из землянаго кирпича, красовался всем на удивление. Это похоже было на то, что случилось с французским сочинителем Beaumarchais; он сочинил прекрасную комедию:  «Le mariage de Figaro»: его стали гнать ужасно и притеснять разным образом; он и написал другую:  «Le barbier dе Seville», и она имела такой успех, что все тогда же сказали: «On a poursuivi Beaumarchais et il s'est sauve sur en piedestal». Так случилось и с А. Н. Львовым: он сам выбирал скромныя места для постройки Приората, а судьба поставила его на возвышенном месте; где прежде не было ни одного деревца, но посаженныя Н. А. Львовым с большим тщанием деревья все принялись прекрасно и украсили бывшее болото и даже теперь можно бы было и срубить некоторыя, чтобы вид более открыт. Вот уже теперь 57 лет что Приорат стоит неповрежденным; года три тому  назад, когда были маневры близь Гатчино, А. Ф. Львову была в Приорате отведена квартира и он не мог надивиться   как хорош  был  в нем  воздух, и даже живопись, исполненная по сырой штукатурке, чтоназывается по италиански al fresco, по сию пору еще в хорошем виде. Н.А. Львов недолго радовался всему этому, потому что он скончался въ 1807 (1803?) году и имел еще огорчение заслужить негодование Государя Павла, котораго уверили, что руками тех мужиков, что присланы были учиться землебитному строению, он будто украшал свое село Никольское. Он, точно, вынужден был строить, чтобы их учить, но как не подумали, что одной земли для этого было мало, что для строения нужен лес, железо, стекла и пр.; что все эти издержки расстраивали Н. А. Львова, а не богатили и, наконец, время до­казало, что все строения были не нужны для украшения Никольскаго, потому что впоследствии моя мать принуждена была все их срыть; слишком дорого ей было ненужныя строения  поддерживать в порядке.

     Император Павел приказал однажды Н. А. Львову нарисовать ему проект Аннинскаго ордена; чрез несколько часов приказание это было исполнено и Львов принес Государю несколько проектов: он выбрал тот, который и теперь носится, и чтоб дока­зать Н.А.Львову его к нему расположение, приказал ему на другой день явиться во дворец и сам надел орден св. Анны на

 

 

     346

шею Львову, который принял его стоя на коленях перед Царем. Вы можете себе вообразить как дорого поценил Н. А. Львов такую милость.

 

       Николай Александрович Львов, как я вам сказывала уже, жил по летам во время царствования Государя Павла и в Гатчине, и в Павловске, где ему всегда отведена была квартира во дворце. Однажды в Гатчине он просыпается, встает и, вместе с моею матерью, идет в столовую кофе кушать, как видит, что ничего нет готового; у него был камердинер, верный и добрый человек, но ужасно глуп.

     ― Степан, — спросил Н. А. Львов, — что же наш кофе?

     ― Нельзя-с, — отвечает он.

     ― Как нельзя? — спрашивает Н. А.

     ― Нельзя-с, часовые у дверей, не пускают выйти!

     Н. А. Львов  подошел  к дверям,   ведущим  в   коридор, где жили многие под разными номерами, и, точно, видит часовых, которые в дверях сложили ружья свои  крестом. Не понимая, за что бы он был посажен под арест,   Н. А. Львов голову себе ломал и никак не мог придумать, что могло случиться ночью: за ужином еще Государь был так к нему милостив, так шутил с ним! Он ходил по комнате, не мог быть покоен, по­тому что знал и видел многие примеры, что у кого поставлены были часовые, того через несколько часов ссылали с фельдъегерем в Сибирь. По великой милости Божией, это недоумение недолго продолжалось. Н. А. Львов слышит хохот в корридоре, подхо­дит к дверям и видит  Обольянинова,  который со смехом его спрашивает:

     — «Что, Николай Александрович, испугался? а я ошибкою приказал поставить часовых к  № 5-му,  когда Государь приказал поставить их к № 3-му.

 

     Д.Н. Дятлов, дальний родственник Державина, был адъютантом при Государе Павле Петровиче и часто свидетелем был горячности и вспыльчивости государевой. Как-то случилось, что сряду при нем были дежурные офицеры, носящие птичьи фамилии: Соколов, Журавлев и пр., наконец, явился Дятлов.

     ― «Это что еще за птица, ― в гневе сказал Государь, ― не хочешь-ли ты за Неву?»

     ― Нет, ваше величество, ― отвечал поспешно Дмитрий Николаевич.

 

 

     347

     Государь расхохотался, обнял Дятлова и сказал:

     — «Хорошо отвечал».

     За Неву значило — в крепость.

 

     Однажды граф Кутайсов (который из пленных турок попал в фавориты Государя Павла Петровича, сделался большим барином, имел все ордена и, наконец, получил графское достоинство) шел по корридору Зимняго дворца с Суворовым, ко­торый, увидя истопника, остановился и стал кланяться ему в пояс.

     ― «Что вы делаете, князь, — сказал Суворову   Кутайсов, — это истопник».

     ― Помилуй Бог, — сказал Суворов, — ты граф, а я князь; при милости царской не узнаешь, что этот будет за вельможа,  то на­добно его задобрить вперед.

 

                                                                                                           Державин.

     Неблагонамеренные люди умели так нерасположить Государя Александра Павловича к дяде моему Гавриилу Романовичу Державину, что он решился подать в отставку, когда его уда­лили от генерал-прокурорства. Государь, увидя его, просит Дер­жавина остаться в государственном совете и сенате.

        «Нет, ваше величество, — отвечал Державин,— позвольте мне совсем идти прочь, тем более, что в сенате вы меня не увидите, а в совете не услышите».

     Гавриил Романович Державин известен был тем, что готов был умереть за правду и не раз доказывал это в живых спорах, которые он имел и с Императрицею Екатериною, и с Государем Павлом. Однажды, в царствование этой Государыни, его упросили не ехать в сенат и сказаться больным, потому что боялись правды его; долго Державин не мог на это согласиться, нако­нец желчь его расходилась: он точно не был в состоянии ехать, лег на диван в своем кабинете и, в тоске не зная что делать, не будучи в состоянии ничем заняться, велел позвать к себе Прасковью Михайловну Бакунину 1) (после замужем за Ниловым), которая в девушках у него жила, и просил ее, чтоб успокоить его тоску, почитать ему вслух что нибудь из его сочинений. Она взяла первую оду, что попалась ей в руки,— «Вельможа» и стала читать, но как выговорила стихи:

Змеей пред троном не сгибаться,

Стоять — и правду говорить…      

       1)Тетка Е. Н. Львовой.

 

 

     348

     Державин вдруг вскочил с дивана, схватил себя за последние свои волосы,  закричав:

     — «Что написал я и что делаю сегодня! подлец!»

     Не выдержал больше, оделся и, к удивлению всего сената, явился; не знаю наверно как говорил он, но поручиться можно, что душою не покривил.

                                                                                                                                                         [Записано 19-ro ноября 1854 г.]

 

     Я вспомнила, что мой дядя Гавриил Романович Державин написал про стихи Ф. П. Львова; однажды придя в кабинет его и найдя на столе у него раскрытую книжку, в которой он писал и поправлял свои стихи, Державин взял перо и написал следующее:

 Пиши, о Львов, пиши

 Ты чувствия твоей души,—

 И не пиши ты ничего инаго,

 Поэт ты будешь века золотаго!

     Можно себе представить, как такая похвала славнаго нашего поэта порадовала Ф. П. Львова; он так знал, любил и почитал Державина и все эти чувства он так прекрасно излил в оде на смерть Державина; осьмая строфа особенно мне нравится:

«Нет места скорби в дверях гроба,

 Где прах Державина сокрыт!

Здесь обезсиленная злоба,

Там громоносный правды щит,

Тут лира под венцом лавровым,

 А тут к отечеству любовь!»

     Строфу эту я велела выгравировать на памятнике, который по­ставила дяде Державину.

     А как утешительна последняя строфа:

«О лира! стонешь ты невольно!

 Грусть рвет тебя из рук моих!

 Я знаю, что где сердцу больно,

 Там свет ума темнеет вмиг.

 Но знай, что запад возвещает

 В блистательной заре восток».

 

 

     349

     Граф Николай Петрович Румянцев, у котораго Ф. II. Львов служил, был один из трех сыновей Петра Александровича Румян­цева, который заключил славный Кайнарджийский мир, по которому все татары крымские, буджакские и кубанские объявлены были независи­мыми от Порты и русским кораблям было предоставлено свободное плавание по Черному морю и Архипелагу. Петр Александрович был необыкновеннаго ума человек и не удивлялся, что ни один сын не родился в него.

     — «Женили меня, — говаривал он, имея выговор малороссийский, — на Голицыной и что мудренаго, что все сыновья мои вышли дураки»(?!). И точно, все трое ничего не значили (?) и умерли в неизвестности; Николай Петрович не службою достиг до звания государственнаго человека, а потому, что был сын гр. Румянцева, воспитывался в Париже  и был, можно сказать, начитанная пустая го­лова (?!). Был он министром коммерции и тогда-то Ф. П. Львов у него служил и все говорили в Петербурге, «что Львов вытаскивает из грязи Румянцева», и даже была сделана каррикатура, в которой был представлен Румянцев, сидящий в тачке, и Львов его из лужи вывозит с трудом. И от этой молвы, которая, может быть, и доходила до Румянцева, иногда он, чтоб доказать, что «не Львов», а «он» все делает, часто                 Ф. П. Львова приводил в большое замешательство. Однажды он ему докладывал, когда камердинер графа вошел и сказал: «граф Сергей Петрович».

     ― «Как это несносно, — отвечал Николай Петрович, — люди не занятые всегда мешают дело делать», — и Сергей Петрович входил.

     ― «Как я рад тебя видеть, друг мой,— говорил граф, — садись  пожалуйста, только позволь продолжать Федору Петровичу докончить   докладную записку» — и тут же  просил  Ф. П. Львова начать  читать.  Лишь  только тот прочитал несколько строк, граф его останавливал.

     ― «Что такое? Помилуй, Федор Петрович, ты умный человек, а на тебя иногда находит  столбняк; что это ты тут написал? Совсем не то, что надобно и что я хотел».

     И тут же начинал, очень красноречиво, но без всякаго толка, говорить совершенную нелепицу. Ф. П. Львов с большим удивлением смотрел ему в глаза, никак не понимая, чего он хочет, и лишь только в оправдание скажет слово, граф останавливает его, повторяя: «на него находит иногда столбняк». Сергей Петрович, думая, что он, может быть, тут лишний, откланивался брату и лишь только он выходил в другую комнату, смеючись Николай Петрович говорил Ф. П. Львову:

 

 

     350

        «Оставь все по старому в бумаге, все прекрасно, я хотел только доказать брату, а он и другим скажет, что не все же ты работаешь за меня».

 

                                                                                                              Сперанский.

     Вспомнила я, что случилось с Михаилом Михайловичем Сперанским. Он, как всем известно, был необыкновеннаго ума человек, вышел в значительные люди будучи сын священника, но учился отлично и, наконец, был государственный секретарь в совете; его там все почитали (хотя многие и завидывали ему), что, бывало, никто из министров не смел садиться прежде, нежели Сперанский приедет в совет, и, заметьте, он, так сказать, не знал дороги ни в Царское Село, ни в Петергоф, а всегда работала дома и никого почти к себе не принимал; живя почти на чужестранную ногу, нажил себе много злодеев, которые, в то время как он работал, неутомимо искали случая его сгубить. Разными способами граф Армфельд, вместе с Александром Дмитриевичем Балашовым, искали возможность познакомиться короче со Сперанским, зазывали его к себе, и он все отказывался тем, что занят; наконец, назначили вечер у Армфельда и после неотступных просьб Сперанский, наконец, приехал вы­пить у него чашку чая. Никого не было у Армфельда, как он и Балашов; разговаривали о делах, об управлении и, наконец, Балашов и Армфельд, видя какой вес имел во всем Сперан­ский, предложили ему составить из их трех триумвират и тем уменьшить власть Государя Александра Павловича, на котораго поды­малась в это время в 1811—1812 гг. вся Европа по желанию Напо­леона. Сперанский долго опровергал их безразсудное предложение; ничто и никакия его убеждения не могли заставить их переменить их образ мыслей; наконец, Сперанский сказал им:

        «Так вы не знаете Государя, как я его знаю, и для этого советую вам более и не думать о том, что никогда состояться не может»,— взял шляпу и уехал домой.  На другой день он должен был докладывать Государю; он поехал во дворец и когда доложил все бумаги, будучи  принят, как обыкновенно, очень милостиво Государем, в ту минуту,  как укладывал бумаги в портфель, Государь ему сказал:

        «Михаил Михайлович, мне должно с тобой разстаться».

     Пораженный этими словами, Сперанский, однако, не потерялся и с твердостью и чистою совестью спросил:

 

 

     351

        Что я сделал, ваше величество, и чем заслужил я вашу немилость?

        «Сказать тебе не могу и не хочу; прощай», — сказал Государь.

          Сперанский упал перед ним на колени и сказал:

        «Удалите меня, ваше величество, накажите, но скажите за что; я с колен не сойду».

     Видя такую решительность, Государь вдруг сказал ему:

        «Я тебя так любил, ты пользовался всею моею доверенностью; мог-ли я ожидать что ты, Сперанский, пойдешь против меня и предложишь Армфельду и Балашову  учредить между вами триумвират?»    

     С бешенством почти Сперанский вскочил с коленей.

     ― Боже мой, — вскричал он,— злодеи, не они-ли мне это предлагали устроить!?

     ― «Зачем ты тотчас не приехал передать мне все это?» — строго сказал Государь.

     Сперанский упал на колени и с горькою покорностью сказал:

        «В этом я виноват. Государь,— и более ни слова не прибавил в свое оправдание.

     Когда он воротился домой, Балашов печатал весь его кабинет и тройка стояла у крыльца; едва Сперанский имел время проститься с дочерью, как увезли его в Нижний Новгород, где народ разбивал камнями стекла в его доме, думая, что он продавал Россию Наполеону и для чего будто Государь и сослал его. Сперанский перенес это испытание с великою твердостью, и когда я с Федором Петровичем (Львовым) несколько лет спустя приехала к нему в его новгородскую деревню, мы его нашли гораздо здоровее и веселее, чем был в Петербурге, и тут-то он нам разсказал, что после того вечера, что он пил чай у Армфельда, последний, с согласия Балашова, поехал к Государю и все разсказал, что Сперанский слышал от Государя.

        «Я не мог себя оправдать в глазах Государя, — говорил нам Сперанский, — и если я потолстел,  так это от того, что совесть моя была чиста и перед людьми, и перед Богом.  Я знал, что правда верх возьмет, и что это остервенение народа против меня исчезнет».

     И точно, Балашов и Армфельд вскоре умерли в мучительных болезнях, а Сперанский, котораго Государь совершенно и обвинить не мог и знал как он всегда говорил правду ему, послал его губернатором, и в указе было написано: «что он туда посылается для того, чтобы он очистился», и через нисколько ме-

 

 

     352

сяцев, в которые Сперанский успел много хорошаго сделать в Пензе, а затем в Сибири, он был возвращен с большею почестью в Петербург. За свои необыкновенные труды щедро награжден он был Государем Николаем Павловичем, и, наконец, получил графское достоинство, но более графов Сперанских уже не существует; дочь его вышла замуж за Фролова-Багреева: у нея был один сын, которому Сперанский хотел просить Государя пере­дать и имя и графство его, но сын этот умер и имя исчезло.

 

     Во время жестокой войны 1812 года, Ф. П. Львов часто видался с князем Платоном Александровичем Зубовым, который был известен и своим умом, и своими познаниями (?); часто беседуя с ним о войне и о приближении неприятеля к Москве, князь раскладывал план России на пол, и вместе с Ф. П. Львовым, с цыркулем в руках, измеряли пространство и рассчитывали в какое время наша артиллерия могла дойти в такое или такое место. Ф. П. Львов, сообразив число верст, сказал князю:

       Решительно, она может быть там в пять дней.

     ― «Нет, — отвечал князь, — теперь дожди, а тут все косогоры, ей прежде десяти дней туда не поспеть».

     Так он знал хорошо всю Россию; любя ее как истинно пре­данный сын, первый предложил Государю Александру Павловичу сдать Москву Наполеону, что и сделано было впоследствии и увенчалось успехом в 1812 году.

 

     Генерал Бетанкур, будучи главным начальником института путей сообщения, жил в прекрасном казенном доме, что принадлежал прежде князю Юсупову. Кабинет Бетанкура был во дворе и он однажды крайне удивился, увидя, что перед молодым каменотесцем, который тесал гранитные камни у него на дворе, упали в ноги крестьянин и крестьянка, покрытые пылью и как пришедшие из дальнаго пути, а молодой каменотесец, в удивлении, своим передником обтирал слезы, что катились из глаз его. Удивленный этою сценой, Бетанкур послал узнать, что это такое, и ему донесли, что молодой каменотесец, купив себе квитанцию, которую думал отдать когда потребуют его в солдаты, узнал, что жребий пал на его женатаго брата, и тотчас написал в де­ревню, что он за него отдает свою квитанцию и сам пойдет в солдаты, если очередь будет за ним; брат с женою решились за 1,200 верст придти к нему в Петербург — в ноги поклониться, и это была самая та минута, в которую их увидел Бетанкур. У него уже была карета готова ехать с докладом к Государю

 

 

     353

Александру Павловичу   и, доложив  ему все бумаги,   что он привез, сказал:

     ― «Votre Majeste, j'ai une grace a Vous demander».

     ― Dites la, — repondit l'Empereur.

     ― «Donnez moi deux mille roubles pour acheter une quitance de soldat, — и разсказал   Государю все то, что знал и видел про Кузьмина, — так назывался каменотосец.  Государь подошел к своему бюро, вынул деньги, сказал Бетанкуру:

     ― «Des exemples pareils ne sont pas rares. Dieu merci, en Russie et ils n'etonntnt que vous   autres  etrangers; je suis heureux de vous donner le moyen de recompenser ce brave homme».

     Бетанкур с крайним чувством поблагодарил Государя; мало того, что две тысячи отдал Кузьмину на покупку квитанции, но еще приказал сделать его портрет и внизу на место виньетки представил ту минуту, как брат с женой кланяются ему в ноги, а он слезы свои отирает фартуком. Гравюрка эта так удалась, что Бетанкур приказал ее продавать в пользу Кузьмина и он очень порядочную сумму в течение несколько времени за нее получил.

 

                                                                                                              Бетанкур.

     Нижегородская ярмарка несколько уже десятков лет находи­лась всегда в селе Лыскове, принадлежащем князю Грузинскому: дошло до сведения Государя Александра Павловича, что в этом месте делались дурныя дела: князь принимал у себя всех людей безпаспортных, позволял им грабить и бунтовать, так что многие купцы возвращались с трудом с ярмарки, продавши товар. Нижний стоит на двух реках, на Волге и на Оке; они разли­ваются на большое пространство, но перед самым городом через Оку оставалось большое место, которое водой не понимало. Го­сударь и дал приказание генералу путей сообщения Бетанкуру ехать туда осмотреть место и если найдет, что оно годно, то перевести ярмарку туда из села Лыскова. Бетанкур приехал и найдя, что место удобно, и узнав, что земля принадлежит многим помещикам, созвал их по именному повелению и предложил им купить их земли за дорогую цену или обмениться на другую. Помещики ни за что не согласились продать ее или обменить, и тогда Бетанкур сказал им, что закон даже приказы­вает взять земли, если это может быть полезно целому государству, но не делает этого, а от мая месяца до сентября дает им время хорошенько обдумать о его предложении и что в сентябре он приедет за ответом. Наступил сентябрь: Бетанкур возвра-

 

 

    354

щется в Нижний, узнав, что помещики все еще не соглашаются ни на что, пригласил их на другой день к себе и просил до­ставить все планы и крепости, какие они имели на свои земли. Все явились на другой день; Бетанкур, отобрав от них все бумаги, опять стал уговаривать на обмен, представляя им большия вы­годы и что они должны бы были даже и так землею пожертвовать для общественной пользы, и видя, что они никак ни на что не со­глашаются, изъял все бумаги и бросил в камелек, который сильно горел у него в гостиной: тут помещики увидели, как они глупо поступили, что не соглашались на первыя предложенья генерала Бетанкура; стали просить его, чтобы он своим ходатайством испросил у Государя им прощение, и были чрезмерно довольны, что Царь приказал отдать им все то, что было назначено для них. Бетанкур на такое действие имел разрешение Царя и он знал, кому он поручал это дело. Генерал Бетанкур был отличнейший человек, умен и учен до чрезвычайности, добр и благороден; ему Государь и поручил сделать планы для всей ярмарки, что теперь уже и исполнено давно и иногда до 300,000 человек съезжается в Нижний; всем устроено помещение, у каждаго купца лавка, и так как могло бы быть при таком стечении народа и воздух тяжел и нездоровый на ярмарке, то Бетанкур, будучи славный инженерный офицер, сделал, что под улицами на яр­марке протекает в каналах вода, которая уносит всю нечи­стоту, а для того, чтобы в этих подземных галлереях было светло, вверху сделаны большия окошки, которыя выходят на ули­цу. Одно, что мне не нравится в этой ярмарке, что лавки распо­ложены без вкуса; на одной почти линии вы видите галантерейную лавку и тут же недалеко канаты и деготь продают. Когда Госу­дарь приехал осмотреть эту ярмарку, он был очень доволен, и вид из Кремля безподобный; стена ужасной толщины окружает Кремль; разстояние от одной башни до другой, кажется, 80 сажень.

     Государь сказал:

     — «Желал бы я построить залу, которая бы соединяла башни, и тогда бы я всех нижегородцев пригласил к себе на бал».

 

                                                                                            Александр   Семенович   Шишков.

     Александр Семенович Шишков — знаменитый государственный секретарь в 1812 году, славный манифестами и приказами, от Высочайшаго имени им составленными, впоследствии член государственнаго совета и министр народнаго просвещения, — был человек весьма достойный. Известно, между прочим, что Шишков

 

 

     355

несколько лет постоянно сопровождал Государя Александра Павловича, когда он ездил по Poccии.

     Однажды Государь как бы в похвалу себе, заметил, что он, Государь, скоро ездит.

     — По моему, — отвечал Шишков, — это и не хорошо, Ваше Величество.

 

                                                                                                  Монферан — гр. Головин.

     При Государе Александре Павловиче, Монферан представил новый план Исакиевскому собору, который был начат строиться еще при Государыне Екатерине, из мрамора, в то же самое время, как и ныне существующий Константиновский дворец. Когда и то и другое строение были более половины кончены, Императрице они не понравились и она приказала их оставить. Вступил на престол Государь Павел и тотчас повелел приступить к окончанию сих зданий, и церковь была докончена кирпичом; в то время нашли — не знают кем написанные — стихи:

Сей храм, двум, царствам столь приличный,

Основа — мрамор, верх — кирпичный.

     Воцарился Государь Александр Павлович, и Монферан уверил его, что он сообразил новый план собора с построенною уже церковью, и что во все время строения по новому плану можно будет продолжать служение в освященной уже церкви, что очень понравилось Государю; но я сама была свидетельницей, что во время обедни в самый алтарь упал камень, и счастливо, что он никого не убил, и тогда Государь приказал прекратить службу. Присту­пили к работе, и вспоминаю я еще одно событие, которое хотя и отвлекает меня от того, что я хотела сказать про купол Исакиевской церкви, но не могу воздержаться, чтоб не разсказать как часто люди, из одного желания сделать себе выгоду, забывают, что каждому из нас должно думать, и Христос приказал — о пользе и других, особливо если эта польза соединяется с пользою отечества.

     Казанский собор построен по плану Воронихина, бывшаго крепостным человеком графа Строганова, из камня, найденнаго в России; Государь Александр Павлович приказал и для Исакиевскаго собора поискать в таком же роде камень. Граф Яков Федорович Стейнбок (который был женат на родной моей тетке) нашел у себя чудесный карьер (cariere) светло-палеваго цвета. и камень имел еще и то достоинство, что легко мог обделываться, когда его вынимали из земли, и твердел необыкновенно на воздухе. Генерал Бетанкур, которому поручено было строение Исакиевскаго

 

 

     356

собора, испробовав всеми манерами твердость этого камня и удостоверившись, что он хорош во всех отношениях, доложил об этом Государю. Приказано было графу Стейнбоку, при первой воз­можности, весною камень этот доставить в Петербург. Бетанкур скончался; строительная коммисия перешла к графу Головину, котораго убедили недоброжелатели к истинной пользе России и уверили, что камень этот не годится, что церковь будет лучше из белаго мрамора, который привезут из чужих краев, и пр., и пр. Кончилось, что граф Головин отказал принять камень Стейнбока, который был уже частью привезен на кораблях. Ф. П. Львова граф упросил поехать к Головину и сказать сколько этот отказ в принятии камня раззоряет его; он и выгрузить его не знает куда; граф отвечал:

     ― «Que voulez vons faire, M-г Lvoff, cette pierre ne vaut rien».

     ― Et pourquoi donc, M-r le Comte, — repondit Lvoff, — le general Betancourt lui a fait subir toutes  les epreuves   possibles et en a ete parfaitement content'?

     — Oui,—dit le comte, — toutes les epreuves, hormis celle de 1'eau bouillante!»

     — Mais il faut esperer, — dit Lvoff, — que Petersbourg  ne sera pas brule par une pluie de feu comme Sodom et Gomore!

     Malgre toutes ces objections, Steinbock a du reprendre sa pierre et perdit une assez grande somme dans cette affaire.

     И что всего было досаднее — это то, что, вместо белаго мрамора, привезли тот самый, из котораго и выстроен храм, и он, скорее серый, чем белый, стоил дорогих денег, которыя остались в чужих краях, тогда как камень, купленный у Стейнбока, стоил бы в десять раз дешевле и деньги бы все остались в Poccии.

     Когда разрушать стали Исакиевскую церковь, то, как по обыкно­вению — никакой  Государь всем угодить не может, то и в царствование Александра Павловича многие были недовольны, и при сломке церкви нашли следующие стихи:

Сей храм — трех царств изображенье:

 Гранит, кирпич и разрушенье.