Ильинский Н.С. Воспоминания о моей жизни. Из записок Николая Степановича Ильинского / Публ. А. Круглого // Русский архив, 1879. - Кн. 3. - Вып. 12. – С. 377-434.

 

Оцифровка и редакция текста – Ирина Ремизова.

 

   

 

                                 Из Записок Николая Степановича Ильинскаго.

 

     О существовании Записок Н. С. Ильинскаго было заявлено в печати еще в 1861 году. Граф М. А. Корф пользовался ими и на стр. 52-й известнаго своего труда «Жизнь графа Сперанскаго» приводит из них небольшое извлечение, но ничего не говорит о самих Записках и о том, до каких пор довел их Ильинский. Рукопись, по которой печатаются теперь его За­писки, получена нами от библиографа В. И. Саитова. Она содержит про­пуски и обрывается на полуслове, но и в этом неполном виде Записки Ильинскаго представляют интерес и заслуживают быть напечатанными.

     Скажем несколько слов о их авторе.

     Николай Степанович Ильинский родился в 1759 или 1760 году в Вологде. В 1767 году семья его переехала на житье в Петербург. Разсказом о путешествии из роднаго города в столицу оканчивается первый отрывок печатаемых теперь Записок. Далее следует большой перерыв, и мы должны почерпать сведения о личности Н. С. Ильинскаго из других источников. Из аттестата, выданнаго ему Комерц-Колегиею 26 Июня 1781 года, видно, что он вступил в службу из приказных в 1771 году, 4 Ноября копиистом. В 1781 году 7 Мая произведен в губернские секретари и по представлению Я. Е. Сиверса определен к делам в Псковское наместничество. В аттестате, выданном Ильинскому 31 Декабря 1795 года Псковским гражданским губернатором Н. Беклешовым, говорится, что советник Псковской Казен­ной Палаты Николай Ильинский, служа в разных присутственных местах Псковскаго наместничества, отличался особенным усердием и сверх своей должности исполнял разныя другия поручения. Так в 1792 и 1794 годах Сенат командировал его в Усть-Каму и Нижний Новгород для доставки в Псковскую губернию соли. Благодаря усердию и честности Ильинскаго, казна сберегла в первый раз до 50,000 р., а во второй до 117,000 р. В конце 1795 года Ильинский перешел на службу в Петербург. О жизни его здесь мы узнаем из его Записок, которыя с небольшим перерывом обнимают все царствование Павла I. Вследствие упомянутаго перерыва Записки за это время представляют две части. Последняя из них начинается разсказом об отношениях Ильинскаго к П. X. Обольянинову. В пояснение к этому месту надо сказать, что Ильинский навлек на себя неудовольствие генерал-прокурора, отказавшись от должности правителя его канцелярии. Обольянинов же по своему характеру был способен сильно оскорбить человека, навлекшаго на себя его гнев. При Александре І-м Ильинский служил в ко-

 

 

     378

мисии для составления полнаго собрания законов, был юрисконсультом при министерстве юстиции и скончался в царствование Николая І-го в чине действительнаго статскаго советника.

     Научившись в детстве кое-как читать и писать, Н. С. Ильинский ста­рался впоследствии восполнить свое образование и любил заниматься литера­турою. Писание стихов обратило на него внимание Державина, и, хотя сам Ильинский называет из скромности свои стихи глупыми, но надо отдать ему справедливость: они не хуже многих других того времени, изобиловавшаго стихоплетами. В произведениях Ильинскаго господствуют два основные мо­тива: патриотизм и религиозное смирение. Таков характер и его Записок.

     С именем Н. С. Ильинскаго в нашей литературе известны следующия произведения:

     1) Историческое описание города Пскова и его древних пригородов с самаго их основания, заключающее в себе многия достойныя любопытства происходимости, составленное из многих древних летописцев, надписей, записок и Российской истории Николаем Ильинским. 6 частей в 8. Ч. I СБП. 1790 г.; ч. II. СПБ. 1793 г.; ч. III. СПБ. 1793 г.; ч. IV в Нижнем Нове-Граде 1794 г.; ч. V и VI СПБ. 1795 г.

     2) В память славному мужу Нижегородскому купцу Козьме Минину. В лист 1 нен. страница. Начало стихотворения:

                                          „На месте том стоя, где Минин погребен" и т. д.

     Внизу подпись: «В Нижнем Новеграде 1794 года, Июня 20 числа». На это стихотворение Ильинский смотрел, как на патриотический подвиг и долго но­сился с ним. Отдельно напечатанное он поднес Екатерине II при следующем прошении: «Всемилостивейшая Государыня, великодушная мать отече­ства! Нижегородский купец Козьма Минин, оказавший в самыя опасныя для России времена монаршему Вашего И. В. престолу безсмертную услугу, и по­гребенный в Нижегородском катедральном соборе, не имеет не только памятника, ниже надписи. Я, восхищаясь великодушным его подвигом, ста­рался возобновить сию память составлением слабых стихов, которые приемлю дерзновение поднести Вашему И. В. со всеусерднейшим молением, не соизволите ли, Всемилостивейшая Государыня, ознаменовать безсмертное свое великими деяниями в веках царствование сооружением сему славному мужу памятника, да, взирая на оный, души, чувствующия преданность к священнейшей Вашего И. В. особе и отечеству, во всяких случаях ревновать ему будут». Затем Ильинский поднес свои стихи епископу Нижегородскому Павлу, отослал их в Нижегородскую Думу и 50 экземпляров в тамошнее Главное Народное Училище для раздачи ученикам. Наконец, он перепечатал их при следующей книге:

     3) Описание жизни и безсмертнаго подвига славнаго мужа Нижегородскаго купца Козьмы Минина, выбранное из исторических преданий Николаем Ильинским. В СБП. при губ. правлении 1799 г. в 8, стр. 78. Источником для этой компиляции служил Ильинскому Голиков. «Да простит меня (гово-

 

 

     379

рит автор описания) отличный и трудолюбивый сочинитель Деяний Петра Великаго, что я выбрал точными словами из собранных им к тем Деяниям дополнений все сие описание». Это сочинение Ильинскаго перепечатано в книге: «Житие Франца Яковлевича Лефорта Российскаго генерала и описание жизни Нижегородскаго купца Козьмы Минина». В СПБ. при губ. правлении 1799 г. в 8, стр. 2 нен, и 144. Житие Лефорта, помещенное в этой книге без имени автора, принадлежит И. Виноградову и вышло в Петербурге в том же 1799 году отдельно.

     4) Мысли о человеке, в 4-ку, 6 нен. стр. В начале посвящение: «Михайле Александровичу Ладыженскому».

„Прими, любезный друг, дар сердца откровенна,

„Усердием к тебе и дружбой прилепленна...

     Внизу подпись: «Николай Ильинский». Это, может быть, то самое сочинение, которое означено у Сопикова под № 6,362: «Мысли о человеке, соч. Н. И. СПБ. в 4-ку.

     5) Изображение человека в стихах, соч. Н. Ильинским. СПБ. в 4, без года. Так значится у Сопикова под № 4,476, на экземпляре же Петербург­ской Публичной Библиотеки имя автора означено в конце буквами Н. И.

     Можно думать, что Ильинскому же принадлежат два произведения, очень редкия, которых мы не нашли в доступных нам Петербургских библиотеках:

     1) На взятие Очакова, стих. соч. Н. И. во Пскове СПБ. 1790 г. в 4. Соп. № 7,291.

     2) Разныя стихотворения, соч. во Пскове Н. И., а напечатанныя другом его В. С. в 4. Без года и места издания. Сопик. № 11,537. Под буквою С, может быть, скрывается Соколовский, друг Ильинскаго и сослуживец его во Пскове. Но Соколовскаго звали Андреем. Не ошибка-ли это у Сопикова?

                                                                                                                                                                         Алексей Круглый.

 

 

     380

                                                        Воспоминания моей жизни.

 

                                                                                      ВОЛОГДА.

 

     Родился я в городе Вологде, и должно полагать (ибо верной за­писки не осталось) в 1759, но не позже 1760, Ноября 27, пред восхождением света, во время заутрени.

     Родители мои были Степан Федорович, бывший тогда певчим при преосвященном Иосифе Вологодском и Белозерском ¹), и Татиана Алексеевна ²). Их же родители, а мои деды, находились священниками: Федор при церкви св. Пророка  Илии, и Алексей при церкви св. Богоявления Господня.

     Фамилия наша издревле была не Ильинских, но Шафрановых, а переменилась по случаю бытности родителя моего для обучения в Вологодской семинарии; а как отец его и мой дед находился при церкви Илии Пророка, то ректор, префект и учители называ­ли его всегда по церкви Ильинским; такую фамилию дали и при увольнении из Семинарии.

     Дед мой по матери, священник Алексей, скончался прежде за­мужества моей родительницы. Она и брат ея, а мой дядя, Евстратий Алексеевич Свистунов, остались сиротами. С ними же оста­лась и бабка их, а моя прабабка, Анна Ивановна, почтеннейшая, любезнейшая старица: она трудами своими в малолетстве их воспитывала. К тому же великия пособия делал им прежде бывший преосвященнейший Пимен ³), из почтенной фамилии Кондоиди. Он вел святую жизнь и был весьма благотворителен. С того времени и доныне вся Вологодская епархия почитает его как бы святаго. Он погребен в соборе при входе, на правой руке; на

     ¹) Иосиф ІІ-й Золотой был епископом Вологодским с 16 Декабря 1761 года до сво­ей смерти, 25 Декабря 1774 г. О нем см. Н. Суворова „Описание Вологодского кафедральнаго Софийскаго собора", М. 1863, стр. 67 — 69. Также Филарета „Обзор Русс. дух. литературы". Чернигов 1863 г. т II. стр. 95, № 48.

     ²) Умерла в Петербурге в 1800 году, 13 Августа и погребена   на Смоленском клад­бище.

     ³) В списке Вологодских архиереев, погребенных в Софийском соборе (Н. Суво­рова. Описание Вологод. каф. Соф. соб. стр 65 — 66 значится: „Пимен II, Савелов, рукоположен 1740 года, Июня 29. Скончался в 1753 году, Мая 26 дня, и погребен в Соф. соборе, на правой стороне, на третьем месте"). В его эпитафии сказано: „Жаль (т. е. сожаление) по себе оставил немалу в народе."

 

 

     381

гробнице его есть портрет, и редкий из приходящих не служит по нем панихиды.

     По выдаче родительницы моей в замужество, брат ея, а мой дядя, Евстратий Алексеевич по окончании обучения в Семинарии, отправлен в Москву в Заиконоспасскую Академию для усовер­шенствования в науках. По выпуске оттуда, помнится, в 1768 году, вступил в статскую службу и был Правительствующего Сената во втором департаменте канцеляристом.

     Дом родительницы, в котором я родился, стоял на большой улице, идущей к собору, против церкви Покрова Богоматери, на углу, в переулке. Он ничто иное был, как хорошая крестьян­ская изба. На большую улицу были два слуховыя окошка, а третье на двор. Печь большая, и от нея палати, или настилка, вверху до половины избы, где можно было спать и сидеть во время морозов; вниз от печи был сход, или так-называемый голбец, по ко­торому сходили в нижния кладовыя, где хранились все съестныя и разныя домашния вещи. Назади, на двор была светлая горница с двумя окнами и стеклянными переплетами. Она была чистая, с лавками около стен и столом и служила вместо нынешних гостиных. Между переднею избою и сею горницею были сени довольнаго пространства, и в них чуланы, в коих ставили сундуки с платьем, посуду и прочее, что было получше. Посуда, сколько помню, вся деревянная и несколько оловянной. Тут же хранились и церковныя книги, оставшияся после деда. Из сеней был выход на крыльцо, довольно высокое; на дворе стояли два сарая и коровник; огород был небольшой и низкий; в нем садили капусту, огурцы, морковь, редьку, бобы и проч. В соседстве, назади по переулку, стояла изба, и в ней жили самыя бедныя женщины, промышляющия, сколько помню, студеныо. Я к ним через огород бегивал, оне меня кормили, и я видел множество костей говяжьих, лежащих на их дворе.

     Почтеннейшая прабабка моя Анна Ивановна умела шить рука­вицы, шапки так-называемыя тогда для крестьян «малахай», опушенныя из бараньих и других разнаго рода овчинок. Она по­купала старые суконные камзолы, кафтаны и прочее, из них выкраивала и прибивала гвоздиками для шапок на деревянный болван и потом, также выкраивая и подбивая овчинами, после сши­вала. Рукавицы же разных мер изготовляла просто, без прибивки. С сим маловажным товаром редкий день не выходила на рынок — так называлось место близ гостиннаго деревяннаго двора, в коем сходился простой народ, как в Петербурге на толкучий ряд. Сидя там, продавала и из полученных денег всегда почти притаскивала на салазках, или приносила съестные припа­сы, а для меня и брата пряники, ягоды и прочее. Сими-то неусып-

 

 

     382

ными трудами питаемы были родительница моя и мы с братом; ибо родитель наш, быв певчим, получал весьма малое жало­ванье и чуть-ли не шесть рублей в год.

     Помню, как я без нея срывал с болванчика сукно и изрезывал ножницами и портил изготовленное. Она часто прятала от меня в сундучек и запирала, но за то от меня доставалось болванчику, если попадались мне гвоздики.

     В темныя ночи, вместо свеч, приготовляли из березовых дров, привозимых ею, лучину, укрепляли так-называемый светец и зажигали, а чтоб уголье не падало на пол, то под ним постав­ляли с водою судно, подобное железной сквородке.

     Помню, как приходящия к ней из разных мест старушки и приятельницы ночевали у нас и, сидя на палатях, сказывали разныя старинныя происшествия и сказки о домовых, о привидениях, о богатырях, о колдунах, о кладах, в земле скрытых, и как их узнавать и доставать; о разбойниках на дорогах, особливо о знатном разбойнике Анике, на могиле котораго в лесу крест и всякий проезжающий бросает по прутику, так что великий бугор накопился; о ходящих мертвецах, и худом и добром поведении в знакомых семействах, о несчастиях, о недороде хлеба, о де­шевизне или дороговизне припасов, о погодах и о разных случаях, бывших при посещениях, делаемых воеводами, секрета­рями и приказными; напоследок, о монастырях, о святых мощах, о чудотворных образах. И чем которая из них была старее, тем больше брала преимущества в разсказывании слышанных ею древностей, былиц и небылиц. Особливо помню ста­рушку, называемую Каптелиною, которая прихаживала из погоста, в коем была деревянная церковь свв. Кирика и Улиты. После уже я узнал в Петербурге, что это было село графа Мусина-Пушки­на, отстоящее от Вологды в трех верстах.

     Помню, как меня прабабушка водила с собой летом в то село в одной белой рубашке с поясом и босиком. Когда я в первый раз во время праздника шел туда с нею чрез гости­ный двор и увидел ворота, на которых святые образа были в серебряных ризах, рамы, равно как и столбики их вызолочен­ные, сие меня так удивило, что она меня почти насильно отвлекла от зрения.

     Помню, как, придя пред то село, которое стояло и с церковию на горе, увидел я речку, называемую Шограш и в ней кругленькие, разноцветные камешки или плитки. Вошед в речку, я столько их набрал в подол рубашки, что едва прабабушка уговорила некоторые бросить, но после обеда паки я ушел наби­рать их; меня сыскали и не могли уговорить, чтоб я не нес их с собою в Вологду; они тогда употреблялись во время игры

 

 

     383

в бабки, вместо так-называемых биток, иногда свинцом наливаемых.

     Помню, прабабушка и родительница водили меня летом в так-называемый убогий дом, стоящий за городом на большом поле. Туда собирался почти весь город, и архиерей или архимандрит от­правляли там поминовение и закрывали землею тела, в одну яму в течение одного года собранныя. Это были такия тела, которыя на дорогах и в разных местах собираемы были; некоторые лишались жизни от мороза, от убийства, от болезненных припадков и прочее, но у которых ни родственников, ни приятелей не было, и даже чьи они были совсем неизвестно. Тут продава­лись разныя детския игрушки, но более всего обычай был изго­товлять из глины подобие птичек, коих внутренность наливали водою, и, где надобно было быть хвосту, тут губами можно было делать свист: от волнения воды происходил изрядный шум. Целое поле наполнено было ребятами, и всякий почти имел глиновый свисток. Мне теперь нестолько приятны придворная музыка и маскарад, как тогда сие зрелище и поле, занимаемое в лучших нарядах почти всем в городе народом.

    Помню, как прабабушка водила меня пешком за реку Вологду в Прилуцкий монастырь. Эта дорога, около трех верст простира­ющаяся, весьма меня занимала; ибо красота природы первое и живое впечатление во мне сделала, и я воображал, что весь тут мир заключается. Пришедши к монастырю, я еще более удивился церковному украшению и одежде монашеской и особливо когда пра­бабушка показывала мне гробницы святых, там почивающих под спудом Дмитрия Царевича 4) и Игнатия.

     Помню, как я был летом за рекою в приходе Богоявления и обедал у родственников из духовнаго состояния. Увидя сад с яблоками, пришел я в восхищение и, хотя весьма много мне их давали, но не было приятнее, как сорвать самому: едва из сада меня выгнали.

     Помню, как приезжал из деревни с женою помещик Кушелев, иногда ночевал у нас. Он был мне крестный отец и привозил разной провизии и гостинцев, и как это было редко, то я даже запамятовал имя его и отчество.

     Помню, как, видя часто с крыльца своего колокольню церкви Казанския Богоматери, все на ней колокола и звонаря благовестящаго, я решился на крыльце устроить такую же колокольню. Из

     4) Спасо-Прилуцкий мужской 2-го класса монастырь находится в пяти верстах от города Вологды, на левом берегу реки Вологды. В соборном храме находятся мощи не Димитрия царевича, а преподобнаго Димитрия Прилуцкаго Чудотворца, основателя это­го монастыря. (И. Пушкарев. Описание Вологод. губернии. С. Пб. 1846, стр. 101 — 102).

 

 

     384

чего она состояла? Из разбитых бутылок, разных черепков, гвоздей, пуговиц и всякаго звенящаго вздора: я их лыками и мочалами укреплял к брусу, который держал кровлю.    

     Помню, как я с ребятами в рубашке и босиком даже в грязь, летом и зимою, игрывал на улице в бабки и ходил по берегу реки пред собор и там из стариннаго каменнаго здания выламывал из печи изразцы, на которых были изображения синей и красной краской.

     Помню, как, увидя у мальчика так-называемый из бумаги змей с трещотками, пущенный в воздух на нитке, с мочальным хвостом и, не находя у себя бумаги, забрался я в чулан и там в тишине взял из сундука церковную переплетенную с застежками книгу, выдрал два листа с черною и красною про­писью и, сделав из того подобный змей, вышел на улицу спу­скать его по ветру. Прабабушка увидела из окна и закричала: «Ах! смотри-тка, Татьянушка, он из чулана уносит книги. На­добно запереть и не пускать его». Когда я пришел в горницу, подрали меня за волосы, а чулан заперли. Ежели бы не прекратили сим моего удовольствия, то я для ребят все бы книги вытаскал.

     Прабабушка любила меня и всегда клала спать с собою, особливо летом на полу, в задней светлой горнице. Она всегда имела у себя на поясе четки, сплетенныя из кожанных ремешков, на которых отмечены были по десяти рубчиков и между каждым десятком толстый рубец. Она, имея их в правой руке, молилась утром и вечером и считала по рубчикам, сколько простых и земных поклонов сделать должно. Часто она просыпалась ночью и, встав без огня, молилась Богу по сим четкам, клала земных поклонов иногда по сту, иногда по двести и более. Я также ночью часто просыпался и молча видел и слышал молитву ея. Когда она приходила ложиться и заставала меня неспящаго, всегда говорила: «Что ты глядишь, сын, не спишь? Спи хорошенько!» и укрывала меня одеялом.

     Не забыл я и того времени, когда на соборную церковь кресты поднимали. Я глядел тогда из краснаго окошка, которое было к собору. Часто при вечерней заре, когда солнце за собор заходило, я в задумчивости смотрел на сие прекрасное зрелище, смотрел и спрашивал у прабабушки, каким образом солнце удаляется и восходит, делая и другие разные вопросы. Она всегда, как благочестивая, ответствовала мне, что сие Богом устроено, что Он на небе всем управляет и всем благодетельствует, что надобно Ему прилежно молиться, в известные дни содержать пост, быть кроткому, смирному и слушать с почтением старших.

 

 

     385

     В одном доме, недалеко от нашего, скончался знакомый прия­тель и, кажется, духовнаго звания. Матушка меня взяла с собою навестить плачущих жену и детей. Я, вошед в горницу, увидел мертваго на лавке, покрытаго шерстяным ковром и на ногах колошики или туфли. Не видав прежде мертвых, смотрел я и удивлялся, не могши понять, каким образом человек, недав­но ходивший и говоривший, лежал без движения. Долго мне после сего было напоминание даже и во сне о чудном для меня по тог­дашнему малолетству происшествии, а колошики из мыслей не вы­ходили.

     Прабабушка и родительница в вечера зимние часто пряли нитки, их сучили и делили на пряди, после клали в огород на траву для беления. Когда их разматывали, давали мне держать на обеих руках и вили в клубки. Часто я запутывал, а после с клубков таскал нитки для спускания бумажных змеев.

     Родительница особенно занималась плетением на круглой подуш­ке кружевов. К каждой ниточке привязана была коклюшка и на каждой навито столько ниток, сколько можно было вместить на пространстве, вынутом между головкою (siс) коклюшки. Тут же употреблялось множество булавок на подушке для разделения узоров. Часто я коклюшки отрывал и иногда перемешивал, так что прятали от меня и завязывали подушку с коклюшками.

     Нередко видел приходящих из полиции за разными взыска­ниями и хотя маловажными, но тогда по бедности многозначущими. Прабабушка всем ответствовала, хлопотала, заботилась и платила. Пред домом была мостовая деревянная, и во время осени застав­ляли очищать грязь: прабабушка часто сама очищала, ибо не было ни одного работника, а матушку от сего, по молодости ея, избав­ляла.

     Едва помню и один только раз видел, как дед мой священник Федор был больной: лежал на печке и едва с оной слезал, в белой рубашке и портках. Когда, где он скончался и каким образом дочери его, родныя сестры родителя моего, Аграфена и Дарья, поместились в наше семейство, не знаю. Прабабуш­ке умножилось тогда заботы, хлопот и излишних попечений. Один Бог ее поддерживал.

     Из Вологодской Семинарии выучившиеся студенты, иные уже же­натые, употреблены были преосвященным для определения к статским делам. Они приехали в Петербург, и трое из них: Вознесенский, Бараковский, Ключарев, определились в Комерц-Колегию. Они, как товарищи моему отцу, писали о своем прибытии и довольном по тогдашнему времени жалованье. Отцу моему захотелось им последовать, но преосвященный долго не отпускал, потому что отец мой имел хороший голос, быв певчим;

 

 

     386

но когда по многим убеждениям и хлопотам уволили и его, он в 1766 году уехал в Петербург, определился в ту же Комерц-Колегию, оставя всех нас на Вологде и, кажется, более года были мы в разлуке, пока прабабушка решилась продать дом, помнится, только за тридцать рублей, и со всеми нами ехать в Петербург.

     В течении сего года я и брат мой Петр Степанович были прежде в кори, а потом в сильной оспе, ибо тогда не знали еще нынешняго прививания. Помню, как мы оба лежали на лавке и выздоравливали; когда на лице чесалось, сдирали у себя до крови кожу, и нас прабабушка и родительница бранили и даже навязы­вали на руки тряпицы, чтобы не могли ногтями испортить лицо. Еще были у обоих нас струпья на голове; от великой чесотки или золотухи у меня сделалась рана на ноге, и выходила материя. Эта рана, кажется, спасала меня во всю жизнь от тяжких болез­ней. Брат мой был всегда меня здоровее и тучнее 5); об нем же говорили, что родился в счастливой оболочке или сорочке, а обо мне предвещали, что по худости и слабости в теле ненадежен и не проживет долго. Но всеблагий Бог сохранил меня, и я пережил всех; ибо редко кто, кроме прабабушки, до 75 лет из родных моих дожил.

     Забыл сказать, что матушка обоих нас кормила своею грудью, и помню, когда брат Петр сосал ее, то я из шалости, подходя, вырывал сосец из губ его, и он сему смеялся.

     Сколько упомнить могу, кушанье у нас было простое, без тарелок и в общей деревенской чаше; более всего употребляли щи с говядиною, а в пост с рыбою, холодную окрошку из говядины или рыбы с луком и чесноком. Лук, а особливо чеснок, весьма я любил; когда в деревянной толкушке раздавят его, я с соком клал на ломоть хлеба. Грузди, рыжики и другие грибы всегда употреблялись летом свежие, а зимой прабабушка привозила грибы сухие связками на веревочках; грузди же и ры­жики на зиму изготовлялись соленые. С того времени и теперь

       5) Петр Степанович Ильинский умер в Петербурге и погребен на Смоленском кладбище недалеко от А. Ф. Бестужева. На одной стороне монумента надпись: ,,В па­мять любезнейшаго супруга, чувствительнейшаго отца и друга присных своих действ. ст. сов. и кавалера Петра Степановича Ильинскаго, родившегося 1762 года Июня 28 дня и преставившагося 1815, Мая 27 дня, соорудили сие надгробие горестная супруга и осиротевшие десятеро дети его". На другой стороне стихи, вероятно сочиненные братом:

„Смерть алчна из тебя извлекши жизни силу,

Едва с тобой и нас не вовлекла в могилу,

Тогда бы кончилось мученье наше вдруг;

Но мы еще живем в твое воспоминанье,

Живем на тяжку скорбь, на слезы и стенанье,

Доколе наш с тобой не съединится дух."

 

 

     387

люблю грузди и рыжики, которых на Вологде множество, и рыжи­ки бывают столь мелки и столь черны, как икра. Ко двору и на продажу в Петербург доставляют их в бутылках: во всей России нигде нет столь хороших и столь мелких. Вместо конфектов, о которых мы и понятия не имели, были лучшия закуски: морковь, бобы, горох, особливо летом в стручьях; хрен упо­требляли с холодным, а горчицы совсем не знали.

     Чрез год по разлуке с родителем отправились все зимою в двух повозках или кибитках и, кажется, в 1767 году. Мо­розы и снега тогда были великие, и от разбойников большая опасность, так что, приставая на ночлег в деревню, извощики выбирали не только хорошия и смирныя селения, но даже и в самых деревнях лучших и добрых хозяев, других же миновали, сказывая, что и сами хозяева тут опасны. Леса были превеликие, дороги узкия, и помню, как я, лежа в кибитке, возводил глаза на небо, и, видя превысокий лес, покрытый весь инеем, дивился. А еще....

 

 

     .... Невы, на Петербургской стороне, против маленькаго дворца, Петром Великим построеннаго, и где после построен от конторы каменный, запасный для хлеба магазейн, и теперь существующий. Третие находил я удобным на берегу Фонтанки, близ нынешняго новаго моднаго, чугуннаго моста, в Коломне; но в том мне отказано, для того, что купцы желали иметь его для сво­ей постройки и, кажется, не без подарков тогдашней полиции. Четвертое находил я удобным на берегу же, против самаго Таврическаго дворца, где и теперь существует от реки канал. В сем месте помещалось до тысячи семисот сажень. Место сие, принадлежащее дворцу, позволил Государь занять; для того, что он поместил во дворец конную гвардию, а лошадей их не только в конюшни дворцовыя, но и в самый сад. Из дворца были вынесены все лучшия украшения и приборы, и редкия деревья из той галлереи, где и теперь есть таковыя же, вынесены были в сад и, стоя без надзора и поливки, все пропали. Кругом сего отведеннаго места, как и около двух на острову и на Петербургской Сторонне, от конторы сделаны были деревянные заборы, и построено в каждом по одному маленькому домику для житья, приему и отпуску дров комиссаром и вахтером. Заготовление дров производилось подрядом при торгах, в конторе делаемых и утверждаемых, смотря на выгодность цен, или отряжением надежных Комисаров на самыя те места, где дрова для сплавки сюда приготовляются, с тем чтобы для задатка продавцы приво­зили к магазинам, но с таким условием, чтобы дрова были

 

 

     388

березовыя хорошия, с прибавлением одной ольхи не более третьей части. Цена в мою бытность состояла — сажень печатная с луч­шею кладкою в 3 рубля 40 копеек и в 3 рубля 50 копеек. В течение моего управления, не с большим год, казна получила за всеми расходами чистой прибыли 31,700 рублей. Отпуск был в магазинах по билетам, даваемым покупщикам от конторы и не более одному, буде с семейством, на месяц двух сажень, дабы не было в одни руки перекупу. На запасных дворах при­нимались дрова и клались как обыкновенно рядами, отпуск же делан был кладкою каждой сажени в станок деревянный, помещающей одну сажень. Хотя кладка их позволялась тем, кто купил, но по зимнему холоду извощик или лакей редкий хотел укладывать порядочно; от того у комисаров были довольные остатки, сколько для себя, так и для продажи. Мне они однажды предлагали, чтоб я брал для расхода своего сколько надобно, ибо им убытку не будет; но я не только не хотел сим пользовать­ся сколько по совести, а и потому, что, ежели который начальник заодно с подчиненными коснется казеннаго, то подчиненный захочет преступить все пределы и, растратя казенное, будет после показывать, что и сам начальник его тоже делал, что, как я выше описал, было и в Псковской Казенной Палате, когда вице-губернатор Брылкин начал брать деньги у казначея Харито­нова, а он также брал на покупку деревень, а после при следствии и утрате показал, что Брылкин и те брал, которыя сам Харитонов истратил, почему Брылкин принужден все запла­тить и лишиться места и чести.

     Во время службы в конторе случались многия неприятности, меж­ду прочим следующия.

     Павел I установил комисию об устроении С.-Петербурга. В ней присутствовали: наследник престола великий князь Александр Павлович, военный генерал-губернатор граф фон-дер-Пален, генерал-провиантмейстер Обольянинов и еще правитель дел ея приятель мой, служивший со мною во Пскове, статский советник Николай Петрович Рязанов. Он имел отличныя способности. Его родитель был председателем в Иркутской Уголовной Палате и был под следствием во время суда над генерал-порутчиком Якобием 6), подозреваемом в возмущении и разных злоупотреблениях, а после Рязанов был оправдан. Молодой Рязанов ездил в Иркутск для свидания с отцем и там познакомился с домом Курскаго купца Шелехова, открывшаго Алеутские остро­ва и торговлю на них; полюбил его дочь Анну Григорьевну и,

     6) Иван Варфоломеевич Якобий, генерал-поручик, генерал-губернатор Иркутский, был под судом по обвинению, что он возбуждал Китайцев к войне с Россией.

 

 

     389

чтобы совершить желание о браке с нею, два раза туда же ездил. Соверша брак, приехал он с нею сюда и был после обер-прокурором в первом департаменте Сената. Он, узнав все обстоя­тельства от тестя, старался учредить Американскую торговую компанию, которая и учреждена в 1799 году при пособии и брата мо­его, служившаго в Комерц-Колегии. При Александре I подал он проект о торговле с Япониею и о посылке туда посольства. Он сам назначен послом, и вез его на кораблях г. Крузенштерн. О неприятном там приеме и прочих обстоятельствах известна публика из изданных путешествий г. Крузенштерна 7). С ним поссорился и Рязанов и принужден был ехать в Петербург сухим путем и на дороге скончался. Он меня любил, и я его. Помню, как я с ним прощался и дал свое о Пскове описание в библиотеку на острове Кадьяке. Жена его и он у меня бывали, но когда она скончалась, то он с горести предприял проект путешествия в Японию 8).

     Контора о запасных магазейнах состояла под главным начальством сей комисии. Между членами часто бывали распри и неудовольствия, о коих я слышал от Рязанова. И вот что слу­чилось. Купец Фролов, торгующий дровами и бывший в покровительстве бывшаго любимца государева г. Кутайсова, выведеннаго после в графское достоинство, пожелал поставить дрова на запас. Г. Обольянинов дал предложение, чтоб сделать с ним торги и условия. Надобно было взять от него залог, но не было, да и он сам казался ненадежным, а притом еще просил вперед 1500 рублей. Хотя торги и условия сделали, но представляли формально Обольянинову, что без залога контора верить не может. Но для Кутайсова комисия велела, и для того, заключив контракт, деньги ему выдала, а дрова он начал привозить весьма негодныя. Я, осмотря первыя барки, принимать комисарам запретил. Он жаловался Кутайсову, а тот прислал его к г. Оболья­нинову. Я объяснил сему последнему, что дрова весьма худы, что после и он узнал; велел мне к себе придти и меня, взяв в карету, привез к графу Палену, где застал обер-полициймейстера и самого Фролова. Пален, узнав от меня, что принять не могу ибо останется на моем отчете, велел обер-полициймейстеру Фро­лова привести к нам в контору и поступить с ним....

     7) Путешествие вокруг света в 1803, 4, 5 и 1806 годах по повелению Е. И. В. Александра Перваго, на кораблях Надежде и Неве под нач. флота кап.-лейт. Крузенштерна. 3 ч. С. Пб. 1809 — 1813.

       8) О Н. П. Рязанове (р. 1764 у. 1807) си. Сочинения Державина изд. ак. Гротом. ч. II. стр. 476 — 477. Также статью г. Сгибнева: „Рязанов и Хрузенштерн" в Древн. и Нов. России 1877 г. т I, № 4, стр. 385 — 392.

 

 

     390

     Приехавши домой в горести и унынии, разсказал я жене своей, которая приняла то с скорбию и слезами. Приехавший ко мне брат меня уговаривал и обще с женою моею склоняли меня, чтоб я искал прощения и милости; но я, решившись единожды, послал к Обольяновскому (siс) письмо, сколько я с семейством моим без­винно огорчаюсь и сколько приязнь и дружба его меня обманули. С другой стороны, разсуждая теперь хладнокровнее, сам чувствую, что он, быв в крайности, не столь был виноват в сердечном расположении: взяв на себя столь важную должность, ему, конечно, необходимо нужен был для пособия надежный, честный, умный и знающий его нрав человек. На другой день послал я формаль­ное прошение в запасную контору об увольнении меня от долж­ности. Прошение сие при представлении послано было к нему. Тут открылось его добродушие, и что он не по злобе или прихоти со мною поссорился, а единственно по твердой на меня надежде в поручаемом деле. Он прислал с курьером по утру записку, в которой просил, чтоб я забыл прошедшее и прошение мое взял назад. Нечего было делать, как последовать его совету: ежели-б я еще поупрямствовал, то б мог сделать из него себе ежели не врага, то, по крайней мере, равнодушнаго к моему тог­дашнему незавидному состоянию человека. Прошение я взял и явился к нему. Он принял изрядно и сказал, что ежели я не могу при­нять той должности, то на первый случай помог бы ему разсмотреть те важныя и неоконченныя дела, которыя ему г. Беклешовым сданы были. Беклешов накопил их потому, что он сколь­ко по важности, а более что касалось до сильных фамилий, не хотел, как кажется, правдивым их окончанием навести на себя ненависть. Более месяца я их разсматривал и с моими мнениями подавал их. Слава Богу, кончилось хорошо; а по одному делу о оставшихся после епископа Моисея брилиантовых жалованных вещах, сходно с мыслями моими, издан закон, по коему кроме тех вещей, кои относятся к церковным утварям из совер­шенно... прочия отдавать наследникам. Директором канцелярии на место Аверина 9) определил он статскаго советника Безака 10); потом, простирая ко мне свое доброе расположение, принял сына моего в свою канцелярию, и по предложениям его, данным Сенату, произведен он в титулярные советники, а потом и в колежские асесоры менее нежели в четыре месяца. По просьбам моим сослуживец мой во Пскове Соколовский ¹¹) произведен в стат-

     9) Петр Иванович, брат более известнаго Аверина, Павла Ивановича, о котором см. книгу Н. В. Сушкова „Московский Университ. Благородн. Пансион" М. 1858, стр. 9.

     10) Павел Христианович Безак р. 28 Сент. 1769 у. 10 Июля 1831 г. О нем Г. Н. Геннади Справочн. Словарь о Рус. писателях. Берлин. 1876.

      ¹¹) Андрей Иванович Соколовский по Месяцослову 1795 г. надворн. советник, служа­щий в 3 и 4-й винной и соляной экспедиции советником.

 

 

     391

ские советники и вице-губернаторы Минские. Титулярный советник Карамышев, нам знакомый, в колежские асесоры. Прапорщик Василий Иванов Семевский по доносу за вступление в откуп под именем другого... избавлен от беды и почти ссылки. Бывший во Пскове губернатором брат г. Беклешова Николай Андреевич писал в сие время ко мне каждую почту, не надеясь остаться на месте по причине государева гнева на брата его. По просьбе мо­ей, изъясняющей, что лучше и врагам делать добро, утушил он гнев Государя, и после Беклешов был уже сенатором.

       1800 года во все летнее время Государь расположился жить в Гатчине. Обольянинову назначено жить там же, а только приезжать сюда один раз в неделю. Квартиру, стол для него и для канцелярии положено иметь от Двора. Обольянинов, объявя мне о сем, просил моего совета, кого ему взять из канцелярии туда с собою для всех переписок и сочинений именных указов, рескриптов и прочаго; изъяснял, что ему нужен не только способный, но и честный человек, любящий хранить тайны царския. Я, познакомясь в канцелярии с чиновниками и замечая о свойствах и способностях их, не нашел лучшаго как статскаго советника Сперанскаго, ученаго, знающаго языки и удаленнаго от приказных крючкотворений, и потому советовал ему взять его туда. Он, согласясь на сие, сказал, что и для переписки на бело нужен столь же честный и надежный молодой человек, дабы не могло прежде времени открыться того, чего ведать другим было не должно. Я сказал, что сын мой, ему уже с малых лет известный, конечно, к сему будет способен. Он взял и его. С сего времени сын мой жил в Гатчине вместе с г. Сперанским на коште царевом. Им дана была особая карета, в которой они оба единожды в неделю с г. Обольяниновым сюда приезжали, помещая еще в карету и собачек жены Обольянинова, как охотницы до сих животных. Во Вторник, каждую неделю, когда они приезжали, я бывал (у Обольянинова), ибо всегда для меня кабинет его был отверст. Он вышел в такую силу и уважение, что не только военный губернатор, граф Пален, но и все высшие военные, статские и дворцовые чиновники к нему приезжали, наполняли целую залу и его выхода ожидали. Даже великие князья Александр и Константин Павловичи бывали, ибо ему поручена была сверх статской и военная часть под некоторый, хотя и формальный, но сильный надзор. Карет на площади против его дома было столько, что как бывает при дворце во время торжественнаго дня. Тут тоже грешный видел суету мирскаго величия и, выходя от него из кабинета, почитался важным человеком; но впрочем сердце мое далеко было от безумной гордости, ибо всегда обладала мною какая-то застенчивость и склонность к простому, чистосердечному

 

 

     392

и смиренному обращению. Из Гатчины не один раз от имени его писал ко мне Сперанский, прося нужных сведений по древностям, по проектам и замечаниям. Я, что мог и знал, туда доставлял. С сыном моим был мальчик для прислуги и часто посылался в кухню царскую за кушаньем, кофеем, чаем и прочим. Во время пребывания Государя запрещено было свободно хо­дить около дворца по саду; но мальчишка по глупости, взяв в салфетку кушанье, пошел мимо нижняго этажа, где Государь сидел... его Анны Петровны, дочери князя Лопухина ¹²). Государь тотчас велел спросить, чей мальчик и как смел тут ходить. Сыну моему была-б беда, если б Обольянинов не защитил и не объяснил, что он сделал сие от глупости и что будет наказан. Вот какие бывали случаи опасные!

     В Июне месяце 1800 года бывший в Уложенной Комисии действительный статский советник Поленов подал прошение об отставке с пенсионом и, как та комисия состояла тогда у Обольянинова в полном ведомстве, то он доложил Государю, и последовал высочайший указ, чтоб Поленова уволить с полным жалованьем по 2000 рублей, а меня поместить на его место. Г-н Обольянинов о сем уведомил меня особым письмом, присланным с курьером. Я с семейством благодарил всеблагаго Бога за милосердие Его, крайне обрадовался и начал забывать мои го­рести, питаясь лучшею надеждою, тем более, что я вместо 1000 руб­лей получать буду 2000 р.

     В течение сего лета происходили многия приятныя и неприятныя обстоятельства.

     Вошед в зало, увидел я г. Сперанскаго в ботфортах с обрезанными на концах сапогами со шпорами и завернутыми назади фалдами. Я думал, что он вступил в военную службу, но вместо сего открылось, что Государь велел таким образом одеваться всем статским, начиная от копииста. Странно было видеть бедных людей, бродящих со шпорами, переменяющих мундиры и не имеющих почти нужнаго хлеба. В тоже время от Обольянинова поручаемы мне были разныя комисии. Несколько могу вспомнить.

     Первое. За Львом Александровичем Нарышкиным была в замужестве Марина Осиповна, из фамилии Закревских. Он за долгое время до кончины своей подал прошение императрице Екатерине ІІ, чтоб все недвижимое его имение по кончине его оставалось во владении жены его; чтоб она в разделе его между детьми поступила с такою же точно властию, как бы он жив был; ей же собствено по смерть владеть 12 тыс. душами, и кажется, с правом

     ¹²) Дочь князя Петра Васильевича Лопухина, любимица Павла І, род. 8 Ноября 1777 г. у. 25 Апреля 1805. (Росс. Род. Книга, ч. II, 62).

 

 

     393

продать и заложить. В прошении сем изъяснена была и побуди­тельная причина, заключающаяся в том, что, как Монархине самой известно о его роскошной и неумеренной жизни, а от того и накопление долгов, то если бы жена его хозяйством и усердием его не подкрепляла ¹³), то-бы ничего не могло остаться: а потому, поставляя свидетельницею саму Монархиню, долг полумилиона поручил выплачивать ей же, жене своей. Екатерина II все сие конфирмовала, дала о том Сенату указ, а Сенат предписал всем тем губернским местам, где имение состояло. Сын его и ея, Александр Львович, быв при дворе Государя в особой милости и, как видно, согласясь с братом Дмитрием и сестрами, вздумал для роскошной своей жизни лишить мать свою права, дарованнаго Екатериною, подал прошение Государю и искал, чтобы разделить имение по закону. Государь согласился и отдал проше­ние Обольянинову, с тем чтоб разрешено было по закону. Обольянинов, получа сие повеление, дал знать Марине Осиповне, с тем, что он для сего раздела пришлет довереннаго и честнаго человека. Она, услышав сие, чрезмерно оскорбилась и опе­чалилась до того, что совершенно занемогла. Обольянинов меня призывает и поручает сделать сей раздел вместо его мне. Я приезжаю к Марине Осиповне и прошу ее дать мне полное сведение о количестве всего оставшагося после мужа ея имения. Она мне отдает опись всему оному, и я, написав раздел по закону, не зная о конфирмации Екатерины ІІ-й, показываю Обольянинову. Он, его утвердя, велел съездить для подписки к Марине Оси­повне, а потом и к детям ея. Между тем Александр Льво­вич, узнав о сем поручении, присылает ко мне чиновника, чтоб я с ним повидался, и что он может по силе своей у Го­сударя сделать все, чего я пожелаю. Я отвечал, что занят дела­ми и что быть не могу, ибо я всегда отдалялся от случаев по моей застенчивости и несклонности к искательству. Привожу раздел к Марине Осиповне, нахожу ее лежащею в постели и, когда я, сев возле ея, прочел раздел, по которому и ей самой назначалось с небольшим только 200 душ, то она вздохнув со слезами сказала: «Я слышала, батюшка, о вас, что вы человек добрый и честный и что, конечно, вы неизвестны о положении, сделанном покойным моим мужем и утвержденном Государы­нею. И так могу ли я вам открыться и надеяться, что вы, по приязни к Петру Христофоровичу 14), меня защитите в столь силь-

     ¹³) Державин говорит про Л. А. Нарышкина, что „супруга его управляла домашнею экономиею, а он получал от нея на шалости я на покупку всякаго вздору не более, как по рублю на день" (Соч. Держ. , изд. ак. Грота, т. I, стр. 733).

     14) Т. е. Петру Хрисанфовичу (Обольянинову).

 

 

     394

ной горести и оскорблении от сына моего неожидаемом?» Я, услыша сие, удивился и начал ее просить, чтоб мне показала положение ея мужа. Она мне отдала подлинный Сенатский указ на имя мужа ея с прописанием конфирмации и с приложением списка с поданнаго от него прошения. Прочтя все то, я ей сказал, что, еже­ли бы я о сем знал, то никогда бы не приступил к разделу, и что, видя теперь саму истину, не советую ей подписывать (хотя она и готова была) сделаннаго мною раздела, и обещался, взяв с собою тот указ, убеждать Оболъянинова, чтоб он доложил о сем Государю, и что Государь отменить конфирмации матери его, яко самодержавной и яко родительницы его, не должен и не имеет права: ибо из одного сего случая родится множество тяжб и начнут опровергать все конфирмации Екатерины ІІ-й, ссылаяся на один сей пример, и что Государь сам будет в затруднении и покажет себя не только непочтительным сыном пред публикою, но даже выходящим из пределов власти своей, которая, хотя и самодержавна, но основана на существе законов, а не на одной его воле. Притом я изъяснил, что Марина Осиповна от сей не­справедливости и наносимаго оскорбления детьми ея заболела и со слезами ищет защиты. На все сие Обольянинов мне отвечал, что о прежней конфирмации Государь знает и что воли его переменить уже не можно. Я, услыша сие и отдавая в руки его напи­санный раздел, сказал, что никак не хочу участвовать в таком несправедливом и беззаконном деле, в коем Государь, яко сын, идет против своей матери Императрицы, а Александр Львович, также яко сын, озлобляет живую свою мать и не соблюдает почтительнаго долга к умершему своему отцу, облагодтельствовавшему его воспитанием и всем достоянием, даже и впредь ожидаемым; и потому просил я Обольянинова, чтоб он поручил сей раздел кому-либо другому вместо меня. Он, край­не оскорбясь, говорил, что не наше дело о сем судить, а делать, что велят. Но я возражал, что его долг есть остеречь Государя и не допускать до таких несправедливостей; а как в сие время вошел в кабинет служащий тогда в его канцелярии статский советник Клим Гаврилович Голиков 15), то я отдавая бумаги, сказал, что нет лучше и способнее человека на сие дело, как он, г. Голиков, а я от сего совершенно отрицаюсь. Нечего бы­ло делать. Обольянинов взял от меня бумаги, отдал Голикову, а я отвез к Марине Осиповне данный ею мне указ, и успокои-

     15) Н. И. Греч в своих Записках (Русск. Архив 1873 г., кн. I, стр. 288) гово­рит, что у Безака были два экспедитора, ст. советники Сперанский и Клементий Гаврилович Голиков, преданный безсмертию Ильиным в лице подъячаго Клима Гавриловича Поборина, в драме его: „Великодушие или Рекрутский Набор".

 

 

     395

вал ее тем, что я от раздела отказался, а поручено сие друго­му. Чрез месяц после сего читал я указ, данный Сенату о разделе по законам, а не по конфирмации Екатерины ІІ-й. От сего оскорбления, кажется, вскоре скончалась и Марина Осиповна, дама, как я приметить мог, умная и почтенная. Вот что делают страсти...

     По кончине Павла І-го дело сие, по просьбе (тетки) их Анны Никитичны Нарышкиной 16) по Высочайшей воле Александра І-го разсматриваемо было в Совете, и я читал голоса, поданные со­гласно с моими мыслями. В них сказано, что ежели всякий го­сударь, вступая на престол, отменять будет законы, указы, конфирмации и награды прежних государей, то Россияне ни в чем уверены быть не могут; ибо личность и собственность лишатся права, поколеблются все основания государственныя, умножатся не только тьмы тяжб, но и все семейства, разрушая предков своих завещания и положения, возмутятся и разстроятся. А за сим во­обще государственный внутренний мир и тишина удалятся, оставя между всеми одну только ненависть, зависть, корыстолюбие, недоброжелательство, а затем разорение, ссоры, распри, доводящия до истребления друг друга. Впрочем, государь Александр І, находя себя в затруднении отменить бабки своей конфирмацию и указ ро­дителя своего, хорошо написал к Анне Никитичне, чтоб она, видев его затруднительное положение, постаралась примириться, и что он к сему миру и сам будет споспешником 17). Благодарю Господа Бога, что Он меня тогда вразумил и удалил от зла.

    Теперь могу обратиться к тому, о чем выше писал, т. е. к от­казу моему от должности директорской. Не был ли бы я подчиненностию связан и не должен ли был повиноваться во всех подобных и, может быть, более несправедливых случаях? И так, ежели я не получил возвышения, богатства и всяких поче­стей, то, по крайней мере, спокоен совестию и не стыжусь пред людьми и Богом в злоупотреблении моих дарований и обязанно­стей. Лучше малое праведнику, паче богатства грешных многа. Все то, что я неправедно и беззаконно в жизни сделал, и теперь меня мучит, хотя не опасаюсь гражданскаго суда и не боюсь преследований; но совесть есть глас живаго Бога, обличающаго в самой внутренности, не могущей утишить волнения кроме покаяния и милосердия Божия. Напротив, ежели что я сделал справедливо, помог или услужил кому, всегда веселит сердце и дает надеж­ду снискать благость Господню. Счастлив бы я был, если б следовал всегда совести, не укорял бы сам себя в пороках, сла-

     16) Анна Никитична Нарышкина, урожденная Румянцова, двоюродная сестра Задунайскаго, была замужем за Александром Нарышкиным, братом Льва.

       17) Это достопамятное письмо напечатано в Р. Архиве 1877, I, 145.

 

 

     396

бостях и беззакониях. Но нельзя уже переменить прошедшаго! Описывая мою жизнь и случаи с нею сопряженные, я как бы вновь живу в прежние мои годы и прохожу те же трудности и те-же чувствования, какими я был обладаем. Лучшая наука есть опыт.

     Второе. Вдова старых лет, жена генерал-порутчика (забыл фамилию), жившая в Боровицком уезде, приехала сюда и по бедности жила на содержании портомойки в прачешном дворцовом доме. Она подала Государю прошение на пасынка своего инженер капитана, показывая, что он присвоил ея имение и целую пустошь и, что, не давая на содержание, она терпела совершенную бедность. Государь велел разсмотреть сие Обольянинову, с нею объяснить­ся и удовлетворить, буде справедливо жалуется, а между тем велено было выслать сюда инженер-капитана. Обольянинов поручил мне сие вместо себя, и я ездил в прачешный дом, нашел старуху в бедном положении и, отдавая справедливость прачке за призрение, отобрал бумаги, в чем состояла ея претензия. Ин­женер-капитан явился в трепете к Обольянинову, а он его прислал ко мне. Я, видя его боязнь и трепет, уговаривал, чтоб не убоялся, а объяснил мне истину не утаивая. Сравнивая то и другое, я находил, что он не прав, но и старуха требовала лишняго и, как он уверял, что и содержание давал ей хорошее, поехали мы вместе к ней, и из обоюдных объяснений я согласил, чтоб он ей пустошь отдал и, ежели не хочет она жить у него, давал ей на содержание, а чтоб сие было верно, то советовал сделать от крепостных дел запись. Они оба согласились, и я сказал о сем Обольянинову. Он доложил Государю, который был доволен и велел утвердиться записью. Немедленно я с инженер-капитаном приехал в Гражданскую Палату и просил надсмотрщика, чтоб написал запись; но он и смотреть не хотел, отзываясь недосугами. Я принужден был войти в присут­ствие и когда сказал, что на это есть воля Государя, Обольяниновым объявленная, то в минуту началась тревога: велели писать тотчас запись, и надсмотрщик уже отложил свои недосуги. В тот же день (запись) совершена, и инженер-капитан взял стару­ху с собою. После, когда он бывал в Петербурге, посещал меня и благодарил, что я избавил его как-бы от погибели и что без дальних следствий согласил к миру. Он воображал, что за малую неправду накажется или сошлется в Сибирь. Правда, что при Павле I многия открыты несправедливости и обиды, дана многим защита; но чрезмерная строгость наводила ужас, и многие от страха рады были отдавать соперникам, что ни захотят. Особливо взятие в домах чрез полицию благородных особ и высылка из деревень много наносили беды, сколько тем, кого бра-

 

 

     397

ли, но более жене, детям и родным, кои от страха поражались болезнями, а иногда и смертию. После хотя и оправдывались взятые, но уже зла нанесеннаго исправить было не можно.

     Разныя происшествия, на память мне приходящия, случившияся, в то же время,

     1. При вступлении Павла I на престол приказано было, чтоб во всех городах шлагбаумы, будки, мосты, верстовые столбы, воро­та, заборы и все, где бы ни было, деревянныя перила, решетки и проч. выкрасить черною и белою краскою чрез полоски. Я, быв тогда во Пскове, увидя сие, как бы предчувствовал сердцем моим, что ничто другое, как погребальное одеяние для всей России, ибо во оной после мертвых всегда таковую одежду носят. Я тогда же полагал в мыслях моих, что сие есть предзнаменование какой нибудь ужасной неприятности и беды.

     2. Когда я увидел в Петербурге, что новый Михайловский замок покрывают красною краскою, то тогда же сердце мое говори­ло, что сие необыкновенное и ни на каком здании не бывалое украшение предвещает неприятное происшествие.

     3. В Петербурге надобно было выходить из кареты, сходить с дрожек и саней, когда Государь изволил ехать по той улице, где проезжать должно. От сего происходили смешныя и жалкия сцены.

     Искренний мой приятель Тимофей Иванович Можайский служил обер-прокурором во временных департаментах, занимающих колежския на острову здания. К нему за обер-прокурорский стол посажен был один богатый чиновник, приехавший из деревни. У него был экипаж богатый и одежды на дворовых людях хорошия. Можайский ехал с ним в санях по берегу Фонтанки и, увидя, что по тротуару идет царская фамилия, остановились и вышед из саней, шубы скинули, положили в сани, а сами стояли до тех пор, когда прошла царская фамилия. Они приметили, что Государыня и дочери ея оборачивались и смеялись, и потому Можайский с товарищем думали, что на самих их приметили что нибудь непри­стойное, но оборотясь к саням увидели, что кучер их от ис­пуга лежал в шапке и рукавицах ничком, на корячках за санями. Они ему сказали, чтоб вставал, спрашивая: почему шап­ки не скинул и лежал на земле? Он отвечал им, (что), увидя в первый раз царскую фамилию и слыша, как кучеров наказывают за неучтивость, со страху забыв скинуть шапку, бросился в знак почтения на дорогу, оставя сани и лошадей без присмотру.

     Один чиновник, ехавший в карете и увидя Государя, разбил стекло в карете, чтоб приказать кучеру остановиться, а потом из дверцев так поспешно бросился, что, не попав на поднож­ку, упал в грязь в мундире и шпаге. Знакомый мне Псковской помещик зимою ездил в больших пошевнях и, чтоб не вы-

 

 

     398

ходить, прятался под большою полостью или ковром, которым покрыты были все пошевни.

     Девица горбатая и от того росту самаго низкаго, родная сестра жены бывшаго в Академии Художеств вице-президентом Чекалевскаго, вышед из кареты, стала у самой подножки. Государь, смот­ря издали, почел, что она на подножке сидит. Сочтя сие за неучти­вость, велел ее взять под арест, где она ночь ночевала, и на другой уже день, когда Государю объяснили, что она имеет горб и оттого издали казалось, будто бы сидит на подножке, была вы­пущена. Сколько же подобныя церемонии делали безпокойства и страха! Когда бывало Екатерина II ехала по городу, то весь народ бежал к ней смотреть и кланяться, а сие время всякий старался где нибудь скрыться, чтоб не видеть Государя. Вот какая различ­ность в чувствованиях от излишних прихотей и от призна­тельности к благотворительному сердцу!

     4. На средине Невскаго проспекта велено было зимою садить де­ревья около тротуара. Рыли ямы и, чтоб землю согреть, клали и зажигали в ямах дрова и по согретии земли уже сажали. В сие время один Англичанин, идущий пешком в белой Английскаго сукна шинели, увидя едущаго Государя, снял шинель и, как ее положить было некуда кроме грязной дороги, то он, стоя, одною рукою сзади шинель держал за собою, но часть шинели попала в грязную яму и вся перепачкалась. Поелику всякий скидавал и клал за собою на дороге или где на выездах из двора шубы, шинели и сюртуки, то пока Государь проезжал, часто мошенники уносили, и сыскать было некогда.

     Кучерам, едущим мимо дворца, велено было скидывать шапки, и они принуждены были, скинув их, держать в зубах, а руками править лошадей.

     В первый день Мая 1800 года велено было гулянье сделать в Летнем саду в виду Михайловскаго замка и ездить в каретах по проспектам садовым. Прогуливавшимся велено быть без шляп. Один чиновник, не видавший никогда Государя, огорченный домашними неприятностями и склонный к меланхолии, пришед в сад, ходил по аллеям рано по утру. Государь, вышед в одном офицерском сюртуке и видя, что чиновник шляпы не скидывает, велел его отвесть в крепость, но после, узнав о его незнании и огорчениях, приказал освободить.

     Все подобныя для публики и народа стеснения и огорчения, ка­жется, происходили не столько от нрава Государя, сколько от наговоров приближенных к нему и от клеветы, будто бы на­род его не любит и не почитает. Сколько трудностей и бедствий для Монарха, сколько осторожностей! Редкий человек согла-

 

 

     399

сится быть на сей высокой степени: сколько она снаружи ни завидна, но внутренность наполнена всегда страхом.

     Я в один день зимою с острова ездил на санях к покой­ному брату, жившему на Песках, где теперь съезжая. Возвра­щаясь от него, лишь только въехал на Аничков мост, увидел едущаго напротив меня Государя. Я, остановясь на правой стороне проспекта и скинув шубу, стоял пред санями в мун­дире, башмаках и чулках. (Тогда, всем статским велено было от нижняго до высшаго быть всегда в мундире известной формы и покрою). Государь, увидя, что на левой стороне вышли из са­ней две дамы и стояли также, как и я, остановясь говорил им: «Извольте, сударыни, сесть в сани и ехать»; и когда оне сделать сего при нем не посмели, то весьма громко сказал: «Извольте сесть! Я без того с места не поеду». Оне, слыша сие, в страхе принуждены были сесть и ехать. Проезжая мимо меня, на низкий поклон мой он, взглянув милостиво, проехал. Я, надев шубу, лишь только сел и хотел ехать, как кучер мой, оглянувшись назад, увидел, что Государь, поворотясь, ехал сзади меня. Я вскочил, сбросил шубу и паки встал испугав­шись, но он проехал мимо и, взглянув милостиво, улыбнулся.

     В 1800 году в Твери был губернатором действительный статский советник Игнатий Антонович Тейльс, котораго мы с Обольяниновым видели еще вице-губернатором при Екатерине II. В Марте месяце сделалось в Твери, от запора в Волге льда, ве­ликое наводнение, и Тейльс умным распоряжением спас от смерти многих людей и сохранил от утраты все казенное. Го­сударь пред праздником Пасхи прислал ему орден Мальтийский с пенсионом по 2000 рублей серебром. Велика была награда, велика была радость и восхищение Тейльса; но между тем недо­вольный им Тверской городничий или полицмейстер донес Го­сударю, что Тейльс во время провождения чрез Тверь пешком колодников, лишенных чинов и дворянскаго звания, генерала от инфантерии князя Сибирскаго 18) и генерала-лейтенанта Турчани­нова, велел им отвесть получше квартиру, лекарю, сняв с ног их железа, поврежденныя от них ноги сколько можно подлечить и перевязать пластырями. Государь, сочтя сие, что Тейльс волю его считает неправою, послал тотчас курьера и велел его привезть в чем только застанет, не медля ни минуты. В самый праздник Пасхи он был приведен в одном мундире в дом г-на Обольянинова для отдачи в крепость, ибо дело сие почиталось по тайной экспедиции. Обольянинова дома не было, а

     18) Князь Василий Федорович Сибирский, генерал, кригс-комиссар с товарищем Турчаниновым отправлен был в 1800 году пешком в Сибирь.

 

 

     400

дежурил покойный мой сын. По приводе Тейльса курьером в зало, сын должен был дать курьеру росписку, что его принял. Тейльс, ходя по зале и спрашивая о фамилии моего сына, когда услышал, что он мой сын, и как Тейльс знаком со мною был в Твери, обрадовался и спрашивал о моем здоровье. На другой день я рано по утру приехал к Обольянинову и, увидя Тейльса в зале в самом скорбном и унылом положении, упрашивал его, чтоб не безпокоился и не отчаявался; ибо мы с Обольяниновым, помня в бытность нашу в Твери его ласки, будем ста­раться извлечь из несчастия. Как я имел свободный вход в кабинет, то уверял его, что сей же час просить об нем буду. Вошед в кабинет, я просил Обольянинова и желал знать, за что он взят и привезен: но Обольянинов говорил, что он сам не знает, ибо курьер послан был без ведома его, что он весьма жалеет и не знает, может ли ему помочь; впрочем, помня его ласки, он будет искренно стараться, сказывая мне, что весьма трудно оправдывать того, на кого Государь гневен, и что надобно в удобный и веселый час сказать и упрашивать о милости. Он тогда же к Государю поехал и, узнав из до­носа полицмейстера о причине, возвратясь, делал вопросы Тейльсу, и когда сей оправдывался, что лечение и пособие Сибирскому и Турчанинову делал только из человеколюбия и сострадания, а отнюдь не в тех мыслях, чтоб о суде Государя разсуждать неправедно, то Обольянинов при хорошем случае о сем доложил, и Государь Тейльса помиловал, наградив чином тайнаго советника с помещением в сенаторы. Вот положение жизни человеческой, и какими он окружен со всех сторон нечаянны­ми опасностями и бедами! Тейльс обрадован был до безконечности неожидаемою наградою, а после так был оскорблен, что не рад был и сей награде, а желал остаться в самом простом звании и бедности. Правду написал Сумароков о человеке:

Покинешь матерню утробу —

Твой первый глас есть горький стон,

И отходя отсель ко гробу,

Отходишь ты стеня и вон.

Предписано то смертных части,

Чтоб ты прошел беды, напасти

И разны мира суеты;

Вкусил бы горесть ты и сладость,

Печаль, утеху, грусть и радость,

И все бы то окончил ты 19).

     6. В одно утро Обольянинов, возвратясь от Государя, приказал написать письмо к Тобольскому губернатору с изъявле-

     19) Собр. сочин. А. Сумарокова. М. 1781. ч. I. стр. 220 — 221. Ода на суету мира.

 

 

     401

нием Высочайшей воли, чтоб сосланнаго в Сибирь за какия-то смелыя и вольнодумческия мысли чиновника, известнаго всем Ко­цебу, возвратил немедленно в Петербург, снабдив его хорошим экипажем, постелью и всем чем нужно для дороги, и от­править с сим письмом курьера, который туда поехал. И как возвращение Коцебу описано им самим публично 20), то я при­бавлю только то, что я тогда за верное слышал о странной и нечаянной причине сего возвращения. Коцебу между множеством театральных пьес написал на Немецком языке года за два маленькую пьесу «Лейб-кучер». Сию пьесу перевел на Русский язык во время ссылки Коцебу чиновник Краснопольский, служивший в Комерц-Колегии. Она была напечатана и представлена в театре. Государь на другой день у бывших в театре спросил, какия пиесы были представляемы. Ему расхвалили сию ма­ленькую о лейб кучере пиесу. Государь прочел ее и вспомнил, что Коцебу изобразил и украсил собственный Государя благодетельный поступок, и потому, переменя мысли о Коцебу, велел его тотчас возвратить с тем, чтоб по возвращении, как и сам Коцебу пишет, поручить ему описать новый Михайловский замок, в который Государь тогда уже переехал. О поступке Государя я тогда за верное слышал вот что. Когда Государь в начале царствования велел приковать у дворца ящик для вклад­ки в оный всех прошений, какия подданные желали ему подать для попрошения милостей и проч., тогда он, быв часто при раз­воде войск, у дворца принимал и сам лично такия же прошения. На Васильевском острову жил у одного мастероваго Немца старик Немец же и весьма бедный, одолженный содержанием толь­ко мастеровому. Он прежде, в самых молодых летах, служил при Петре III при дворцовых конюшнях. Случилось зимою везти ему для прогулки в санях сына его и наследника престо­ла Павла I. Он нечаянно наехал на сугроб или кучу снежную и, опрокинув сани, Павла I вывалил в снег, и хотя ничего вреднаго не произошло, но по кончине Петра III он был отставлен безо всего. У мастероваго, также весьма недостаточнаго, была уже взрослая дочь Катерина, и хотя полюбила одного молодаго Немца, но отец сего последняго запрещал ему жениться единственно по бедности ея отца. Старый кучер все сие видел и скорбел о добром семействе, не в силах будучи помочь. Он узнал, что Государь принимает лично просьбы и что более всего награждает тех, которые служили при родителе его. Решился он идти на площадь дворцовую и зимою в мороз пришел в

     20) ,,Une année mémorable de la vie d'Auguste de Kotzebue" Новый перевод 1879 г. Сам Коцебу иначе разсказывает о своем освобождении.

 

 

     402

одном ветхом сертуке, в нитяных чулках и в треугольной запачканной шляпе. Государь по окончании развода приметил, что и он приближается к нему, но боится и не смеет присту­пить. Государь приказал его привесть и, приняв написанное кое-как прошение, изъясняющее, что он служил при его отце и что без всякаго пенсиона терпит бедность, Государь велел привести его во дворец и оставить в комнате пред самым кабинетом. Когда возвратился, призвал старика, распросил его обо всем и когда тот по простоте, доказывая истину бытия его кучером, признался, что он самый тот, который возил Государя малолетняго и вывалил из саней в снег, — «А, сказал Государь, я это очень помню, и мне тем приятнее сделать тебе добро». Потом начал старика спрашивать о его товарищах по конюшне, сколько они после его в течении тридцати пяти лет возвышены и сколько каждый получал жалованья, сам изволил записать и исчислить, что ему, старику, следует в сравнении с ними полу­чить за все то время, около семнадцати, а с процентами 21000 рублей. В тот час призвал камердинера и велел принесть к себе сию сумму асигнациями и, вложа оную старику за пазуху, сказал, что ежели ему еще что будет надобно, то бы приходил к нему не опасаясь. Старик с деньгами и восторгом возвра­тился к мастеровому и отдал дочери его Катерине на приданое 10000 рублей, сыграл свадьбу, увенчал желание молодых несчастливых, и остальныя отдал мастеровому в благодарность за его об нем попечение и долговременное на коште своем содержание. Коцебу, узнав сей милостивый поступок, раскрасил его в своей пиесе, которая доставила ему свободу из ссылки. Я, что слышал, то и пишу, не ручаясь за истину; ибо я говорю только слышанное. Сколь непостижимы судьбы Господни и сколь неизследованны пути Его в Провидении о нас бедных смертных! Кто мог вообразить, (что) чрез тридцать пять лет старик, и еще виновный в неосторожности при езде, получит та­кую награду и сделает счастливыми два семейства? Бедные больше всего полагаются на Бога и более сохраняют веру и чест­ность; а потому заключить должно, что семейства мастероваго, равно как и старика кучера, были благочестивы и добры, за что Господь Бог низлил свою милость совсем нечаянно и неожи­даемо.

     7. Когда Государь жил уже в Михайловском замке, дошла до него дерзновенная просьба или бумага по делу князя Несвицкаго. Написал ее, как после открылось, надворный советник Данилевский. Я видел, как он, пришед в страхе к Обольянинову, говорил мне, что он уже третий раз призывается невинно, по бумагам, никогда им неписанным. Я его ободрял, чтоб он

 

 

     403

не боясь объяснился. По выправке открылось, что он при князе Куракине и при Беклешове точно был призван и оправдан. Сделана была о сем записка, и когда Обольянинов доложил Госу­дарю, что Данилевский третий раз призывается и трепещет невин­но, и что Данилевский, писавший просьбу и сию бумагу, скрылся и уехал в Тверь, Государь, ходя по комнате, говорил: «Жаль мне, что честный человек столько раз тревожится напрасно», и, спрося о его чине, велел произвесть в действительные статские советники, а чтобы впредь удобнее различить две почти одинакие фамилии, то «в память того, что я перебрался для житья в замок, дать указ Сенату о названии его впредь Михайловским-Данилевским» ²¹). Обольянинов, возвратясь от Государя, говорил мне, что он, когда не бывает растревожен и в спокойном духе, то открывал всегда доброту души и желал всем делать добро, так что, изливая одну милость, спрашивал, не нужно ли еще прибавить к награде. Но когда бывал разсержен и уныл, тогда всякий доклад казался ему сомнительным, особливо о каком-нибудь преступлении и дурном поступке молчать было должно, ибо в горяч­ности мог усугубить наказание. По сему судя, добрые при нем люди могли, избирая благоприятное время, делать много добра; а злые и мстительные, пользуясь неблагоприятным временем, нано­сили беды и несчастия даже на невинных. Государь есть тот же человек, как и все мы смертные; требовать от него божеских совершенств не можно. Петр Великий в одном указе сказал, что он не ангел, а человек, и всего проникнуть и во всем успеть не может. Проходя долгое течение жизни, я по истине узнал, что всякий государь никогда не желает нам зла и что ежели мы терпим и бедствуем, то сами от себя и от злых своих при­хотей и даяний. Возьмем, например, тяжебныя дела. Двое соперников делаются врагами и никогда не хотят примириться. После тот или другой жалуются на неправосудие и Государя; но можно ли всю внутреннюю и враждебную во всей России войну прекратить? Она возраждает ежеминутно..... и загрузила все присутственныя места своею враждою. И так нам должно обратиться на самих себя и, обратя сердца наши к вере и чистому покаянию, не только прекратить вражды, но еще и врагам своим делать добро. Тогда будем спокойны, исчезнет всякий ропот, и увидим ясно, что всему злу причина, мы сами, а не Государь и присутственныя места. Узиаем, что Государь, обремененный тьмами дел и забот, не

    ²¹) Иван Данилович, действ. ст. сов., старший директор Заемнаго Банка, отец известнаго военнаго писателя, получил от императора Павла 20 Февраля 1801 года дозволение именоваться Михайловским-Данилевским, с распространением этой фамилии на его потомство (Русск. Родосл. книга, т. II, Спб. 1876, стр. 103; Русск. Старина, т, VII, стр. 103).

 

 

    404

может, по ограниченности сил, всего проникнуть и во все войти. Мы желаем, чтоб он все тяжбы наши и все наши чувствования так знал и так чувствовал, как мы; но возможно ли сие, когда и два брата, рожденные от одних родителей, имеют нравы, поступки и чувствования совсем друг другу противные?

 

    Г. Обольянинов познакомился чрез меня с братом моим Петром Степановичем, был к нему расположен и делал добро. Князь Гаврила Петрович Гагарин ²²), будучи министром комерции, узнав, что Обольянинов ко мне расположен, желал со мною познакомиться. Я у него не один раз был. Посредством его брат, служивший под начальством его в Комерц Колегии, произведен в 1800 году в действительные статские советники, был у него в доверенности; даже, пред кончиною Государя, по случаю разрыва с Англиею и когда Государь велел аресто­вать Английские корабли с их грузами, послан был в Кронштадт для выгрузки их, дабы после, выведши их на рейду, сжечь. Обольянинов по просьбе моей убедил князя Гагарина, чтобы доложил Государю о друге моем статском советнике Петре Дмитриевиче Вонифатьеве, бывшем в Кяхте по Китайско­му торгу директором, и он по докладу Гагарина в 1800 году произведен в действительные статские советники.

 

     Гаврило Романович Державин знаком мне сделался посредством брата, который, во время Екатерины II и когда Державин был президентом Комерц-Колегии, служил под его начальством. Он был человек добродушный, расположен был к обоим нам хорошо, а ко мне особенно за то, что я писал свои глупые стихи. Он даже прислал при письме своем на разсмотрение мое свою трагедию, помещенную в его сочинениях. Во время Павла I случилось какое-то неудовольствие (на) казначея Алексея Ивановича Васильева, и Державин определен на место его. Помню, как после полудня г. Васильев в мундире и в Андреевской ленте принес в дом Обольянинова отчет за все время его бытности и, похаживая по зале, был в великом унынии и огорчении. Но после открылось, что все взведенное на него Государю было несправедливо.

     Зять бывшаго со мной сослуживцем Михаила Михайловича Про­топопова, г. Дольский служил секретарем и доверенною особою у г. Кутайсова, жил во дворце и имел у себя драгоценныя вещи,

     ²²) Писатель,   ум. 1807 г.

 

 

     405

которыя разным особам жалованы были от Государя. Он, узнав приязнь мою с Обольяниновым, желал со мною познако­миться и склонял меня взять партию г. Кутайсова; но я, быв несклонен к исканиям, все то отвергал; однакож случай заставил быть у него во дворце. Тесть брата моего, Василий Иванович Севриков служил комисаром при дворцовом водочном заводе; ему хотелось чина колежскаго асесора, и сие зависело от Дольскаго, но он отзывался, что ежели я у него не буду, то и чина не будет. Брат и невестка убеждали меня посетить его и попросить. Надобно было ехать. Когда я вошел в его комна­ты, то он показывал мне все брилианты и сокровища, у него хранящиеся. Я видел, что все почтенные люди снискивают чрез него много. Угощение было избыточное, и Шампанское вино лилось так как вода. Он заставлял чиновников высшаго класса ползать по полу на корячках, а в случай невыпития бокала лил Шам­панское к ним за пазуху; ездил с женою в великолепном экипаже, словом, роскошествовал на счет двора, сколько хотел. По просьбе моей чин Севрикову дан, но я в тесную связь с г. Дольским вступить не мог, как по недостатку, так и по несклонности к разсеянной жизни. После кончины Государя он был в худом положении и принужден был со страху отдавать назад все то, что он брал, быв в ..... наконец уехал в деревню и помешался в уме ²³). Вот какия последствия бывают за неумеренность, пышность, надменность и пустыя наши прихоти! Свет сей так, как трагедия и комедия: можно из происшествий, в нем бываемых, научиться добру и худу, и к чему каждый себя расположит.

 

     Г. Обольянинов и жена его желали, чтобы я с женою часто у них бывал за обедом и на вечерах; но мы, сколько по недостат­ку, а более по непривычке и несклонности, редко бывали. Тут видели, что все первостепенныя особы в государстве, а между прочими и граф Зубов, их часто посещали и искали покровитель­ства и защиты от неудовольствия на них Государя. Но когда ми­новался год, то миновались посещения, лесть и уважения, только лицемерием наполненныя. Таково тогда было, таково бывает и ны-

     ²³) Вероятно, это тот самый Дольский, о котором  написал Державин:

Босканф, Лаба и Дольский

Сходны, как с братом брат:

Решил бы лишь Шешковский,

Кто больше плутоват.

                                                                                (Соч. Державина, изд. акад. Гротом, т. III, стр. 501).

 

 

      406

нешнее обращение. Единый только всеблагий Бог истинно постоянен, истинно милосерд и никогда не оставляет любящих Его, а прочее все одна тень и суета.

     В течении одного года Обольянинов получал весьма часто от Государя отличные подарки, как то: табакерки с брилиантами, фарфоровые и серебряные сервизы и другия редкия вещи, которыя, как он после сказывал, сгорели в Москве и ценились до 120,000 рублей. Он тогда же получил чин генерала от инфантерии и Андреевскую ленту, словом, пользовался отличными знаками благоволения. Впрочем он был верен Государю, честен во всем и не употреблял во зло доверенностию его, не забывал всех своих родных и знакомых и, буде возможно было, помогал им. Познакомившийся с ним в Рыбинске............   г. Даклос, человек честный и хороший, получил посредством его место дирек­торское в Банке. Ежели бы я не любил своей свободы, был не столько застенчив и имел склонность к подлым исканиям, мог бы в сие время получить много; но и теперь о сем не раскаеваюсь и благодарю милосерднаго Бога, хранящаго меня досель и терпящаго грехам моим. Все я видел, все наскучило, и теперь остался в желании моем один только Бог,

     1801 года, Марта 12, пробудился я рано по утру и видел по улицам особенное движение народа. Из дворовых людей начали про­говаривать, что Государь скончался. Я не верил и запретил рас­пространять слух. Сын мой пошел в дом Обольянинова к своей должности. Скоро возвратясь оттуда, сказал, что у дома Обольянинова гвардейский караул, и никого в оный не пускают, сам он дома не ночевал, а взят под арест в ордонанс-гауз, где до утра и пробыл, освобожден по приказу великаго князя Константина Павловича и ездил оттуда к императрице Марии Феодоровне. Между тем великий князь Александр Павлович возведен на престол, и поутру приводили уже к присяге в придворной церкви. Я поехал часу в 12 к г. Обольянинову. Он при мне приехал от Императрицы в великом смущении и унынии; говорил мне: «Кто мог думать, что сие случится?» Но я возразил, что прежде времени надо было остерегаться и видеть, что от излишней стро­гости, волнения и возмущения в страстях всего ожидать можно и что те, кои искали в нем, лишь только льстили. Впрочем самый сделанный ему арест и отсылка в ордонанс-гауз свидетельствуют о его верности и честности. Поелику он был генерал-прокурор и в великой силе, то, опасаясь, чтобы не сделал противнаго воз­мущения, надобно было лишить его всех сил. В третий или чет­вертый день он должен был выехать из Петербурга в Москву, а место его заступил паки Беклешов. В Москве в первые годы ...... не узнали его качества. Много он терпел презрения и

 

 

     407

упреков от всего дворянства, которое все неприятное, бывшее при Павле I, относило на него. Даже запретили  ему быть в собрании дворянском; наконец, примирились, выбрали губернским предводителем, и государь Александр (удостоил) 1-й степени св. Владимира. Он в 1813 году был в Петербурге, посещал меня и жену мою больную и сказывал, что купил село за 150,000 рублей близ Дмитровска 24), употребя почти столько же на его украшение. Переписка дружеская была между нами с отъезда его в Москву. Сестра его родная Марья Хрисанфьевна имела здесь каменный дом в Фурштадской улице, в коем жил после и дядя ея Михаил Философов. Скажу теперь о своей непростительной вине. Во Пскове и здесь я делал ей всякия услуги, советы и пособия, какия только мог. Когда жена моя скончалась и тело лежало  на столе, она приехала посетить меня и просить об одних своих хлопотах. Я был в со­вершенной горести и растревожен неприятными случаями; не только я отказался, но и наговорил много неприятнаго, в чем теперь раскаеваюсь. С сего времени она прекратила  посещения, и брат ея г. Обольянинов писать перестал; но и тут, кажется, я же виноват перед ними, не отвечая ни на одно письмо о ходатайстве об одном чиновнике.

     Вижу, что много излишностей и посторонностей в описании моей жизни помещено; но как я пишу собственно для себя и для препровождения скучнаго времени, то простительным считаю воспоминание и неважных происшествий. Описывая их. переселяюсь в прошедшее время и чувствую почти тоже, что и тогда чувствовал; словом, воспоминаниями живу ....... в начале моей жизни, сколь она ни худа и незавидлива.

 

                                                О службе моей в комисии о составлении законов.

     В малолетстве учен я был старухою, женою дьячка, первона­чально азбуке, потом Часослову и Псалтири. Вот все мое учение! Писать и читать учил меня сам родитель, и то тогда, когда ему удавалось. С таким плохим основанием мог ли бы я вообра­жать, что буду знать в правоведении и участвовать в составлении законов для толь обширной империи, какова Россия? Но мило­сердный Бог...... власть сущая и из ничтожества посаждает с князи людей своих. На что взирая и я в малолетстве с почтением, страхом и трепетом, до того после благостию Господнею достиг, как говорится, самоучкою. По 12 рублей в год определен я был в Комерц-Колегию. По кроткому, застенчивому и смирному нраву, быв с матерью, двумя братьями и сестрою

     24) Т. е. близь города Дмитрова, Московской губернии.

 

 

     408

меньшими в совершенной бедности, я рад был тогда вместо надменнаго мечтания и тому, буде добрый человек или товарищ мой меня обласкает и, как говорится, приголубит. Из первоначальнаго жалованья, в 24 рубля в год  состоявшаго, ка­кую могли бы нанять квартиру, какое иметь кушанье, могли бы пить чай и кофе, могли бы иметь порядочную одежду? Воображая то время и сравнивая с нынешним, благодарю всеблагаго Госпо­да, сохранившего меня доселе, помогавшаго мне и руководившаго своею благодатью. Служа в Колегии и стараясь  прилежностию привлечь к себе внимание, меня начали часто посылать в архив за делами и книгами, в коих переплетали ежегодно с начала учреждения Колегии указы, поручали приискивать из них нужные к предметам, о которых дела производились. (Видя), как отли­чены другие товарищи за труды и внимание, я начал им подра­жать до того, что каждую неделю, дежуря в Колегии, я после полудня брал указныя книги, читал их и слышал от старших меня и даже от сторожа Старкова, бывшаго в дальних походах разных при Петре Великом и при преемниках его, происшествия хорошия и неприятныя и напечатлевал их в своей па­мяти, искал в указах описания их, а особливо кто и за что наказан или сослан в ссылку. От сего началась во мне какая-то страсть к законам. Когда (случалось) получить в Колегию из Сената экземпляры манифестов, постановлений, указов и всякаго рода ....... трактатов, я всячески старался выпросить себе экземпляр. Страсть сия доводила меня до того, что начал выди­рать из указов книг экземпляры в архивах, собирая лишние, или себе присвоивать. Даже один раз, ночуя у секретаря моего Потоцкаго, вытащил из шкапа его экземпляры о казни Пугачева. Вот мое истинное признание, и вот до чего доводит всякая из­лишняя страсть, хотя бы она в существе своем и клонилась к доброму. Правда, совесть меня начала мучить, и я, собрав в кучу вырванные из книг экземпляры, положил паки в архив, об­легчая сие мучение совести. К сей страсти о познании законов присовокупилось еще и сильное побуждение. Тогда генерал-прокурор князь Вяземский окончил было в Комисии Уложения собра­ние законов, и из них составлены были выписки или экстракты по роду и по материалам существ законов, а равно и по всем присутственным местам, начиная с Сената и Синода. Всех книг было более пятидесяти. Князь Вяземский поднес их госу­дарыне императрице Екатерине II. Она, как я тогда слышал, по прилежном их разсмотрении и предвидя, что не можно ей было заниматься по случаю войны, бунтов и других затруднений, ска­зала ему, что до сочинения и издания Уложения ................   она  полагает сие собранье выписок напечатать и разослать по Империи.

 

 

      409

Но князь Вяземский по долгом размышлении докладывал ей, что, по настоящему невежеству простаго народа и даже по недальнему образованию самого дворянства, может издание навлечь разные толки, умножить ябеды и как ему, так и ей не даст покоя жалобами, ссылаясь на выписки изданных законов, которые, буду­чи не очищены и часто один другому и об одном предмете противоречащими, нанести многия затруднения и .......... Государыня, предполагая прежде образовать губернии, потом дворянство и купечество, решилась оставить собрание выписок без публики. Но тогда не только все вельможи, но и знатные люди и даже все пре­зиденты, члены и секретари желали иметь сии выписки, удобныя к познанию правоведения и к лучшему прииску всякаго ....... а по­тому и начали отдавать для переписки их приказным, имеющим свободные часы, платя за тетрадь, имеющую восемь полулистов, по 20 и 25 копеек. Я, быв в недостатке и имея еще и склон­ность к познанию законов, много переписал сих тетрадей. Тоже делал и брат мой, и мы оба до того пленились сими познаниями, что целыя большия книги для себя списали, сидя день и ночь. И теперь у меня есть: 1) о уголовности; 2) о гражданских правосудиях; 3) о недвижимых имениях и проч. В тоже самое время, служив в Комитете с колежским секретарем Михайлою Дмитриевичем Чулковым, который собирал в архив его все комерческие законы, которые изданы во многих томах, у меня хранят­ся. После чего он начал собирать все вообще Российские зако­ны, которые изданы в пяти больших томах, под именем Сло­варя Чулкова .......... сего собрания  и для  переписки жили у него служащие в Колегии и в его экспедиции состоящий канцелярист, Александр Иванович Рагозин, который был мне приятель и о трудах Чулкова сказывал. Все сие еще более меня побуждало питать свою страсть, но я не мог ни к чему приступить без научения, разсеян по молодости и занят должностию. Вдруг открылось мне подобное упражнение. Секретарь Полоцкий, у котораго я был в экспедиции, видя уважение к Чулкову, решился похва­стать президенту, графу Воронцову, что он может скоро собрать все законы и из них сделать краткое извлечение. Граф согла­сился, и секретарь мой в переписке, пособии в собрании и сделании алфавита употребил меня. Много я трудился, и ежели труды мои не сделали пользы, то по крайней мере умножили мое позна­ние о законах. Кончилось все сие смехом: Полоцкий вместо алфавитов велел мне навязать к белой бумаге род ярлычков и на каждом ярлычке написать о чем какой закон, и те ярлычки снизу и сверху между листов приклеить клеем, и поелику на од­ной странице упоминались разнаго сродства законы, то и ярлыч­ков сих прикреплено было столь много, что книга казалась сни-

 

 

     410

зу и сверху испещренною подобно крыльям птичьим и так разстроенным, что более затруднения надобно было приискать и пе­речесть ярлычки, нельзя узнать уже ..... где найти какой закон. Вот какия тогда были выдумки, и вот какое шествие было к законоведению! Теперь хорошо умничать, когда и по истории, и по законам Российским все собрано; но когда было все в разстройке и как бы в какой темноте, тогда не скоро выпутался из дикаго лабиринта. В тоже время последовало Высочайшее повеление, чтобы каждое при­сутственное место в государстве с начала учреждения своего со­брало все инструкции, указы, уставы и разнаго рода пополнительныя, хотя бы и не публикованныя, постановления, и доставили в Сенат и, как кажется, для пополнения всех собранных в Комисии Уложения законов. По сему случаю также и я по своему повытью должен был собирать законы и указы, списывать их и отдавать для составления по колежским законам книги изготовленныя для Сената. Все сии случайности как бы наполняли мои сведения, и я уже считался в Колегии из знающих. Имев же отличную память (которая теперь почти потеряна), я знал по описаниям архивным, особливо по указным книгам, много раз в руках моих бывшим, где что в одну минуту приискать: ибо лю­бопытство заставляло, ища одного дела или указа, прочитывать и другие совсем посторонние. Наконец, как я выше писал, в 1781 году определен я губернским секретарем в Псковскую губернию и приехал туда с изрядным собранием законов. Там упражнения уже были не о комерческих предметах, а о вотчинных, то есть о недвижимых и движимых имениях, о гражданских и уголовных делах. На первый случай затруднительно для меня было, но под руководством покойнаго моего дяди Евстратия Алексеевича Свистунова, советовавшаго мне читать прежде всего ста­рыя о том тяжбы и дела для познания их хода и порядка, тогда и в Пскове сделался я как будто бы знающим превосходнее многих человеком. Правда, я сколько можно, старался и прилежал. Случалося же так, что меня прикомандировывали к другим делам за отлучкою или по болезни моих товарищей: я везде рылся, везде выписывал и умножал по всем там предметам мое собрание; а когда определен был членом в Казенную Палату, в которой служил около 12 лет, то старался узнать с самаго начала все о казенных доходах, расходах и сохранении их постановления, выпи­сывая их для себя и увеличивая мое собрание, так что я и в Палате почитался по знанию их почти первым сведущим, и все резолюции Колегии почти один давал я на докладных реестрах своею рукою. И как я привык уже с малолетства пробуждаться рано и прежде всех в семействе, то и в Палату приходил ранее всех. По прибытии же вице-губернатора и прочих членов, у ме-

 

 

     411

ня уже все резолюции за прошедший день окончены, а иногда даже и журнал из них переписанный был готов. И так труды мои утешали меня по крайней мере тем, что я пользовался от подчиненных уважением и любовию, а от начальников почтением и признательностию, до того (siс), что я, быв членом в Казенной Па­лате, занимался разсматриванием всех уголовных дел, представленных из Уголовной Палаты с своими решениями для представления с мнением губернаторов Сенату. Часто и почти всегда важныя и скораго исполнения требующия дела поручаемы мне были губернаторами, и я сверх своей обязанности отправлял их с возможною справедливостью по законам и по совести. Много было хлопот и неприятностей по делам уголовным, особливо когда находили решение Палаты несходным с законами, послабительным или отяготительным. Губернатор членам выговаривал и обращал, а мне от них доставались некоторая ненависть и недружелюбие. Впрочем, как все они были люди добрые и знали, что я судил безпристрастно, то после забывали неприятность и со­храняли ко мне некоторое почтение и любовь.

      В 1798 году, как я описал выше, со всем собранием законов приехал я в Петербург и в 1800 помещен членом в Комисию о составлении законов. Она состояла тогда под начальством генерал-прокурора Обольянинова. Членами тогда в ней находились: тайный советник Иван Сергеевич Ананьевский, действительный статский советник Григорий Григорьевич Пшеничный, а младший был я, а начальником архивы колежский, а потом статский советник Гаврилов. Собрание и составление законов разделено было таким образом: г. Ананьевский собирал законы вотчинные и гра­жданские с судопроизводством, г. Пшеничный о казенном интересе всякаго рода законы, а мне досталась уголовная часть, также с судопроизводством уголовным. Чтобы наше собрание было кому разсматривать и удостоивать (siс), то определены были сенаторы: князь Гаврила Петрович Гагарин, действительный тайный советник Федор Михайлович Колокольцов, действительный тайный советник Гавриил Романович Державин. Съезжались все они и мы, как члены Комисии, один раз в неделю в доме г. Обольянинова, а чаще у г. Колокольцова, как старика и старшаго по производству в чине. В первое собрание положено было прежде всего заняться проектом о сокращении канцелярскаго порядка, на­чиная с Губернскаго Правления. Составить сие поручено собствен­но мне, и я, по собрании всех возможных сведений и также сообщенных от г. Державина, представлял и читал собранию каж­дую неделю по одной или по две главы, выслушивая и записывая примечания всех чинов и наконец общия положения о каждой статье или предмете. Так продолжалось до Апреля 1801 года. Ког-

 

 

     412

да уже я окончил судопроизводство по губернским правлениям и особенно назначил, какия особенныя сведения, планы, описания, карты, историю каждаго города губернскаго и уезднаго, словом, статистическия известия, Правление иметь у себя обязано ........ велела мне переписать особенно на многие списки и от­дать каждому члену по одному, дабы он мог уже подробнее войти в разсмотрение и потом объявить свое мнение. Члены мешкали разсмотрением, а я ожидал за труд свой награды; но вдруг кончина императора Павла І-го погребла и мой труд, оставя неутвержденным и потом забытым. Вспомнил я теперь, как в одном общем нашем собрании члены разсуждали о пользе трудов в составе (siс) законов!.. Князь Гагарин, быв умным и веселым человеком, сказал: «В самодержавном правлении, где Государь делает, что хочет, трудно утвердить законы. Вот, говорил он, сегодня мы поднесем Государю, он утвердит, а зав­тра тоже самое отменит. Это мы видим сами теперь ежедневно; и так, прибавил он, напрасно слишком силиться в безполезном труде, подверженном ежечасной перемене». — Больно было сердцу моему слышать такое разсуждение умной и взысканной осо­бою милостию от Государя особы.

     Так кончилось действие Комисии при Павле I, а при вступлении на престол Александра I поступила она под начальство г. Беклешова. Он мало или почти ничего не занимался, а только отличил себя тем, что из канцелярии своей всех тех, кои определены были Обольяниновым, исключил и прислал в Комисию для помещения, в том числе прислал и сына моего. Вот как друг другу мстили! Беклешов верно полагал, что Обольянинов хотел также выгнать его канцелярию, о чем я выше писал, то и он, вступя на место его, на самом деле также показал.

      В начале 1802 года определен особенный  для  нея начальник, действительный тайный советник граф Петр Васильевич Завадовский. Он с самаго начала осмотрел наши  упражнения и во время еще двух своих посещений обозревал все то, что прежде у нас сделано и собрано было. Я старался сколько возможно не только собрать все уголовные законы, но, читая и покупая разныя относительно юриспруденции книги,  выписывал из них  все то, что до собрания моего принадлежало; даже составил из законов и из всех собранных бумаг полный ....... по материям и главам, приложа при каждом выписки из иностранных законов для соображения с Русскими и для узнания, чего в них недостает. Тут были выписаны Китайские, Персидские и даже Турецкие и Татарские. Словом, сколько для хорошаго познания моего, а более искренно усердствовал я, чтобы при бытности моей со­ставилось полное Уложение. Перебирая и перечитывая всю архиву

 

 

     413

Комисии, не оставил извлекать любопытнаго и нужнаго из сепаратных указов и решений сенатских, а также из поданных при Екатерине II мнений и голосов депутатов, собранных при прежней Комисии. Между прочим нашел я сочинение из всех Российских законов по 1775 год, в коем показаны всех родов казни, наказания, ссылки, штрафы и прочее. Решился я оное пополнить также из всех законов, изданных с 1775 по 1805 год. В сем пополнении показал я не только наказания и штра­фы, но даже пени до самаго легкаго выговора, означа, за что и по какой причине каждое налагалось. Из всего сего составилась книга, любопытная тем, что из нея видно, судя по казням и наказаниям, сколько груб был Российский народ и сколько время от времени при каждом государе умягчался. Может быть, и самая жестокость прежних законов делала его таковым; ибо приметно, что по издании человеколюбивых законов не было уже столько важных преступлений. (При) заведении же народных училищ и распространении во всей России просвещения посредством устроения губерний по новому учреждению, везде нравы начали переменяться, суеверие и грубые обычаи, колдовство, волшебство и прочия глупости истребляться. Изъясня все сие подробнее в особом предисловии или введении, собрание сие подал я графу Завадовскому. Он благосклонно принял, и с того времени во все время началь­ство было ко мне благосклонно.

     Я отступлю несколько к сторонним обстоятельствам и случаям.

     1. В 1803 году учреждены министерства. Генерал-прокурором или министром юстиции определен г. Державин. Ему приметно желалось присоединить Комисию о составлении законов под свое начальство, так как она прежде всегда была в полном ведении генерал-прокурора. Тогда в Комисии осталось неоконченных дел, поступивших из Сената, более 20. Дела сии были казусныя, то есть такия, на которыя или не было закона, или стекались такие случаи, кои разрешить трудно, и потому Сенат их оставил в Комисии с тем, чтоб она по каждому сделала свое мнение и внесла обратно. Державин, узнав о сем, начал как бы по­нуждать Завадовскаго, а наконец прислал и письмо, изъясняя медленность Комисии. Завадовский весьма был недоволен и огорчась прислал за мною. Я, пришед, нашел его в смущении, ибо ему не хотелось признать Комисию виновною в медленности и не желал, как бы подсудимый, объясняться с Державиным. Я, прочитав письмо, сказал графу, что он напрасно безпокоится, что отвечать легко можно с некоторым еще обвинением Сената и самого Державина: ибо, сколько мне известно, дела, оставшияся не оконченными, не есть казусныя, а только от разногласия сенаторов остановившияся и такия, на разрешение которых есть и за-

 

 

     414

коны. Он был рад и, вопрося меня, точно ли я в том уверен, что они таковы, дабы после не быть в стыде, приказал мне на­писать на таком основании ответное письмо к Державину. Я на другой день принес, и он, некоторыя мои слова смягча, велел переписать, оставаясь весьма довольным. Державин уже более не писал, а дела с мнениями Комисии скоро внесены были в Сенат.

     2. Как я привык пробуждаться рано, то и к графу Завадовскому, хотя редко, но когда надобность настояла, приезжал в 9 часов. Часто я заставал его спящим, а он пробудясь, когда докладывал ему камердинер о приезде моем, спрашивал, давно ли я ожидаю. Так не один раз бывало. Наконец в один день, говоря со мною в кабинете, он меня спросил, почему я так рано приезжаю. Я отвечал, что, с малолетства служа, с самых нижних чинов привык уже к тому. «Вы, конечно, и жизнь ве­дете аккуратную, а не так как я», говорил он. «Мы и вчерась с князем Лопухиным почти всю ночь проиграли в карты». Спрашивал еще, в котором часу я обедаю, ужинаю и ложусь спать. Я отвечал, что обедаю не позже 2 часа, ужинаю в 9 и в 10 часов ложусь, читаю непременно около часа. Пробуждаюсь не позже 6, а иногда в 5. «Вы, батюшка, хорошо располагаете жизнью, а мы в суете и разсеянии сами себя разстраиваем», примолвя притом, что кажется, рано обедать во втором часу; но я, исчисляя с пятаго по второй час, доказал, что по таковому бдению противу тех, кои пробуждаются в десятом, одиннадцатом и двенадцатом, я еще могу сказать, что обедаю поздние тех, кои обедают в шестом часу. «Правда, батюшка, правда ваша!» Вот как разговоры бывали с добрым и почтенным сим начальником.

     3. Державин, как догадываться можно, стремясь, чтобы Комисия к нему отошла, докладывал Государю, что нужно сделать постановление о сокращении канцелярскаго порядка в Сенате и во всех присутственных местах, но Государь высочайше повелел составить под председанием его особый из господ сенаторов комитет. Вдруг присылает ко мне Державин, чтоб я был к нему. Я, не зная о сем ничего, явился, и он, хваля мои способ­ности, начал приглашать, чтоб я в сем комитете был правителем дел. И как я изъяснялся, что быв членом Комисии и под другим начальством, не могу принять сей обязанности; но он, убеждая меня, говорил, что я буду не такой правитель, как в прочих местах, но почти равный член, заседая вообще с ним и сенаторами, а только, чтоб дела текли под моим смотрением. Я соглашался не иначе, как ежели граф Завадовский позволит мне к тому приступить. На другой день быв у графа, изъяснил ему искренно все то и уверял, что я никак не искал сего сам собою, а только по убеждению г. Державина, а чтобы

 

 

     415

граф не почитал меня подлым искателем мимо его других пу­тей к уважению на службе. «Нет, батюшка, отвечал он мне, я знаю ваши свойства и никак сего не мыслю, а ежели вы желаете добровольно пособить комитету, в его упражнении, то я вам поз­воляю». В комитете сем были членами кроме Державина сенато­ры: Федор Михайлович Колокольцов, Петр Иванович Новосильцов, Осип Петрович Козадавлев, Иван Сергеевич Ананьевский. Каждую неделю по одному дню съезжались, и я составлял журналы с замечаниями. Продолжалось сие более четырех месяцев.

     Теперь обращаюсь паки к Комисии Уложения.

     Государь Александр I при вступлении на престол освободил из ссылки многих чиновников, в том числе и колежскаго советника Александра Николаевича Радищева. Он по рекомендации графа Александра Романовича Воронцова определен был членом в Комисию. Потом находящийся в отставке статский советник Иван Данилович Прянишников и наконец надвор­ный советник Борис Михайлович Салтыков.

     Радищев учился в Пажеском корпусе, был камер-пажем, служил при дворе, отставлен секунд-маиором, в 1779 году определен асесором в Комерц-Колегию, после товарищем или помощником статскому советнику Далю 25), управляющему Санктпетербургскою и Кронштадскою таможнями, ежегодно от Го­сударыни награждался деньгами, а потом и чином надворнаго и колежскаго  советника. В 1788 году написал он известное публике сочинение «Путешествие из Санктпетербурга в Москву». В нем кроме сатирическаго есть много и хорошаго, показывающаго доброту его сердца, не терпящаго злоупотреблений. Но как он тут коснулся жестоким образом правления почти тиранскаго и прихотливаго, особенно на счет управляющих областями вельмож и неправосудия, то сие почтено .......... оскорблением императрицы Екатерины II, которая тем более огорчилась, что она делала ему много добра и желала, чтоб он заступил самое место Даля. За сие-то по суду лишен он был чинов и сослан в Сибирь, где, как он мне сам говорил, не только не был стесняем рабо­тою или чем другим, (но) даже каждый день мог ходить на сво­боду; содержание имел хорошее, ибо ему доставляли отсюда дети и приятели, кажется, из масонской секты, которая прежде и помещалась в его доме; книгами же и другими пособиями снабжал его граф Воронцов. При вступлении его в Комисию он хотел занять нижнее против меня место, но я ему сам уступил старшинство, уважая его лета и достоинства. С того времени был он ко мне хорошо расположен. В одно время я его спрашивал,

     25) См. Русск. Стар. т. VI, статья Н. П. Барсукова: „А. Н. Радищев".

 

 

     416

что его убедило написать такое сатирическое сочинение против правительства? Он отвечал, что одна правда и что ежели я читал изданное при Петре I и напечатанное при ...... сочинение Пуффендорфа «о должностях человека и гражданина», то, конечно, в нем видел, сколько желал Петр Великий истины и сам старался сию книгу напечатать. Правила в ней хотя не сатиров (?), но изобра­жение должности и обязанности государя, вельмож, судей, так что, читая их и соображая настоящее правление, всякий найдет то же, что нашел и он; и так книга его напрасно сочтена оскорблением. Впрочем он, как я приметил, мыслей вольных и на все взирал (с) критикою. Когда разсматривали мы сенатския дела и писали заключения, соглашаясь с законами, он при каждом заключении, не соглашаясь с нами, прилагал свое мнение, осно­вываясь единственно на философском свободомыслии. Ходил он часто к графу Завадовскому и, как после я слышал, искал, чтоб дано ему было 15000 рублей на поправку разореннаго состояния. Между тем написал и Комисии такое мнение, что она долж­на быть поставлена почти вместо Сената и для составления лучших и твердых законов требовать не только о производстве дел отчета, но и о всех приходах и расходах казенных. Граф, как я после слышал, наскучив его требованиями и мыслями по­добными прежним, не только отказал ему в желаемом, но еще сказал о том графу Воронцову, его рекомендовавшему. Сей, призвав его, жестоко выговаривал и что если он не перестанет писать вольнодумнических мыслей, то с ним поступлено будет еще хуже прежняго. Он, пришед от графа на квартиру свою, бывшую в Семеновском полку, и ходя безпрестанно по комнате в сильном огорчении, наконец в вечеру выпил целый стакан крепкой водки, которая внутренность его растерзала, и он поутру после жесточайших мучений скончался. Вот чем кончилась жизнь человека способнаго и добраго, но напитаннаго вместо религии, требующей покорности, повиновения и смущения, одними правилами свободомыслия и желающаго поставить один только свой разум прямым правилом, вместо закона Божия и гражданскаго. Ему казалось все недостаточным (sic) внимания, все обряды, обычаи, нравы, постановления глупыми и отягощающими народ. Конечно, судьбы Божии для нас неисповедимы, много можно найти несправедливаго, много излишняго, много тягостнаго; но если сам Творец все сие терпит или попускает, то каким образом нам слабым смертным принимать на себя Его суды и как бы вместо Его действовать своими ничтожными силами к исправлению того, что нам не нравится? Говорят многие, особливо ныне, что одно просвещение все исправить может, но Франция не была ли

 

 

     417

просвещенное государство до революции? И что же открыла в недре своем прежде сокрытое? Одни сумасбродныя постановления, одно разорение, убийство, кровопролитие и гонение всех честных людей. В России государь Александр I более всех прежних государей старался о просвещении, но после кончины его откры­лось, что самые те молодые люди, учившиеся в установленных им местах, были первые возмутители, умышляющие на жизнь его и на разрушение всего государственнаго порядка. А последний Польский бунт не показывает ли той же буйности и разврата, хотя и там было просвещение, и завели возмущение не дураки, но умные, только развращенные в сердцах своих.

    Прянишников также весьма часто ходил к графу Завадовскому по привычке к искательству вместо упражнения по должности.  По прошествии года  начал просить себе отставки  и чина; но граф, отзываясь, что он в статские советники произведен при отставке и что никаких еще трудов по должности не показал, в желаемом отказал. Прянишников пришел от него в  Комисию столь печальным, что даже плакал. Я,  услыша от него причину сему случаю, утешал, что со временем граф его наградит, но он с огорчением хотел выдти прежним чином. На  другой день надобно мне было идти к графу. Нашел его в кабинете весьма веселым и даже удерживал меня, чтоб я посидел, разсказывая о разных неизвестных мне происшествиях, особливо о Мальзербе, писавшем в защиту Французскаго короля, сколь он был честен и как ревностен к патриотическому. Я, видя доброе графа расположение и найдя благоприятный случай, разсказал ему вче­рашнее происшествие и что Прянишников по случаю отказов в отчаянии. Он мне изъяснил, что Прянишников ему наскучил, как частыми посещениями, так и просьбами недельными. Я начал изъяснять, что, как Прянишников желает чина себе в отставку всегдашнюю от службы, то чин сей не будет в обиду для служащих и что граф, будучи добр, не захочет отпустить подчиненнаго с огорчением. Он встал и, положа  мне руку на плеча, говорил: «Вы, батюшка, говорите, как добрый и честный человек; но мне надобно соображаться с правдою». После сего я еще начал убеждать, так что, наконец, он сказал: «Ну, быть так! Соглашаюсь лучше уволить его с удовольствием, нежели с печалию. Доложу Государю». В самом деле, на третий день последовал Высочайший  указ, сходный с желанием Прянишникова. Но я ему, при поздравлении, о моем ходатайстве не говорил, ра­дуясь по совести, что счастливый   случай доставил мне сделать добро своему товарищу. Хвала да будет единому Господу вселенныя: Он — всему причина и источник всякаго добра.

 

 

     418

     Салтыков при императрице Екатерине ІІ-й, кажется, с Полянским 26) был послан для усовершенствования в науках во Францию. Жил два года, как он мне сам сказывал, у г. Волтера, напитался его мыслями и правилами и также, как Радищев, редко соглашался с мыслями нашими по комиским делам и заключениям. Из Москвы за какия-то порочныя дела и взятие лишних процентов был сослан, после возвращен и определен в Комисию. Он написал две книжки напечатанные: «Ум без ра­зума беда» и еще «Горе разуму без ума». Был человек не глу­пый, но приверженный к свободомыслию Французскому, выписывал много из указных книг; но как он, так Радищев и Прянишников, никаких особых частей для составления Уложения не имели и упражнялись на полной свободе 27).

     26) Полянский, Василий Ипатьевич. О нем много говорить Добрынин в своих Записках (Русск. Старина, т. IV, 1871 г.).

     27) Борис Михайлович Салтыков был один из пяти сыновей сенатора и президен­та Камер-Колегии Михаила Михайловича Салтыкова от брака его с дочерью барона Петра Шафирова. (Росс. Родосл. книга кн. Петра Долгорукова ч. II, стр. 75, № 95 и стр. 76 № 123). По словам П. В. Сушкова Борис Михайлович до открытия гимназии при Моск. университете, т. е. до 26 Апреля 1755 года учился в пансионе лютеранскаго пастора Литкена (Москов. Унив. Благородный Пансион еtс. М. 1858, стр. 8); затем поступил в Университетскую гимназию. 6-го Марта 1757 года в Университете происходил акт, на котором был устроен диспут на Французском языке из Права Естественнаго между учениками, приватно учившимися у профессора Дильтея, Борисом Салтыковым и Петром Безобразовым. Им возражали на тезисы профессоры и посторонние ученые из присутствовавших; бойкостию ответов эти ученики изумили собрание (История Московск. Университета С. Шевырева М. 1855, стр. 28). 15-го Июня 1757 года директор Университета И. И. Мелиссино, отправляясь в Петербург, взял с собою в награду за успехи и прилежание для представления куратору И. И. Шувалову двоих студентов и лучших учеников дворянской гимназии. В числе последних был и Борис Салтыков. „Для лучшаго ободрения и поощрения учащагося юношества в науках" императрица Елисавета Петровна пожаловала представленных ей учеников чинами. Борис Салтыков произведен был в армейские прапорщики (там же, стр. 48). Молодые люди, достойно кончившие курс, возбуждали участие в Шувалове. Прапорщик Борис Салтыков быль им отправлен в 1761 г. в Женеву с жалованьем 350 р. от Университета для продолжения учения. Салтыков был посредником в сношениях Шувалова с Вольтером по случаю сочинения сим последним Истории Петра Великаго: он привозил Вольтеру письма, исторические материалы, чай и Русские меха от Шувалова. Из уст молодаго человека Вольтер любил слушать восторженныя похвалы своему Русскому Меценату, как он называл его. Салтыков изображал Вольтеру прекрасную душу Шувалова, высокий и благодетельный его характер, любовь к искусствам и покровительство всегда готовое дарованию. К Салтыкову иногда прибегал Вольтер с вопросами в затруднительных местах Истории Петра Великаго (там же, стр. 85 — 86). Впоследствии благодарный ученик Московскаго Университета благотворил месту своего воспитания (там же, стр. 118 и 441). Из Записок А. Т. Болотова видно, что в 1774 году Б. М. Салтыков жил в Москве. Болотов характеризует его так: „что ж касается до меньшого брата Бориса, то составлял он особу бойкую и хитрую и имел ум острый и проницательный". От­ношения братьев Салтыковых к княгине Анне Федоровне Белосельской, в которых, надо думать, Борис Михайлович играл главную роль, вызвали следующее суждение о нем Екатерины II: „Что же касается до княгини Белосельской, то вы (писала Екатерина

 

 

     419

     Мы трое: Ананьенский, Пшеничный и я, собирая законы по тем частям, о коих я выше сказал, ожидали распоряжения и правил на сочинение из собранных материалов общаго уложения, но граф Завадовский мешкал и не давал никакого нам повеления или наставления. Я весьма сему удивлялся. Государь, видя недействие его, спрашивал причины, отчего такая медленность происходит. Завадовский принужден был написать и подать Государю написанный самим им любопытный мемориал, в котором изъяснил он множество Российских законов, разсеянность их, трудность при­вести в единый состав и что дух их весьма несообразен с настоящим просвещенным уже временем; что достижение к со­вершенному законодательству идет почти веками, и в доказатель­ство сего представил, что одна императрица Елисавета Петровна уничтожила смертную казнь, тогда как все просвещенные народы и теперь в законах своих сей казни не исключили. Мемориал сей прилагаю здесь. После сего чрез некоторое время граф Завадовский от начальства над Комисиею уволен, а поручено ему было Министерство Просвещения. Он был человек добрый, честный, кроткий и при всем своем уме не гордый и не надменный. В одно время, когда он жил на даче по Петергофской дороге, позвал всех нас к себе обедать и чтоб мы были без мундиров. Я

М. Н. Волконскому) можете дать ей знать, что я, находя ее непреклонну возвратиться к мужу ея в дом, то предаю ее законам, и в сем я, конечно, более буду смотреть на справедливое исполнение оных, нежели, чтоб милосердием неуместным захотела потачку сделать молодым людям в развратном житье, о чем вы не оставите ей дать выразуметь, дабы она излишне не надеялась на басни ея советодателей г-д Салтыковых, ко­торые сами весьма плохаго поведения, чего она уже почувствовала, ибо вместо Александра она уже заплатила 9000 р., кои он истратил из академической суммы, Борис же нигде не уживается. (Осмнадцатый Век, кн. I, стр. 94).

     Как писатель, Б. М. Салтыков известен следующими произведениями: 1) Очевидное учение о содержании чисел, соч. г. Песталоция, пер. с Немецкаго, 5 частей СПБ. 1806г. (Соп. № 8031). — 2) Любезному и почтенному незнакомцу ответы на два вопроса, помещенные в Сентябре 1805 года в журнале „Любитель Словесности". СПБ. 1806 г. (Соп. № 7972, Плав. № 6377). — 3) Доказательство тому, что ум без разума беда и об установлении новой школы Российской в пользу государственных училищ, которая неминуемо должна превосходить все прочия школы Европейския. СПБ. в тип. Ак. наук. 1807 г. (Смирд. № 1128. Соп. № 3225. Приведено большое извлечение из книги). — 4) Дополнение к доказательству о том, что ум без разума беда. СПБ. 1807. (Соп. № 12,891).— 5) Весьма нужный и полезный совет родителям, учителям и студентам педагогических институтов. СПБ. 1807. (Смирд. № 1437. Соп. № 11046).— 6) Разсуждение о причине малых успехов в науках нравственных, об усовершенствовании теории законодательства и пр. СПБ. 1808. (Плав. № 2088). — 7) План публичной библиотеки в С.-Петербурге. Этот проект был составлен Б. М. Салтыковым в 1766 году, но оставался в руко­писи и напечатан в 1861 году в Библиограф. Записках т. III, стр. 70 — 80.

     Статей о Б. М. Салтыкове, сколько нам известно, нет. Его биография, приготовлен­ная для биографической летописи питомцев Московскаго Университета, осталась неизвестною для публики. (Рус. Архив 1867, стр. 1179).

 

 

     420

приехал, но товарищи мои не были. Он столь благосклонно меня принял, как бы коротко зиакомаго ему человека. Сам водил меня по даче, разсказывая многое, достойное внимания. Когда я пришел к нему в последний раз благодарить его за благосклонное со мною обращение, он один был в кабинете и на благодарное мое изъяснение сказал: «Я весьма вами доволен. Вы весьма ревностно и хорошо отправляли свою должность». Провожая меня из кабинета в другую комнату и простясь, вдруг воротился и, остановя меня, начал говорить: «Я надеюсь, что вы, батюшка, ди­вились, что я в течении многаго времени ничего не сделал для законодательства и как бы оставлял сие поручение без внимания». — Я отвечал, что я, не зная сему никакой причины, полагал, что он приготовляет что либо важное и полезное для руководства на­шего. — «Нет, батюшка, говорил он, препятствует сему другой случай. Я вас люблю, надеюсь на вашу скромность и решаюсь от­крыть вам то, чего другому не скажу. Вы служили при дворе?» — Когда я отвечал, что совсем не служил, то он продолжал: «следственно вы не можете знать тамошних деяний и всех оборотов; а я, говорил он, знаю двор весьма хорошо. И так от­крываю вам мое предчувствие, что Государь наш еще молод, неопытен и окружен безпрестанно молодыми и военными людьми, и ему некогда заниматься толь важным делом, каково законодательство, которое едва ли, как я примечаю, в царствование его и кончиться может». Говоря сие, положил он свои руки на мои плеча и, целуя меня, повторил о моей скромности, пожелав мне здоровья и успеха во всем.

     Забыл я прежде написать: Государь дал ему печатный экземпляр Прусскаго Уложения, и Комисия для перевода его платила переводчикам за каждый лист известную сумму; но перевод сей остался неоконченным, ибо не сыскалось тогда столь хорошо знающаго, чтобы перевести законы, имеющие особые термины и техническия выражения. Самые лучшие и переводящие всякия книги кроме законов отрекались от последних. Покойный сын мой знает (?) Немецкий язык довольно, перевел, но также не столь хорошо, как бы надобно было.

     После сего Комисия поступила под начальство Гаврила Рома­новича Державина. По представлению его Государь изволил произвесть Ананьевскаго в тайные, а меня в статские советники. Наконец, на место г. Державина определен князь Петр Васильевич Лопухин. Он весьма мало занимался ею, и мы оставались без всякаго руководства. Я, видя, что и то, что мы в особом прежде упомянутом комитете о сокращении канцелярскаго поряд­ка сделали, оставалось как бы погребенным, размышляя, находил, что медленность в течении дела и причины неправосудия

 

 

     421

происходили не столько от порядка канцелярскаго, как от самаго неустройства и (не)сходства вновь учрежденных министерств с постановлениями о Сенате и о губернских местах, и что малое, даже скудное, жалованье доводит до лихоимства и что всему этому виною само правительство и, изобразя справочныя цены на все жизненные припасы и материалы с начала 1763 года, когда Екатериною II установлены были штаты, доказал, что, дабы сравнилось нынешнее жалованье с тем, надобно прибавить вся­кому чиновнику почти впятеро против 1763 года; и потому, хотя и дерзко, написал, что, ежели бы правительство приводило к присяге человека, чтоб он никогда не пил и не ел, и он бы принял такую в невозможности клятву, а после несохранение ея начали бы наказывать, подобно сему и чиновника, определяя на скудное и невозможное для содержания его жалованье, правитель­ство, допуская к клятве, может ли за лихоимство по самой справедливости наказывать, когда оно само видело, что исполнять ему той клятвы невозможно? Сверх сего показал я, сколькими миллио­нами народа чрез военное приобретение увеличилась Россия с 1763 года. По умножении же народа умножились тяжбы и дела, но Сенат остался в прежнем положении и жалованьи; кроме того, что и самое существо дела так перемешано, что один департамент делает то, что другому принадлежало. Все сие в подробности изобразил я в пространной записке, которая здесь особо прила­гается, и подал князю Лопухину. Князь прочитал и, видя справедливость, подал Государю доклад, чтобы существующее тогда для решение старых дел, временные Сената департаменты, уста­новить вечными и присоединить к составу общему. Чрез сие последовало новое образование, и как в Петербурге, так и в Москве прибавилось по два департамента, но жалованье положено тоже, что было и в 1763 году. Впрочем дела, перемещенныя со­гласно с моим мнением, переданы из одного департамента в другой по принадлежности. Вот чем кончился комитет о канцелярском порядке.

     Прежде я забыл, а теперь вспомнив, должен упомянуть, что бывший в том комитете сенатор Козадавлев, видя, что собрание толкует только об одних как бы отрывках, открыл свое мнение, чтоб лучше прежде всего поручить мне написать общий проект, а потом уже по оному трактовать о удобстве и неудоб­стве течения дел. Я недели в две, ночи в три написал сей проект, но сделал непростительную ошибку; ибо мимо г. Державина отдал его прежде просмотреть г. Козадавлеву. Державин, узнав сие, весьма был недоволен, и я тогда же узнал свою ошибку и, хотя для искания награды лучше бы мне было подать прежде Державину, но я ........... думал, что Державин, обреме-

 

 

     422

ненный более всех делом, не столько может войти, сколько Козадавлев. Вот простосердечие до чего доводит! И хотя ошибка сия была невинна и ничего худаго для меня не произвела, но и добра никакого не сделала; ибо Державин, быв как бы оскорбленным, не стал уже ревностно заниматься, откладывал ежене­дельныя собрания, а наконец и совсем проект мой был оставлен без разсмотрения. И так, по пословице, труды и подвиги брошены под ноги. Часто я в последствии моей жизни по должностям подвергался подобным ошибкам, более от того, что, не занимаясь искательством подлым и усердствуя к должностям, открывался тем, коих считал умными и усердными, а между тем сильные всему тому мешали и пренебрегали. Из сих опытов я поздно узнал, что, ежели подчиненный хочет снискать что-либо, то прибегай с трудами, хотя не к умному и усердно­му, но более сильному человеку: он, труд его присвоив себе, хотя не наградить, но и зла делать не будет. Так как и князь Лопухин о преобразовании Сената, сходно с моими мыслями подал доклад от себя, и Государь, конечно, его благодарил, а мне и спасибо не сказано. Вот какая наука в свете и чему подвержен чиновник трудящийся, усердствующий, но не имеющий по­крова и защиты.

     В 1804 году, живущий и служащий в Лифляндии надворный советник Густав Андреевич Розенкампф 28), учившийся правоведству в Германии, начал переписку с сенатором Козадавлевым, показывая свою способность и искательство на составление законов для Российской империи. В сие же время был в доверенности у Государя действительный камергер Николай Николаевич Новосилъцов. Он был племянник графу Александру Сергеевичу Строгонову, воспитывался с малолетства вместе с Государем, а потому и жил во дворце. Ему поручаемы были все дела от Государя. Козадавлев, как исключительный (?) человек, с ним познакомился, рекомендовал ему Розенкампфа, возбудил в Новосильцове мысль заступить начальство над Комисиею. Государь, желая совершить уложение, определил в помощники князю Лопу­хину Новосильцова с тем, чтобы сей более всего занимался Комисиею. Написан был доклад Государю, в коем изображены были упражнения Комисии с начала ея учреждения по настоящее время, представлен штат с разделением законоположения на ча­сти, назначены были рефендарии, редакторы с их помощниками,

     28) Барон Густав Адольф фон-Розенкампф, р. 6 Января 1762 г. в Лифляндии, ум. 16 Апреля 1832 г. в Петербурге (Recke und Napiersky Allgemeines Schrif'tsteller und Gelehrten-Lexicon). Он был товарищем Козадавлева по Лейпцигскому университету. Оценка деятельности Розенкампфа как юриста по составлению собрания законов сделана у г. Карновича в Русск. Старине, т. X, стр. 415 — 416. Козадавлев тоже Немец.

 

 

     423

многое число переводчиков; ибо Розенкампф не знал не только Русскаго языка, но и говорить по-русски, с великою нуждою только мог. До конфирмации сего штата, о коем мы не знали, в один назначенный день князь Лопухин с Новосильцовым приезжают в Комисию, осматривают все наши упражнения и, не упоминая о готовимой ими перемене, уезжают. Мы ожидаем лучших наставлений, но вместо того доклад со штатом конфирмуется, и дан Сенату указ, чтобы всех нас уволить с пенсионами по смерть: Ананьевскому по 1.000 рублей, Пшеничнаго и меня по 750 рублей, а Салтыкова по 500 рублей.

     Сия неожидаемая перемена поразила меня чрезвычайно; ибо я, без хвастовства скажу, усердствовал и трудился более других. Розенкампф назначен старшим рефендарием, вторым — надвор­ный советник, ныне тайный советник, Яков Александрович Дружинин; определены также многие из Немцев и Французов, а малая часть из Русских. Первое упражнение новой Комисии состояло в том, что разосланы ко всем губернаторам и в присутственныя места вопросы, каким порядком у них произво­дятся дела и по каким точно законам? Вопросы сии ясно показы­вали, что те, кои их писали, совсем не знали Русских законов и судопроизводства и были подобно младенцам, когда они, при­ходя в некоторый разсудок, вопрошают нянек и матерей своих о всех предметах, им встречающихся. Публика тогда же заключила, что от сих людей не только законоположения, но и ничего ожидать не можно. Князь Лопухин, видя доверенность Новосилъцова у Государя, показывал наружное только благоприятство, соглашаясь на все выдумки Новосильцова, и сей последний, хотя был добрый и умный человек, но не бывший ни при каких должностях и не учась юриспруденции, соглашался также на все то, что Розенкампф ни представит. Вот начало новой Комиссии! Я был тогда в крайнем положении. Семейство мое состояло из жены, сына, дочери и еще воспитанницы Катерины .... переехавши из дома Турчаниновых в седьмую линию в дом Евдокимовых, состоящий на Васильевском Острову против Гостиннаго двора. За одну квартиру платить было должно 600 рублей. Сын уже был женат и служил в канцелярии генерал-прокурора, но по мало­му, из 700 рублей жалованью содержать себя с женою не мог, а жил со мною и на моем содержании. Целые семь месяцев я бедствовал и горевал, подавал на Высочайшее имя не один раз прошение князю Лопухину и Новосильцову о прибавке мне пенсиона, но не мог сыскать внимания и милости. Наконец объ­явлено мне, что я могу вступить к должности в новую Комисию и что пенсион мне назначенный будет производиться сверх жа­лованья. Жена моя плакала и внутренне чрезмерно сокрушалась и,

 

 

     424

кажется, от сей горести тогда началась у ней неизлечимая бо­лезнь в самой груди, называемая раком. Нечего было делать, надобно согласиться, но прежде показать свою способность. Позна­комился я с рефендарием Дружининым, который был правителем канцелярии у Новосильцова, часто к нему ходил и ездил. Благодарение Богу! Он Новосильцова и князя упросил о принятии меня, а для испытания дал мне вопросы или маргиналы о законах разных Европейских народов, и противу их каждый редактор по своей части должен был ответствовать выписками из подлинных Российских законов, дабы по собрании всего таким способом узнать недостаток или полноту наших законов, а потом уже приступить к составлению общаго уложения. Я, получа от Дружинина вопросы, более  месяца  собирал законы об опеках и попечительствах, написал не только подробные ответы со включением законов, но даже сделал такия примечания, которых нет ни в вопросах, ни в законах. В Комисии было все то рассматриваемо и найдено, что, буде и все редакторы таким образом отвечать будут, то скоро может окончиться состав. До­ложено было Государю, и Его Величество повелеть соизволил опре­делить меня редактором с жалованьем по 2.500 рублей, пенсион же получал я сверх того. Поблагодаря князя, Новосильцова и особенно Дружинина, помогавшаго в моей крайности, явился я к Розенкампфу. Он жил в казенном доме, купленном для Ко­мисии на  Литейной, в которой и теперь помещается канцелярия Государя по законной части 29). После сего Розенкампф, видя, что прочие редакторы познания о законах и судопроизводстве не имеют, начал давать мне вопросы или маргиналы по всем частям. 1) я собрал уголовную часть с судопроизводством; 2) граждан­скую с судопроизводством; 3) вотчинную или о недвижимых и движимых имениях с изъяснением,  каким образом сии дела производятся отлично от прочих; 4) собирал я сверх того по всем случаям законы и делал множество примечаний и ответов, так что в течении первых трех лет более двадца­ти книг составилось. Все они за подписанием моим ежегодно представляемы были Государю; для перевода их на Немецкий язык, дабы Розенкампф мог иметь об них понятие, тру­дилось до десяти переводчиков. Денег на жалованье и на рас­ходы Комиссии употреблялось великое количество. Удивительно было смотреть, как человек, не  знающий Русскаго языка, его законов, обычаев и нравов, определен был к составле­нию законов величайшей в свете Империи! Полезно или неполез­но сие было, но надобно было повиноваться. Розенкампф, как

     29) Ныне дом ІІ-го Отделения.

 

 

     425

искательный человек, производим был скоро в колежские, в статские и действительные статские советники, кроме ежегодных подарков и пенсии в 2000 рублей и кроме того, что он жил в казенном доме с дровами, свечами и со всеми даже на прихотливыя затеи издержками. Я же трудясь оставался без внимания, быв статским советником и членом Комисии, принужден подчиниться надворному советнику, терпеть и сносить иногда неприятности. Бог меня подкреплял и давал мне усердие и силу доказать познание мое, чрез что снискал противу всех некоторое уважение. Впрочем, в течении восемнадцати лет Розенкампф научился Русскому языку: говорить, читать и писать. Хотя он был трудолюбив и знал Немецкую юриспруденцию, но при всяком проекте, не смотря на собранные мною законы, всегда писал из духа Немецких, а не наших законов, и все его собрания и большая часть проектов его составлялась о правах Немцев и иностранцев, прибывших в Россию. Словом заключить, что и начальники не обращали внимания на мое собрание и никогда ни слова в течении двадцати лет не говорили, худы или хо­роши Русские законы. Государь, желая снабдить Комисию всеми достаточными сведениями, купил большую библиотеку и, кажется, заплатил до 50,000 р. Из нея множество книг похищено или про­пало от небрежения: ибо всякий брал, что хотел, без росписки и без счету. Даже многия мои собрания из законов взяты были другими и не сысканы, от того что в Комисии совсем не со­хранялся порядок и более походило на ученую школу, нежели на место присутственное; а определение и перемены чиновников и более всего иностранцев были весьма частыя, чины давались и жалованье производилось за ничто; даже, наконец, приняты были двое из мастеровых с фальшивыми атестатами от Дерптскаго университета, называвших себя в восьмом классе (после отре­шены и разжалованы). Дом почти каждый год переправлялся, и починочная сумма отпускалась сверх штата. Ежели б вдруг ку­пить бумаги, сургуча, перьев, карандашей и прочих материалов на такую сумму, какая в двадцать слишком лет издержана, то б верхняго этажа для помещения всего этого едва-ли-б достало. Ку­да же все это девалось и что написано? Осталось только около пятидесяти книг моего содержания собрания, но из тех многия рас­теряны и растасканы, так что я иногда и в другой раз достав­лять был должен. Определены были из ученых кореспонденты, живущие в отдаленных городах и за-границею с жалованьем без всякой пользы, так что я строчки не видал, чтоб они к составу законов доставили.

     В 1806 году Розенкампф убедил князя Лопухина и Новосильцова учредить при Комисии  юнкерскую  школу.   Государь на сие

 

 

     426

соизволил. При одном испытании приглашен был и я. Князь говорил учителям, что они могут заимствовать познания о Российских законах из собрания, сделаннаго мною. После при совершенном открытии Государь, весь его штат, министры, Синод, Сенат и все знаменитые чиновники собрались в Комисии. В школе говорена пред Государем речь о пользе учения законода­тельства и какие от того для отечества могут произойти плоды. В одной комнате Комисии поставлены были два стола и на них положены были книги, прежде подносимыя Государю, заключающия собрания мои из законов по данным маргиналам. Новосильцов, располагаясь ко мне весьма хорошо, прежде прибытия Государя сказал, чтоб я, когда Государь из школы выйдет, стоял возле его, Новосильцова, и от него не отходил. Государь, выслушав речь, вышел и сел против стола, на котором были книги и, каждую посмотря, обратился ко мне, спросил с милостивым благоволением: «Это вы собрали? Я доволен трудом вашим. Ска­жите теперь, можно ли из сего вашего собрания составить Уложение?» Я с благоговением доносил, что легко можно сделать, кроме некоторых недостатков на разрешение ......... случаев, кото­рые однакоже я дополнял частными решениями, бывшими о сих случаях, и что я по вопросным маргиналам для   совершеннаго ответа извлекать был должен из многих Российских законов по частям, дабы составить полный ответ. Когда же в Уложении извлечено будет из многих законов одинакое положение, то мно­жество их уничтожится, и Уложение вместо сих обширных книг заключится в одной небольшой книге, но достаточной на решение всех дел и случаев. Государь, выслушав меня и встав с своего места,  сказал Новосильцову и князю: «Зачем же теперь останавливаться, когда все собрано? Прошу приступить к сочине­нию Уложения». Выступая на середину комнаты, Государь изволил вслух сказать: «Ильинскому за труды и усердие орден 2-й степе­ни св. Анны». Все сие видели и слышали первостепенные военные чиновники, министры, сенаторы, митрополиты, архиереи и множе­ство других отличных и ученых чиновников, так что не толь­ко та зала, где был Государь, но и другия комнаты наполнены были. Я поклонился Государю, благодаря за милость. Государь, подошед к Лопухину, паки посмотрел на меня с благоволением, спросил у князя, где Циммерман, служащий у нас же в Комисии  редактором. Когда Государь шел с Лопухиным и всем собранием в большую комнату, где заготовлен был великолепный завтрак, то Новосильцов, обратясь к сослуживцам моим, стоящим еще в той комнате, где сидел Государь, сказал им с некоторым неудовольствием: «Вот Господь видит, что ежели б г. Ильинский не трудился и не собрал сих книг, то б Го-

 

 

     427

сударю нечего было и показать, от того, что все вы не показы­ваете равнаго усердия». Потом повел меня в ту комнату, где был завтрак, на котором выпил за здоровье Государя бокал Шампанскаго. Тогда все обращали на меня любопытные взоры, и любочестие мое утешалось тем, что в сей день я один как бы угостил Государя приятным для сердца его трудом и составил предмет торжества. Товарищи мои не были завистны .......... а князь Лопухин, видя публично доброе ко мне от Новосильцова расположение, не так-то приятно глядел на меня, думая, что я сего искал; но я не только не искал ничего от Новосильцова, но и в мыслях моих не полагал  другаго, как только усерднейшим образом споспешествовать трудами и всеми познаниями столь полезнейшему для отечества делу, искренно желая скораго окончания. После сего и когда Государь публично приказал дать мне орден, я надеялся, что князь или Новосильцов, написав рескрипт и за подписанием Государя, пришлют ко мне с орденом немедленно; вместо того ожидая месяц, ожидая другой и третий, ордена не получил. Новосильцов, увидя меня, спросил, почему я без ордена. Я отвечал, что не имею. «Вы бы попросили князя, говорил он, я к нему послал рескрипт для подачи к подписанию». Отвечал я, что мне просить стыдно уже тогда, когда Государь сам велел дать. «Хорошо, сказал   Новосильцов, я князю скажу». Но и после сего прошло пять месяцев, а ордена я не получил. Между тем князь Лопухин спросил сына моего, служившаго у него в канцелярии: «отец твой имеет ли какой орден»? и, получа в ответ, что не имею, замолчал, и сие сделал он для того, дабы дать мне знать, что без подлаго у него искания я получить ничего не могу, хотя Государь велел и хотя б Новосиль­цов был ко мне расположен. Вот какой случай был со мною, и вот как уважают Государя сильные вельможи! Я, услыша от сына о вопросе князя, не захотел к нему идти просить, а молчал и терпел. Когда прошел год и князю надобно было пред­ставить Государю о даче орденов другим чиновникам по своей канцелярии и Сенату, то нельзя уже было ему меня пропустить, и он в числе прочих от него рекомендованных включил и меня, и я по получении ордена принужден был ездить к нему на дачу и благодарить его, как бы за милость от него полученную; ми­лость же и благоволение, Государем публично оказанныя, и обращение почел в ничто, и он на даче мне, хотя не совсем ясно, говорил, подавая знать, чтоб я держался только его. Никто сему происшествию не поверит, ибо можно ли отменить публичную волю Государя, и еще не только при публике, но и при любимце его Новосильцове объявленную? С сего времени хотя я собирал и делал с обыкновенною поспешностию, но, увидя,  что все дей-

 

 

      428

ствуют одне интриги и подлость, я начал приходить в какое-то равнодушие и холодность, не ища ничего ни у князя, ни у Новосильцова. Между тем Розенкампф редкий день у них не бывал, а я по полугоду не заглядывал в их комнаты.

     Здесь включу старый, но любопытный случай, касающиеся несколько и до моей службы. Вскоре по приезде моем сюда из Пско­ва, был я у г. Державина. К нему пришел бывший здесь губернским прокурором Харламов с... запискою и родословною по делу о имении жены его из роду Еропкиных. Державин, разсматривая, читая и говоря с ним, когда я молчал, вдруг относится ко мне, говоря: «Ты, Ильинский, служа в губернии, конечно, знаешь вотчинныя дела. Посмотри с ними и скажи истину, как ты на­ходишь сие дело»? Я прочел записку и, разсматривая родословную сказал, что, ежели оне написаны праведно, то жена Харламова имеет неоспоримое право на имение, оспариваемое другими сопер­никами. Державин, выслушав мои доказательства о существе на таковые случаи наших законов, дал Харламову слово, что он, как сенатор, будет в пользу его защищать. С сего времени дело сие лет около пяти продолжалось и мне в течении его совсем было неизвестно. Однажды надобно мне было идти к Новосильцову во дворец. Там я застал знакомаго мне генерал-рекетмейстера Бороздина, бывшаго после сенатором; в кабинете же у Новосильцова был государственный казначей или министр финансов Голубцов. Новосильцов, его провожая, пригласил Бороздина. С ним он долго говорил, а я оставался в ожидании выхода Бороздина. Новосильцов, прощаясь с ним, пригласил меня. Я увидел на столе разложенныя бумаги и родословныя о деле Харламова. Новосильцов сказал, что ему нужно со мною посоветоваться и чтоб я, просмотря родословную, существа дел, заключение Бороздина, сходно с которым дан был и указ Сенату за подписанием Государя, уверил его, справедливо ли он согла­сился с Бороздиным и поднес Государю указ для подписания. С перваго взгляда я вспомнил тот случай, который был у г. Державина и, разсмотря вновь, нашел, что заключение Бороздина и указ дан неправедно. «Ах, Николай Степаныч, говорил Новосильцов, я положился на знание Бороздина, а теперь вот сколько просьб вступило от жены Харламова». Она прислала к Госу­дарю, к императрице Марии Феодоровне и, помнится, к великому князю Константину Павловичу. Государь на каждой из них отметил своей рукою, чтоб Новосильцов разсмотрел внимательно и немедленно доложил Его Величеству. Отдав мне все бумаги и все прошения, Новосильцов велел мне сделать выписку из законов и чтоб я с ними пришел в 12 часов на другой день в Комисию, а он, между тем, велит Розенкампфу и другим редакторам, Немцу и

 

 

     429

Французу, приготовить такия же выписки из законов пространных о подобном же случае. На другой день мы собрались. Новосильцов приехал и, когда выписку мою и доказательства выслушали, нашел, что я говорю правду и что во всех законах полагается тоже самое. Новосильцов, видя, что произошла великая ошибка и что переменить уже даннаго Высочайшего указа не можно, доложил Государю, чтобы для лучшей достоверности приказал разсмотреть все дело Государственному Совету. Совет, находя за­ключение мое правильным, а указ не на законе основанным, сделал секретный журнал, с котораго копия у меня есть и при сем прилагается, заключая, что именнаго подписаннаго указа отменить уже не можно: потому что, буде один указ отменится, то ........ кото­рые, дабы делам будут оспариваемы, а чрез сие поколеблется са­мая основа государственнаго правления, а собственность каждаго подвергнется вновь тяжбам и спорам, и потому не благоугодно ли будет Государю указ оставить в своей силе, а жену Харламова, лишившуюся чрез сие имения недвижимаго, удовлетворить по оцен­ке деньгами. Государь изволил на сие согласиться. По оценке от­крылось, что надобно было заплатить около ста тысяч рублей. Совет, получа оценку, паки чрез секретный журнал докладывал Государю о выдаче сей суммы, и Государь дал указ, по­мнится, своему кабинету. Вот что делает незнание, неспособность чиновника, а, может быть, и злоупотребление по корысти! Сколько государство терпит от того вреда и сколько терпят частные люди! Харламова после того встречалась со мною, благодарила за спра­ведливость, но между тем недовольна была выдачею столь знатной за 225 душ суммы. Правда, что она должна была напрасно про­должать тяжбу около пятнадцати лет и терпеть убытки, кои в оценку имения не поступили.

     Новосильцов, по сему или по другому какому неизвестному мне со стороны Государя неудовольствию, сослан был из дворца и жил на квартире в Луговой-Милионной. Он человек был доб­рый и умный. При дяде его Александре Сергеевиче Строгонове, который был директором Академии Художеств, находился статский советник Александр Федорович Бестужев, который был со мною весьма дружен, жил близко меня в академическом деревянном доме. Человек очень умный, ученый и добрый, Новосильцову преданный.

     Отступя от настоящаго о Комисии повествования, скажу одно происшествие.

     Государь с Кочубеем, Новосильцовым и другими ездил по губерниям, от Польши приобретенным. Приехавши в Минск, где были губернатором Карнеев, а вице-губернатором мой приятель, служивший со мною в Пскове, Соколовский, Государь при-

 

 

     430

гласил их к столу и между прочим спрашивал, почему там продается соль дорогою ценою. Соколовский доносил, что в губернии по разным городам разная цена соли. Государь (не зная), что там соль не Русская, а привозная из за границы, почел, что прибавление цены назначенной в Российских губерниях есть зло­употребление и корысть, велел г. Соколовскаго без всего отста­вить от должности. Конечно, что и сверх сего, по нападкам гу­бернатора, много на него насказано было за то, что он имел справедливое сердце, мешал корыстоваться. Узнал я о сей от­ставке из указа, даннаго Сенату; а Соколовский, не зная о судьбе своей, ко мне не писал. Однако, судя о таковом неприятном случае, я просил Бестужева, чтобы узнали от Новосильцова, за что Соколовский отставлен и, как он ему отвечал, что за непра­ведную продажу разными ценами соли, то я объяснил, что сие про­исходило по законному постановлению, для того, что соль не Рус­ская и продается не по одинаковой цене, а во что каждый пуд обой­дется. Просил я Бестужева, чтоб он изъяснил, сколь неправедно поступлено с Соколовским и, как бедный человек, то хотя ..... пенсион испросил. Новосильцов, чувствуя все сие, доложил Госу­дарю, и дали указ о производстве (Соколовскому) пенсиона. Соколовский, не зная ни об отставке своей, ни о пенсионе, узнал уже тогда, когда я известил его обо всем случившемся. Я благодарен был Бестужеву за помощь моему беззащитному и несчаст­ному приятелю, а более благодарил всеблагаго Бога, давшего мне случай обрадовать Соколовскаго.

      Бестужев прежде служил в артилерии и при Екатерине, в последней Шведской войне, был жестоко ранен. Он издавал вместе с                   (И. П. Паниным) «Петербургский Журнал», который подарил мне с надписью своей руки и еще «Правила о воспитании воинскаго юношества». Нравственность ......... хорошей ....... старался воспитывать отлично. Он был при строении Казанской церкви, и под его надзором выливались все бронзовыя украшения, какия есть в той церкви. Он мне разсказывал, что, когда надо было при­везти и поднять на место внутри церкви гранитныя колонны, то иностранцы просили 17000 рублей, но Российские крестьяне подняли посредством воротов за 1800 рублей, а чтобы колонны не разбились, они окружили их, как пеленами, в толстыя деревян­ныя пластины. Вот как опыт научает самых простых людей! Бестужев скончался в (Петербурге) 30), где и памятник его на

     30) Годы рождения и смерти этого писателя в словарях называются различно. (См. Геннади Справочный Словарь, Берлин 1876 г.). На памятнике его, на Петербургском Смоленском кладбище, в третьем разряде, недалеко от церкви, значится: род. 1761 года, Ноября 24 дня, скончался в 1810 Марта 20 дня.

 

 

     431

Смоленском кладбище, близ моего брата. Сыновья его: Николай, Александр и ......... и почти все при мне родились. Перваго же во флоте лейтенантом ...... и писали весьма хорошо разныя пиесы, издаваемыя в публику, так что пришли в уважение Но, как видно, возмечтали о своем мысленном богатстве и вступили в общество возмутителей, открывшееся после кончины Александра I. Первые два сосланы в Сибирь, а третий, кажется, в Грузию. Часто я видал, что глупый и развращенный наследник богатаго имения пропадает от того, что не умеет им управлять, а также видал, что молодые люди, успевшие в учении и снискавшие (?) отличные таланты, всегда мечтают о себе более, нежели должно и, почитая всех других глупыми, от богатства своего мысленнаго также пропадают; а все сие проистекает от того, что религию и нравственность молодые люди пренебрегают и, отвергая ее, вместо нравственности управляются одними буйными страстями.

     На место Новосильцева, помнится, в 1806 году определен помощником министру юстиции князю Лопухину действительный статский советник Сперанский, о котором я выше писал и который расположен был ко мне хорошо и до того, что я один раз по утру, еще до определения его помощником, зашел к нему в дом поздравить с получением ордена св. Анны первой степени, он, разговаривая со мною ....... о многом, сказал: «Я многих почитаю и люблю, но к тебе в высшей степени благоговею и уважаю». Сие он говорил, помня, как я отрекся  от ........ канцеляриею Обольянинова, и он, Сперанский, с прочими остался не только не отрешенным, но еще приближенным к особой и от­личной доверенности от Обольянинова.

     Сперанский, обозрев все упражнения по Комисии, написал осо­бое распоряжение и новый штат с изображением обязанностей чиновников. Мне назначено начальство над архивом и управление экономическое по содержанию дома и комиских приходов и расходов. Многие чиновники исключены, а другие прибавлены; в числе их принят бывший професор, а ныне тайный советник Балугьянский. Для лучшаго и поспешнаго сочинения проекта к Уложению, Государем прикомандированы были четыре сенатора, в числе их умный человек, действительный тайный советник Алексеев. В сие время я подал особое мнение с приложением духовных и гражданских законов, чтоб наследственное имение после отца пли матери братьям и сестрам делить по ровной ча­сти, а не так как теперь дается сестрам только четырнадцатая часть, доказывая между прочим, что таковое постановление сдела­но было в прежние века по той причине, что чиновникам жало­ванья штатскаго не было, а давались поместныя земли на содержание и отправление военной и гражданской службы, которыя тре-

 

 

     432

бовали больших издержек, особливо военная, для чего мужеский пол и получал почти все наследственное имение; ныне же, когда чиновники получают жалованье, не нужно уже держаться прежняго закона, и что сестры, как слабый пол, более имеют нужды, особливо с детьми, в имении обильном. При том же братья, же­нясь на достаточных девицах, могут увеличить свои части; сестры, получа равную с ними часть, снискать хороших мужей. Паче же всего чрез сей равный раздел утвердится любовь меж­ду родными, истребится ненависть и зависть ..........., правду лишать сестру равной части, когда она, в случае смерти брата, или в небытии его, получает все наследственное имение и владеет им на равном праве с мущиною. Сей мой голос был принят, но не уважен во всей силе, как из проекта после усмотрится.

     У меня был помощником надворный советник Энгельсон; я прочитал почти всю архиву и не оставил ни одной бумаги без любопытнаго взора. Архива описана под моим надзором по алфавиту и приведена в возможный порядок. По экономической же части был я в затруднительном положении, ибо казначеи определялись по случаю и много злоупотребляли; особливо расхо­ды на бумагу, сургуч, перья и прочее увеличивались и, хотя я не иначе отпускал как по требованиям или роспискам тех чиновников, коим они были нужны, но видел, что требования их были несправедливы, пресечь же не было в моей власти. Князь Лопухин не расположен был к Сперанскому, а Розенкампф прибегал более к князю, и тем (так?) сделались над Комисиею начальники в чувствованиях и усердии несогласны. В одно время летом нужно было заготовить дрова на весь год. Вызваны были желающие, но просили дорого. Я старался сыскать дешевле и чтоб дрова были хорошия. Одни согласились поставить выгодно, и я настоял на покупке; но, видя, какое на то недействие и мед­ленность, напоследок узнал, что дрова, хотя хуже и дороже, но привезены из Холма, от брата князя Лопухина, следственно и принять их желали, в угодность князю. Мне бороться было нель­зя, и я, дивясь сему пристрастию, получил приказание их принять и деньги выдать. Вот какия пристрастия бывают из самой неважной вещи! Как же заключать о больших для казны поставках и подрядах? Я усилием своим лишь более князя огорчил, нежели сделал пользы для казны, себе же приобрел одну нена­висть. Г. Розенкампф, не посоветуясь со мною, решился напеча­тать от имени Комисии все мое собрание законов. Я, не зная ничего о сем, услышал, что несколько листов уже напечатано. Надобно мне было идти накануне новаго года к князю. Он, приняв меня не очень благосклонно, вдруг с огорчением сказал: «Что у вас за печатание заводится?» — Я отвечал, что ничего о

 

 

     433

сем не знаю. «Как не знаешь, когда Розенкампф мне говорил, что и ты согласен?» — Я, отрекаясь от сего, уверял его, что поистине не знаю, и что публиковать то, что единственно собра­но для материалов к составлению законов, не следует; ибо воз­родится многое сомнение о существе настоящих законов, особливо по сделанным мною об них примечаниям. — «И следственно, говорил князь, что Розенкампф собственно для своих выгод сие делает?» — «Не знаю и сего», сказал я. Но он велел мне объясниться с Розенкампфом и, когда я сему последнему пенял, что он напрасно уверил князя о моем согласии и что собрания моего так, как оно есть, в публику издать не должно, решилось сие тем, что князь запретил.

     В сие время подал я Сперанскому проект, здесь прилагаемый, о населении из крестьян вместо рекрутских наборов и чтоб они служили не более пятнадцати лет, подобно бывшим Украинским полкам. Он доложил Государю, а сей велел населить прежде в одной из Польских губерний два баталиона. О пользе сего населения сказывал мне сам баталионный командир; но случившийся в Старой Русе в прошлом году бунт и ужасныя кровопролития показывают, что и самое население от злоупотребления чиновников может быть вредно.

     Другой проект я подал такой, чтоб согласить Государя поло­жить в банк особую сумму сто тысяч рублей на сто лет. По приложенному мною исчислению, здесь прилагаемому, одними про­центами накопились бы многие милионы для бедных и страждущих; но сие оставлено без уважения.

     В 1810 году, при новом образовании Государственнаго Совета и всех министерств по изданному тогда  же учреждению, г. Сперанский по согласию с князем внес Государю сочиненную им первую часть Уложения. Государь возвестил о сем публике особым манифестом и отдал ту часть на разсмотрение Государственнаго Совета, и как сие сделано и напечатано без моего сведения, то я просил Сперанскаго снабдить меня экземпляром, который он и прислал. Я разсматривая судил по началу, что все сие написано не из Русских законов и о таких маловажных предметах, которые должно бы было поместить разве  в конце Уложения. Когда Совет приступил к разсмотрению и то­же увидел, что и я, начал требовать от Сперанскаго и Розенкампфа на  каждую статью Российских законов, из которых точно составить велено было Уложение. Трудно было им отвечать. Г. Сперанский просил меня, чтоб против каждой статьи подвел Российские законы. Хотя с крайним затруднением, но должен был сим заниматься, подводя иногда многие законы под .......... одной статьи. Все это их не оправдало. Члены Совета, и именно гг.

 

 

     434

Мордвинов, Шишков и Трощинский, написали превеликие голоса, изъясняя, что это почерпнуто из Наполеонова Уложения и совсем противно духу Российских законов и даже по граматической сло­весности недостаточно. Трощинский же заключил, что первая часть Уложения написана так, чтоб, возмутя море, утопить одну муху. При сем случилась и для меня новая неприятность и безпокойство. Г. Философов, о коем я упоминал выше, был членом Совета. Он, видя, что Уложение составляется из иностранных, а не из Русских законов, ездил сам к Государю и лично о сем докладывал с тем, что, как Розенкампф Немец и другаго вероисповедания, то, чтоб Государь приказал вместо его быть мне при докладе в Совете. Я, не зная о сем ничего и не видясь более осьми лет с г. Философовым, вдруг получаю записку от племянницы его, а родной сестры г. Обольянинова, Марьи Хрисанфовны Симоновой, чтоб я побывал у ея дяди, который имеет до меня крайнюю надобность. Пришедши к нему и услыша о происшествии, я начал ему пенять, что он, не сказав мне, докладом своим Государю навел мне хлопоты; ибо г. Сперанский и Розенкампф подумают, что я ищу им неприятностей, и хотя он уверял меня, что сие сделано им по совести, по долгу службы и для моего счастия, но я, вышед от него, пришел к г. Сперан­скому, сказывая все то и что я не только делом, но ниже мыслию не участвовал и что с г. Философовым восемь лет не видался, и потому просил. ............