Клейнер С. Заглохшая княжеская резиденция ХVІІІ века. (Маркграфиня Вильгельмина и ея Байрейт) // Голос минувшего, 1913. - № 6. – С. 70-85.

 

 

                                  

 

 

                                 Заглохшая княжеская резиденция ХVІІІ века.

                                     

                                                           (Маркграфиня Вильгельмина и ея Байрейт).

 

    Священная римская империя не существует более; исчезло также и прежнее немецкое государство со своим королем и с имперским сеймом, а главное исчезли имперские князья, графы и маркграфы, владетельные прелаты и рыцари, и те немногия государства, которым удалось отстоять свою самостоя­тельность, не представляют уже былого могущества и не имеют прежних привилегий.

     Это разрушение не было делом всеуничтожающаго произ­вола: жизнь из этих княжеств, графств и маркграфств отлетала постепенно в течение многих десятилетий, княжеские роды в них подверглись вымиранию, а территории при­соединились к тем государствам, которыя уцелели.

     А меж тем, начиная со второй половины XVII столетия все эти князьки стали  самостоятельными государями и превратились даже к началу XVIII века в настоящих абсолютных монархов.

     Их можно сравнивать с северо-итальянскими князьями XIV и XV века и при них, как и во времена всех этих Сфорца, Медичи и Борджиа, несмотря на слабость политической власти, были достигнуты в культурном отношении такия вершины, о которых можно было только мечтать в ту эпоху. Мы находим в XVIII веке в Германии ту же пышность при­дворной жизни, то же поощрение искусств, наук и зодчества, как в Италии XIV и XV века. Мы видим также и здесь, как вместо воинскаго духа господствует лишь парад, а вместо правительственнаго  авторитета — самая  жестокая тирания.

     В XVIII веке в Германии признаком культурности счи­талось отсутствие интереса к социальным и политическим вопросам. Немецкое общество не задумывалось над внутренней

 

 

     71

разорванностью страны и не заботилось об ея политическом нестроении. Правда, попадались люди, которые скорбели по поводу тогдашних политических неурядиц. «Как может нация, — писал в XVШ в. Моser, — вносящая одно имя и говорящая на одном языке в течение несколько веков, представлять из себя загадку в государственном отношении, быть добычей соседей, предметом их насмешек, раздираемая раздорами и обезсиленная ими! Достаточно сильные, чтобы вредить себе, но безсильные, чтобы спасти себя, равнодушные к чести своего имени, недоверчивые друг к другу, немцы, — великий и вместе с тем презренный народ, счастливый лишь в возможности, но на деле достойный лишь сожаления!»

     Но если оставить в стороне политическую слабость страны, то ведь именно этому распылению государственной власти между огромным числом лиц Германия обязана была своим пышным культурным расцветом в XVIII веке. Как бы иначе могло появиться такое множество университетов, если б немецкие государи из соревнования не учреждали их в своих владениях, как бы малы они ни были. А безчисленное количе­ство дворцов и музеев, покрывших всю страну, не обязано ли оно также своим происхождением государственной системе, господствовавшей в XVIII в. в Германии?

     Немецкий историк Карл Бидерман сокрушался, что в XVIII веке лучшия силы государства, вместо того чтобы служить образцом для нации, явились объектом для ея насмешек и злорадства. Немецкая публика издавна с жадностью набрасы­вается на чтение разных скандальных хроник из жизни княжеских и дворянских родов, испытывая чувство злораднаго удовлетворения, и не было недостатка в авторах, которые с готовностью давали пищу этому любопытству. Но среди та­кого рода исторических памятников особое место занимают мемуары  маркграфини Вильгельмины, любимой сестры Фрид­риха Великаго. Ея мемуары полны картин из интимной жизни дворов немецких владетельных князей XVIII века; они представляют то, что носит название «реtitе histoire», и их особенная прелесть заключается именно в этом сплошном узоре мелких бытовых особенностей. Ни одна книга по истории куль­туры Германии в XVIII веке не может обойти молчанием резиденцию франконских князей; глава «о жизни княжеских родов в XVIII веке», не была бы полна, если б недоставало Байрейта.

     Благодаря мемуарам маркграфини Вильгельмины мы могли познакомиться с создавшейся в XVIII веке атмосферой, в

 

 

     72

которой лишь возможно было появление таких цветов, как придворная жизнь в Байрейте, как нравы в Дрездене при дворе курфюрста Саксонскаго Августа или как скандальныя похождения маркграфини Кульмбахской.

     Автор мемуаров ¹) мало известен на своей родине, так как великий брат всегда оставлял в тени свою сестру, ко­торую Вольтер называл не иначе, как «достойная сестра героя». Ея мемуары, несмотря на то, что в подлинности их никто не сомневается, после тщательнаго изучения рукописнаго оригинала и многочисленных вариантов, к нему относящихся, осуждены почти всеми немецкими историками, а их автор заклеймен прозвищем «выродка в семье Гогенцоллернов». Еще недавно историк Фриц Арнгейм заявил, что только «лишенный критическаго чутья читатель найдет интерес при чтении пикантных и неправдоподобных разсказов о придворной жизни Берлина и Байрейта», серьезный же изследователь должен отнестись безусловно отрицательно к мемуарам Вильгельмины, которую он называет «злостной клеветницей своего отца».

     Но ни автор, ни его мемуары не заслуживают такого суроваго отношения к себе. Мы имеем здесь лишь яркий пример пристрастнаго и предвзятаго отношения к голосу минувшаго, который слишком откровенно говорит о том, что хотелось бы скрыть. Ведь первое издание мемуаров, вышедшее в 1810 году, совпало как раз с моментом разгрома Пруссии Наполеоном. Автор их, «не мудрствуя лукаво», показал, что скрывалось за чисто внешним величием прусскаго могущества, и неудивительно, что мемуары, обличающие в столь критический момент темныя стороны всей господствующей системы, встречены были недружелюбно такими патриотически настроенными историками, как Шлоссер, Дройзен и Ранке.

     Но если маркграфине Вильгельмине не посчастливилось у немецких историков, которые осыпали ее упреками и обвинениями в сознательной и преднамеренной лжи и клевете, то за рубежом Германии ея мемуары нашли более благосклонную оценку, и к ней самой отнеслись с большим дружелюбием. Англичанин Карлейль явился первым защитником маркграфини; он указал на то, что ея мемуары являются ценным литературным памятником, но только предложил от­делить 25% Dichtung от заключенной в них несомненной Wahrheit. Французский историк Лависс отнесся тепло к са-

     ¹) См. ниже помещаемые отрывки из воспоминаний Вильгельмины. Ред.

 

 

     73

мой Вильгельмине; в его глазах ея образ полон привлека­тельности. «Сама не ведая этого, она открывает нам в своих мемуарах свое сердце, бедное сердце, не мягкое от природы, еще более огрубевшее, благодаря жестокости жизни... Она была высокомерна, горда, честолюбива, несмотря на то, что не хочет в этом признаться, и чувствовала в себе силы играть видную роль в мире. Она, без сомнения, могла бы стать во главе великих начинаний. Сходство с братом упорно проглядывало в ней. За исключением меланхолической грации, слез, криков и обморока, в ней не было ничего женственнаго».

     Недавно и в Германии впервые раздался голос в защиту Вильгельмины. Рихард Фестер, написавший специальную историю Эрлангенскаго университета, который, как оказывается, был основан по инициативе маркграфини Вильгельмины, находит, что в лице этой немецкой принцессы мы имеем круп­ную культурную силу. Ведь она была другом Вольтеру, удивлявшемуся  ея оригинальному, самостоятельному уму, и Воль­тер, великий насмешник,  злой язык котораго не пощадил, кажется, никого в мире, ни разу не пустил в нее ни одной из своих острых стрел. С Вольтером она вела безконечные споры о Декарте, Ньютоне, о материи и атомах, о Боге и вечности. Страстная любительница серьезнаго, научнаго чтения она составила себе великолепную библиотеку, которую принесла в дар Эрлангенскому университету и которая до сих пор там хранится. Мечтательница с разбитыми иллюзиями, неудач­ница, ожесточенная выпавшей на ея долю судьбой, она в своих мемуарах пытается  от  времени  до  времени обмануть самое себя, стремясь найти хорошия стороны в своей печально сложив­шейся  судьбе. В ея мемуарах пред нами развертываются смешныя и уродливыя картины придворной жизни в Германии в XVIII в., и, несмотря на некоторое однообразие, оне полны все-таки какого-то очарования, хотя автор нисколько не способен на идеализацию и трезво смотрит на окружающую жизнь. Маркграфиня Вильгельмина была от природы зла, и потому ея перо охотней выводило шаржи на  окружающих, но если многим лицам, нарисованным ею, недостает полнаго портретнаго сходства, все же они, несмотря на всю свою карикатурность, не лишены правды.

     Вильгельмина много вытерпела на своем веку; этим и объ­ясняется та горечь, которой полны ея мемуары, к тому же нужно не забыть, что они возникли в период второй войны Пруссии с Австрией из-за Силезии, когда Вильгельмина была забыта всеми родными, а любимый ея брат, Фридрих, был с

 

 

     74

нею в ссоре, и их ссора длилась целых 7 лет; отсюда — резкия суждения о нем во 2-ой части мемуаров, а также и те не­справедливыя обвинения, которыми вообще полны ея мемуары.

     Вильгельмина Фридерика София (таково было ея полное имя) родилась в 1709 году и была внучкой перваго прусскаго короля, Фридриха I, блестящаго покровителя наук и искусств, при котором Берлин получил прозвище «Афин на Шпрее», и дочерью суроваго деспотическаго Фридриха Вильгельма I, когда Берлин стал скорей походить на Спарту.

     Фридрих Вильгельм I, король-солдат, похожий по внешнему виду и по складу мыслей на простолюдина того времени, был невыносимо грубый, но честный работник на троне. Он бегал с палкой в руке по улицам Берлина, вторгался в дома, казармы, в школы, всюду все перестраивал, везде все переделывал на свой лад и постоянно со свойственной ему резкостью выражений говорил: «Я тверд, как булыжник на улице, я должен быть еще более твердым, потому что мои предки сделали народ праздным и ленивым». В первой части своих мемуаров Вильгельмина рисует во весь рост своего, отца, стойкаго охранителя немецких национальных особенностей.

     Со времени 30-летней войны жизнь при немецких княжеских дворах носила печать полнаго одичания, что шло об руку с общей культурной отсталостью страны. Но постепенно пробу­дилось желание влить свежую струю и помешать дальнейшему развитию воцарившагося отупения и одичания. Уже религиозныя войны реформации повлекли за собой более тесныя сношения немецких князей  с иностранными  державами. Католические князья искали союза с Испанией, а протестантские — с Англией и Францией. Постоянныя иностранныя посольства  имели, несомненно, влияние на немецких князей и их придворных. А так как Франция считалась очагом новейшей цивилизации то, в конце концов, все взоры были обращены именно к ней и в ней старались найти новые живительные элементы. И потому в XVIII веке в Германии всякий, кто хотел прослыть просвещенным человеком, видел во французском образовании путь для достижения этой цели. Но подражание французской культуре принимало в широких кругах общества уродливые формы; заимствовалась скорее одна материальная культура, а не духовная. При немецких дворах появились французские повара, камердинеры, музыканты и слуги. Немецкое высшее общество стало подражать французскому остроумничанию, холодности, безсердечности.

 

 

     75

     Всех охватила безумная жажда походить на французов, что очень удачно осмеяно в немецкой сатирической литературе конца XVIII века. Напудренные трехэтажные парики, фижмы, высоте каблуки, жеманныя манеры — все это можно было встретить, начиная с княжескаго двора и кончая глухим провинциальным домиком какого-нибудь благочестиваго пастора. Для короля польскаго и курфюрста Саксонскаго, Августа, было высшим  комплиментом, когда  его  любовница, французская балерина Дюран, говорила ему: «Vous êtes tout français Немецкие князья считали себя весьма польщенными, когда какой-нибудь самый ничтожный агент французскаго короля удостаивал своим посещением их двор, величал их «кузенами короля», расточал благосклонныя улыбки на празднестве, данном в его честь. Рейхстаг сделал даже попытку бороться с этим  навождением  Германии — французами; согласно его постановлению от 1689 года запрещались разъезды по стране агентам французскаго правительства, а также запрещалось дер­жать слуг-французов. Но все эти меры не приводили ни к чему. Изследователю общественной и семейной жизни в Германии начала XVIII века с особенной силой бросается в глаза та резкая противоположность между бытом и образом жизни и моральными воззрениями высшаго класса общества и всей осталь­ной нацией, т.-е. так называемой буржуазией и простым народом. И не только кажется, что первые возвышаются над последними, как бы отодвигая их на задний план и презирая их, но, кажется, скорей будто обе части нации принадлежат к разным национальностям: так велика пропасть между ними! Под кличкой «неблагородное» заклеймено все, что любит, чем интересуется «плебс». В XVIII веке немецкая знать придерживается французских нравов, привычек, покроя платья; она стремится получить французское воспитание и презирает все отечественное. Она как бы задалась целью как можно меньше походить на  немцев и  старалась   вытравить в себе все национальныя особенности. Высшее общество презирает немецкую науку и искусство. Правда, немецкая песня под влиянием реформационных течений стала слишком строга и печальна, но не за это одно она изгонялась из замков и дворцов: нет, их владельцы и гости находят усладу лишь в итальянских ариях и французских песнях и остротах!

     Еще в 1699 году герцогиня Орлеанская Елизавета Шарлотта, которая была по рождению немецкой принцессой ¹), писала из

      ¹) Она  была дочерью пфальцграфа Рейнскаго, Карла Людвига, и известна под кличкой Lise Lotte.

 

 

     76

Парижа к своей сестре, живущей в Германии, что завидует тому скромному образу жизни, который царит у них, той веселой непринужденности, шумной болтовне и свободному смеху, которые не исчезли еще в стенах немецких дворцов. «У нас в Версале, — пишет она, — пышныя празднества сменяются одно за другим, но во время их нужно подавлять даже легкую улыбку и нужно быть чопорной».

     Но через несколько лет ей приходится с печалью отметить тот факт, что в Германии стали происходить какия-то дикия вещи: «кажется будто немцы перестали быть немцами, и вся жизнь у вас изменилась до неузнаваемости». При зареве пожаров, учиненных войсками Людовика XIV, когда опустошенныя поля еще зияли своей чернотой, несмотря на рост национальной культуры, несмотря на наступившую уже в самой Франции реакцию против господствовавшей разнузданности, немецкие князьки творили подчас гибельную политику, подтачивающую народное благосостояние. Мы видим, как растут государственные налоги только для того, чтобы получить возможность соперничать в пышности двора с другими князьями, а главное подражать роскоши Людовика XIV. Всех охватила страсть строить дворцы, которые должны были походить на дворцы короля солнца. По мановению княжеской руки вырастали порой роскошные дворцы, как Нимфенбург в Мюнхене или Эрмитаж в Байрейте (после реставрации, произведенной в нем Вильгельминой). Но не все князья располагали необходимыми для этого огромными средствами, и потому нередко вырастали постройки, фальшивый блеск и   убожество вкуса  которых представляли  жалкую  пародию  на  истинное  величие  Версаля, Марли и Трианона.          

     Лишь Пруссия при  Фридрихе  Вильгельме I представляла исключение в этом отношении. Как непохож образ жизни этого короля на нарисованную выше картину! Отец Вильгельмины отменил французско-испанско-итальянский этикет, царивший при дворе его отца, Фридриха I; вместо прежней роскоши богатства он предпочитал скромную, уединенную жизнь в Потсдаме или в далеком от столицы дворце Вустергаузене, похожем скорей на разбойничье гнездо. Он говорил в домашнем кругу и при приемах  немецких и   иностранных послов по-немецки. Он носил такую же одежду, как и немецкий бюргер, чем способствовал поднятию самосознания в приниженном третьем сословии. Маркграфиня Вильгельмина описывает очень картинно времяпрепровождение при дворе ея отца.  «Этот  человек  считал  грехом  все  удовольствия

 

 

     77

даже музыку и охоту; он приказывал говорить только о слове Божием и запрещал всякие посторонние разговоры за столом. Но говорил лишь он один, а все остальные должны были слушать его, словно он был оракул. Всегда после обеда ко­роль читал нам проповедь; его камердинер пел духовную песню, а мы все должны были подтягивать. На моего брата Фрид­риха и на меня находил иногда такой припадок смеха, что мы решительно не могли сдержать его. Над нами разражался тогда целый гром проклятий, и мы должны были выслушивать их, как кающиеся грешники. Одним словом, мы жили точно в монастыре траппистов».

     Никто, кроме Вильгельмины, не сопоставил так ярко и рельефно аскетическую суровость прусскаго короля и мораль­ное вырождение других немецких властелинов XVIII века. Особенно яркое воплощение нашел весь господствующий дух эпохи при дворе короля польскаго и курфюрста Саксонскаго, Августа. Он превзошел по своей расточительности и развра­щенности многих других коронованных современников и по своей разнузданности и разврату походил скорей на азиатскаго деспота.

     Мать Вильгельмины, не умная от природы, но чрезвычайно честолюбивая женщина, мечтала дать своим детям, в осо­бенности двум старшим, Вильгельмине и Фридриху, хорошее образование. Но она на каждом шагу встречала упорное сопротивление в лице короля. По его мнению, единственно достойныя занятия для мужчин были военныя упражнения, а для женщин — заботы о хозяйстве и рукодельи. Он был убежденным противником просвещения (именно по его приказу был изгнан из Галле философ Вольф). В развитии военнаго дела он видел единственный залог успеха своей страны. Любопытно, с каким чисто военным масштабом он подходил к людям. Так, Лейбница он называл не иначе, как «никуда негодный человек, который не способен даже стоять на часах». Отсюда понятно, что королеве не без борьбы удалось дать детям хо­рошее образование. «У меня была маленькая  библиотека, — пишет Вильгельмина в своих мемуарах, — которую я прятала частью под подушкой, частью под столом, так как король ненавидел науки и хотел, чтобы я занималась исключительно рукодельем и хозяйством. Если б он увидел меня за чтением или письмом, то, наверно, поколотил меня, и таким образом я причинила бы много безпокойства моей матери, ко­торая в противоположность отцу, очень заботилась о развитии моего ума». И, действительно, королеве удалось настоять  на

 

 

     78

своем: Вильгельмина к 10 годам закончила весь курс элемен­тарной школы и начала проходить географию, всеобщую историю и историю церкви. Среди манускриптов, хранящихся в библиотеке Эрлангенскаго университета, сохранился письменный ответ, написанный рукой Вильгельмины, где она в 12 лет на память перечислила всех римских императоров и дала краткую историю царствования каждаго из них.

     По обычаю того времени первыми учителями Вильгельмины и Фридриха были французы. В XVIII веке французский язык получил широкое распространение в Германии, и образованные немцы не стыдились, что, владея в совершенстве французским языком, они совсем не знали немецкаго языка. В этом отношении Вильгельмина и Фридрих не отставали от других. Мемуары Вильгельмины написаны на изысканном французском языке, которым она владела на ряду с английским лучше, чем немецким. Фридрих Вильгельм ненавидел француз­скую образованность; он ругал сына за то, что тот читает только французския книги. Он не терпел своих старших детей за весь их внешний облик, который делал их похо­жими скорей на иностранцев, чем на немцев. Его приводил чуть ли не в бешенство тот аir dе mаrquis, которым отличался наследник прусскаго престола, и он не переносил маленькую Вильгельмину, одетую, словно взрослая, в нарядное придвор­ное платье. (См. прил. портрет).

     Жизнь в королевском доме была невыносимо тяжела, благодаря суровому деспотическому характеру отца и постоянным раздорам, происходящим между ним и королевой. Про скупость короля разсказывали настоящия легенды. Чтобы сократить расходы, он стал сам заведывать хозяйством и держал семью и двор чуть ли не впроголодь. Но зато он с чувством большого удовлетворения говорил, что ни разу не заключил займа, и хвастал, что оставит сыну в наследство прекрасно обученную армию и 87 миллионов талеров, а не одни долги, как это сделал его отец. В его армии особенно выделяется его любимый полк из солдат-исполинов, на вер­бовку которых столь скупой король не жалел средств.

     Тяготясь жизнью в доме отца, Вильгельмина рано стала вни­мательно прислушиваться к разным брачным проектам, которые велись в ея присутствии уже тогда, когда ей было не более 11 лет. Ея мать ¹) мечтала об английской короне для дочери и с этой целью энергично старалась осуществить двойной

     ¹) Она была дочерью Георга I, герцога гановерскаго и короля английскаго.

 

 

     79

английский брачный проект, согласно которому Вильгельмина должна была выйти замуж за принца Уэльскаго, Фридриха Людовика, а ея брат Фридрих должен был жениться на английской принцессе Амалии Софии. Наряду с этим существовал еще и австрийский проект, по которому в жены Фридриха прочили брауншвейгскую принцессу Елизавету Христину, пле­мянницу австрийской императрицы, Марии Терезии. Благодаря энергичному  выступлению в пользу этого проекта прусскаго генерал-министра Грумкова, подкупленнаго австрийскими день­гами, он и осуществился. После крушения честолюбивых замыслов матери, Вильгельмина, по настоянию своего отца, должна была выйти замуж за маркграфа Байрейтскаго, Фрид­риха. Так Фридриху Вильгельму скорей улыбался союз с любимым немецким князем, чем с Англией. Это более соответствовало его планам территориальной политики. Но сама Вильгельмина и Фридрих были убеждены, что ей не пришлось бы стать маркграфиней  Байрейтской,  если  б не произошел как раз в то время знаменитый побег Фридриха. Наследник прусскаго престола задумал дерзкое предприятие: он решил бежать из Германии, так как не мог более переносить жестокое обращение отца. Вильгельмина описала очень подробно этот побег. Фридрих был пойман вместе со своим сообщником, лейтенантом Каттоном; обоих предали военному суду. Король подозревал, что Вильгельмина, связанная узами дружбы с любимым братом, знала и способствовала его побегу. Во время процесса над Фридрихом ее держали взаперти. Король послал к ней своих генералов, которые заявили от его имени, что ей дадут свободу, если она согласится выйти замуж за маркграфа Байрейтскаго, Фридриха, и что от ея согласия зависит облегчение участи брата. Впоследствии Фридрих говорил, что только из-за него Вильгельмина не стала английской королевой (хотя в действительности, если бы она даже и вышла замуж за Фридриха Людовика, принца Уэльскаго, она все ж не сделалась ею, так как принц рано умер, не достигнув престола). Вильгельмина не заставила себя долго уговаривать, так как вообще решила  выйти замуж,  как можно скорей, чтобы хоть даже путем ненавистнаго замужества из­бавиться от гнета родительскаго дома. Ея пылкой голове ри­совался блестящий двор, во главе котораго она станет в роли покровительницы наук и искусств, окруженная философами, поэтами и художниками. Правда, ея мечтания сбылись, но не сейчас, а лишь много времени спустя, когда умер старый маркграф, отец ея мужа.

 

 

     80

     Кто же был муж Вильгельмины, маркграф Фридрих Байрейтский?

     В XVIII веке Германия представляла аггрегат отдельных владетельных княжеств, охваченных стремлением к поли­тическому партикуляризму. На западе, а главным образом на юго-западе Германии (в Швабии, на верхнем Рейне и в Франконии) и севернее в Вестфальском округе на ряду с большими княжескими территориями и среди более крупных владений имперских рыцарей, городов в и аббатств было разсеяно мно­жество самостоятельных владений, площадь которых имела иногда не более нескольких квадратных миль или представляла, как, напр., Burggrafentum Rheineck, один замок, двенадцать бедных подданных, одного еврея и пару дворов и мельниц. Но все правители этих многочисленных владений, — как бы они ни назывались (королями, герцогами, маркграфами или просто князьями), — разыгрывали в XVIII веке абсолютных монархов, называли себя помазанниками Божиими и писали про себя «мы Божией милостью» (Wir von Gottes Namen). И вот владетелем одной из таких территорий, расположенной в Франконии, и был маркграф Фридрих.

     Его резиденция, Байрейт, подверглась многим превратностям судьбы. Основанная в незапамятныя времена боями (одним из гальских племен), лишь с 1603 года столица самостоятельнаго маркграфства, она стала впоследствии во время Наполеоновских войн французской провинцией, но уже  с 1810 года окончательно отошла к Баварии, потеряв свою былую самостоятельность, закрепленную Вестфальским миром.

     Именно из условий этого мира, завершившаго тридцатилетнюю войну, вытекали те сепаратистския тенденции немецких князей, которыя повлияли на разделение Германии на массу самостоятельных владений, на обособление князей от подданных, на отчуждение от прежних обычаев и на подпадение влиянию Запада. В этом новом строе возникло понятие неограниченной власти монарха вместо прежних феодальных отношений Немецкое рыцарство было разгромлено еще во время реформационных бурь, но окончательно его политическая роль прекратилась после 30-ти летней войны. Оно начало стремиться занимать места при дворе какого-нибудь князя, и взамен свободолюбивых феодалов появилась придворная и бюрократическая знать. Тридцатилетняя война подорвала в конец благосостояние страны и расцвет промышленности, предприимчивость на­рода была подавлена, и вот, благодаря всем этим причинам немецким князьям легко удалось утвердить соблазнительную

 

 

     81

систему единодержавия, которая была взвинчена особенно сильно в XVIII столетии. И вот у Фридриха Вильгельма мы находим типичное представление о власти, господствующее в ту эпоху; он неоднократно повторял: «Мы можем делать все, что нам угодно, ибо мы — король».

     Управление страны меньше всего интересовало немецких князьков XVIII века; они сваливали все дела на чиновников. Известно, например, что дела маркграфства Байрейтскаго были до того запущены, что Фридрих Вильгельм I из родственных побуждений вмешался в них и послал своего чиновника, чтобы тот хоть кое-как привел их в порядок. Эти мелкодержавные князья считали главной целью лишь поддержку «престижа» своего трона и для достижения ея нисколько не счи­тались с тем, может ли их страна дать средства к такой разорительной политике.

     Так было и в Байрейте. Маркграф Георг Вильгельм, предшественник тестя Вильгельмины, завел при своем дворе безумную роскошь; он приглашал певцов и артистов, устраивал шумные праздники, оперныя представления и блестящие карнавалы. У него не было наследника по прямой линии, и потому после его смерти вступил на престол его дядя, Георг Фрид­рих, тесть Вильгельмины. Так как страна была сильно разорена, и он не мог ни содержать свой двор, ни даже прокор­мить свою многочисленную семью на те скудные доходы, ко­торые получал, он заключил с прусским королем Фридрихом I договор, по которому переуступил ему свои суверен­ныя права на маркграфство Байрейтское; сам же он поселился в качестве простого дворянина в Веферлинге. Своим детям он не дал придворнаго воспитания; что касается образования, то оно у них сильно хромало. Старший сын маркграфа, будущий муж Вильгельмины, был малообразованный человек; от безделья он предавался пьянству, играм и разным излишествам. В виду того, что Фридрих Вильгельм I сократил на треть обещанную его отцом сумму, Георг Фридрих в один прекрасный день решил тайно покинуть Веферлинг и объехать дворы немецких князей, чтобы расположить их на свою сторону. При поддержке императора и князей ему, действительно, удалось добиться того, что договор был признан недействительным, и что его возстановили в правах на Байрейт. Он терпеть не мог шумной придворной жизни и потому, когда поселился в Байрейте, разогнал всех певцов и артистов, которых привлек туда его предшественник, дал отставку лишним солдатам и составил себе довольно

 

 

      82

крупное состояние путем экономной финансовой политики. Но из-за своей невероятнейшей скупости он скрывал от всех истинное состояние своей казны и притворялся бедняком. Его старший сын Фридрих, как уже я выше упомянула, же­нился на дочери прусскаго короля, Вильгельмине, и поселился с молодой женой во дворце у отца. Жизнь Вильгельмины сложилась здесь очень печально, благодаря скупости и тяжелому характеру тестя. Хотя она сильно полюбила своего мужа, все же ея супружеская жизнь была несчастна, так как  Фридрих изменял ей с фрейлиной ея двора, mllе Марвиц, и ей была известна вся правда про их отношения. Дворец стараго марк­графа походил скорей на дом обедневшаго захолустнаго помещика. Он вообще жалел денег на поддержку своих дворцов; они сильно обветшали и приняли чрезвычайно жалкий вид, так что от былого их великолепия остались лишь жалкие следы. Придворные маркграфа и представители местной знати были грубы и невежественны. Главными темами их разговоров служили лошади и хозяйство, и с ними ни о чем другом нельзя было говорить. Вильгельмина едко заметила однажды в письме к Вольтеру, что беседы при дворе в Байрейте напоминают ей китайскую музыку, где есть ряд длинных пауз, после которых вдруг раздаются звуки, лишенные всякой гармоничности. Среди придворных царило безпробудное пьянство; старый маркграф задавал в этом отношении главный тон. Муж Вильгельмины признавал лишь одно занятие, а именно охоту; и он был страстным охотником. Это была дорого стоющая забава, ложащаяся тяжелым бременем на население. Ведь кроме специальных поборов на княжескую охоту деньгами и натурой, поселяне терпели еще огромные убытки оттого, что кавалькады охотников гонялись за зверем по засеянным или неубранным еще полям ¹).

     Так тянулась жизнь Вильгельмины среди одичавшаго байрейтскаго общества и мало внимательнаго к ней мужа, проводившаго целые дни в охоте. Но когда умер старый маркграф, Вильгельмине удалось не только вернуть Байрейту его прежний блеск, но даже поставить его на такую недосягаемую для других княжеств высоту, что слава о нем гремела далеко за пределами Германии; муж во всем был только ея послушным орудием. Чтобы сделать ей удовольствие, он увеличил штат ея придворных, которые опять шумной толпой стали тесниться

     ¹) В те времена, благодаря усиленному разведению зверей специально для княжеских охот, территория иного княжества походила на какой-то зоологический сад.

 

 

    83

в залах дворца. Опять были приглашены артисты, певцы и музыканты. Вильгельмина была страстной любительницей театральных зрелищ и сама охотно выступала в любительских спектаклях. Так однажды в закрытом придворном театре был поставлен «Баязет» Расина; Вильгельмина играла Рок­сану, а ея партнером был никто иной, как сам Вольтер, взявшийся исполнить роль Акомата. Для оперных представлений в Байрейте были приглашены итальянские певцы и музыканты. Вильгельмина переделала для либретто «Семирамиду» Вольтера; ей принадлежать еще два других либретто: «L'huоmо» и «Аmаlthеа». Первое представляет аллегорическое стихотворение, где свет и тьма, разум и страсть, окруженные сонмами добрых и злых гениев, борются меж собой за обладание парой людей. Любопытно предисловие, написанное Вильгельминой к этому либретто; в нем она просит обратить внимание на то, что в жизни не всегда все так благополучно кончается, как в театре. Вольтер находил, что двор Вильгельмины похож на средневековый замок с его прекрасной владетельницей, окру­женной поклонниками, сражающимися в честь ея на турнирах. В Байрейте вокруг его повелительницы собирается по временам блестящее общество, но взамен воинственных поединков там ведутся словесные турниры, из которых она нередко выходит победительницей.

     Благодаря маркграфине Вильгельмине, Байрейт стал одной из самых красивых резиденций своего времени. По ея приказу были сняты старыя крепостныя стены, засыпаны наполненные грязной водой рвы, и всюду разбиты цветущие сады. Город украсился многими новыми постройками, был выстроен и новый дворец. Для того, чтобы добыть средства на эти предприя­тия, стоющия много денег, была введена на всех без исключения поголовная подать; даже духовенство и знать не были осво­бождены от нея. Заново перестроили также и загородные замки; их уставили новой мебелью и увешали дорогими картинами. Больше всех Вильгельмина любила свой дворец Эрмитаж ¹). Здесь ее окружало маленькое общество избранных лиц; они часто играли там в игру, которая была совсем в духе века франкмасонов и иллюминатов: все гости передевались в отшельников и отшельниц, а хозяева — в аббата и аббатиссу и называли друг друга братьями и сестрами.

     ¹) Ниже будет дано подробное описание его, сделанное самой Вильгельминой. В настоящее время Эрмитаж открыть для доступа публики в определенные дни и за плату; в нем много уцелело, хотя время и люди мало щадили его.

 

 

     84

     По описанию Вильгельмины байрейтское общество было невежественно и мало культурно; но, мало-по-малу, и в его среду начало проникать знание и хорошие нравы. Чтобы способствовать распространению просвещения, Вильгельмина учредила в Эрлангене университет, а в Байрейте — академию наук и искусств, и поэтому не без основания именно ей приписывают смягчение нравов и рост культурности в стране. Она всегда стремилась привлечь к своему двору интересных людей; по обычаю того времени она мечтала об интимных выходцах из Франции; и ей это удалось лишь за год до смерти, когда в Байрейте временно поселились маркиз Адемар и Людвиг Александр Мирабо, дядя знаменитаго французскаго трибуна. Вольтер, с которым она была в дружбе, часто посещал ее, сопровождая ея брата, Фридриха. Не задолго до смерти ей уда­лось осуществить мечту, которую она издавна лелеяла: она по­бывала в Италии и привезла оттуда много ценных в художественном отношении вещей.

     В Байрейте велась шумная и безпечная жизнь; праздне­ства сменяли один другой; все только и думали, как бы раз­влечься. В садах устраивали праздники в честь Венеры, в лесах бывали шествия в честь Дианы, а в долинах и на горах происходили сатурналии; вблизи же рек и озер велись хороводы нимф. Весь двор, маркграф и маркграфиня переодевались то пастухами и пастушками, то богами и богинями; иногда часть превращалась в сарацин, а остальные в рыца­рей и благородных средневековых дам. Не было пощады лесам, если для устройства какой-нибудь потехи понадобилась такая огромная свободная площадь, какой не имелось в данном месте. Как остаток старины процветала также и следующая забава: маркграф и маркграфиня изображали трактир­щика и его жену, остальные же участники этой игры переодевались в ремесленников всех возможных цехов; во время игры все декламировали стихи на немецком языки или пели немецкия песни, полныя грубых шуток и двусмысленностей в духе настоящаго немецкаго юмора. Такия забавы назывались Wirtschaften и были ближе немцам, чем все «итальянския ночи», «вакханалии» и «сатурналии». Маркграф Фридрих за всеми этими развлечениями не имел времени для занятия го­сударственными делами. Кроме того, он любил ездить в гости к соседним князьям или же посещать ярмарки в Лейпциге и Франкфурте — излюбленныя места встречи аристократов в то время.

     Здоровье его жены было всегда слабо; но за последние годы

 

 

     85

оно еще ухудшилось, и Вильгельмины не стало; она умерла в 1758 году. Фридрих вступил в 1760 г. вторично в брак с принцессой Софией Каролиной Марией-Брауншвейгской. Она была страшно капризна, и ей не нравился ни один из дворцов маркграфа, даже Эрмитаж, и потому ему пришлось купить для нея несколько других замков. Но не долго прожил он со своей молодой женой: он умер в 1763 г., и его похоронили в Байрейте рядом с Вильгельминой.

     После смерти маркграфа Фридриха не осталось прямых, мужских наследников; поэтому престол перешел к его дяде, Фридриху Христиану, которому пришлось испытать на себе все последствия разорительнаго хозяйничанья своего пред­шественника. Но он скоро умер, также не оставив наследника, отчего Байрейт после его смерти в 1769 году перешел под протекторат Пруссии; фактическим же руководителем управления в стране назначен был маркграф Ансбахский. Но уже в 1810 году Байрейт окончательно отошел к Баварии и поныне входит в состав этого королевства. Он пре­вратился в тихий провинциальный городок, и таким он был вплоть до 1875 года. Ибо полузабытый Байрейт вновь ста­новится центром, куда обращены взоры чуть ли не всего мира, когда король Людовик II баварский основал там в 1875 г. театр — храм для Вигнеровских опер. И теперь со всех сторон стекаются тысячи людей туда, где в наиболее чистом виде сохранились и сохраняются все заветы великаго творца «Кольца Нибелунгов». И город, некогда знаменитый, как «Байрейт Вильгельмины» вновь становится известным, но уже как «Байрейт Вагнера».

                                                                                                                                                           С. Клейнер