Записка, найденная в бумагах покойнаго купца С-ва // Пермский сборник. - Кн. 2. - М., 1860. - Прилож. - С. XXVII-XXX.

 

 

 

Записка, найденная в бумагах покойнаго купца С-ва 1).

 

 

Отец мой, Емельян Меркурьев С-в, был купцом в городе Соликамске, имел кожевенный и мыловаренный заводы, также имел выделку краски лазори, входил в подряды и

1) Предлагаемая вниманию читателей Пермскаго Сборника записка найдена в делах, оставшихся после смерти пермскаго купца С-ва. Она писана им собственноручно, на двух листах писчей бумаги. Существовало-ли продолжение этих мемуаров и когда они писаны — неизвестно; но и то, что сохранилось нам кажется довольно интересным, по тем подробностям, которыя характеризуют образ воспитания и нравы общества в Пермском крае, в конце прошлаго в начале текущего столетия. Ред.


 

 

 

XVIII

поставки. Однажды он принял в товарищество верхотурскаго купца Григорья Мелькова, обязавшись поставить из казенных банковских заводов железа изрядное количество, водяным путем, в С. Петербург. От этой поставки, в которой распорядителем был Мельков, они понесли огромные убытки; Мельков, желая от них избавиться, сделал начёт на моего отца, предъявил иск судебным порядком, и тем раззорил его. Не могши перенести своего несчастия, отец мой занемог и умер в начале 1789 г., оставя меня 9лет.

На пятом году моего возраста, меня отдали в выучку семидесятилетней деве, пономарской дочери Александре Ивановне; я у ней обучался азбуке с полгода, но сделался болен и учение мое кончилось. На седьмом году меня отдали в школу, где нас обучалось до 120 человек. Учитель у нас был один (из духовных, перешедший в светские), Дмитрий Петрович Попов, кончивший курс учения в Вятской семинарии — человек усердный и строгий. В то время получал он жалованья 150 руб.; но как был обременен огромным семейством, то и не доставало ему онаго, и потому исправлял он должность сторожа, за кою от думы получал 30 руб. в год. Учился я порядочно следующему: читать, писать арифметике. Времена были не те, что нынче, — все было просто и не так нежно как теперь. У учителя нашего была медная указка, коею он бил ослушников и лентяев по головам; в том числе и мне доставалось: как хватит по голове, то искры посыплются, и голову в кровь раскроит. Столь же часто ставили нас на горох, на колени, на несколько часов. Был у нас один ученик, с которым не мог учитель наш способиться: и глуп, и туп и дерзок. Надо его было выгнать из училища, то его высекли нещадно, поставили у ворот, надевши на него рогожу изорванную, и трое суток должны были товарищи, проходя мимо него, плевать и харкать (на него). Учитель наш был страстен (к) италиянскому церковному пенью, то и составил из учеников своих хор певчих, где и я пел альта перваго, а сам он занимал (обязанность) регента и пел октаву баса, и всякий праздник нам приказано быть в церкви, на крылосе. Иногда утешал нас, отпущая весною прогуляться по реке Усолке, в лодке, — певали канты, а сам учитель, стоя на берегу, поверял голоса нашего пения. И cиe счастливое мое время прекратилось (co) смертию моего отца. Так как матери моей Федоре Григорьевне не было чем (меня) воспитывать, то после смерти (моего отца) на девитилетнем возрасте, в 1798 году, оставя школьную скамью, пошел (я) тож (на) соликамскому купцу Ивану Братчикову. Взял (он) меня на Ирбитскую ярмарку, где он и производил торговлю пушным товаром, собираемым из первых рук, (от) звероловцев. Продавалась у него также в лавке медная посуда, изделия своего народа (?) и точилы печерския. Помещалась (лавка) в гостином дворе деревян-


 

 

 

XXIX

ном, полуразвалившемся.  Ярмарка хотя начиналась с 15 Февраля,   но   морозы   в  то  время были  довольно чувствительные,  так что около 25 градусов.  Из числа партии точил, продали  одно  крестьянину,   с тем,  чтобы  для веретна,  на коем оно должно вертеться, пробить четыреугольную на сквозь диру. Исполняя хозяина приказание, пробивавши диру на камне, — от морозу точило раскололось, и хозяин мой тем был чрезвычайно огорчен, — принял за то, якобы я нарочито (т. е. нарочно) это сделал, и бил меня так безчеловечно, что изо рта и из носу шла кровь.   Увезли (меня)  на квартиру и я с неделю был болен, и к окончанию ярмарки выздоровел. Когда я приехал в свой город — мать моя, желая иметь в содержании  себя и меня помощь, отдала (меня) писать  в уездный суд,  где я пробыл месяцев десять. Между тем временем, зять наш,  Яков Любимов,  приезжая  с сестрою  в Соликамск, убедил мать мою, что он возмет на свое попечение устроит мое воспитание. И так, (мать моя) благословила меня и отпустила.   По возвращении зятя в дом свой,   проживавши он   тогда  в   селе  Верхних  Муллах   княгини  Шаховской, от города Перми в девяти верстах,   и покуда   желая поместить меня в Пермское училище для обучения преподаваемых там наук,—чтоб я не забыл чистописание, испросил у членов Верхнемуллинскаго правления позволение заниматься (мне) в оном перепискою. Это продолжалось не более двух  месяцев, и зять мой поместил меня  в Пермское главное училище,   в науку,   отдав   на   всем  содержании   тогда   бывшему старшему учителю, коллежскому советнику Никите Савичу Попову, 1) у котораго я и жил, ходя в учебные часы в класс, начавши с 1799 года. Хозяйка учителя моего — женщина слабая, придерживаясь   чарочки,   частовременно   посылала  меня за покупкою наливочки,   во   время  откупа   купца Ласкина,   который был   в сем   случае  большой   хозяин,   делал   напитки   сии превосходно и откуп шел счастливо. По скупости его (т. е. Попова),   я воспитан был не как пансионер, а как слуга, не имея порядочнаго стола,   а с работником  и работницею, то и жил в избе.   Жила   у них (т. е. у Поповых)  племянница их, а как ее звали — не припомню, — служила вместо горничной   девушки   имея праздничное   платье   набивнаго холста, около, в тогдашнее время, семи копеек за аршин. Во время праздника Пасхи,   подавая на стол кушанье, шла обратно в кухню с тарелками, а я лежал на голбце,   т. е.   на западне спуска в подполье, и, думая, что идет учительша, поспешно встал на ноги,   но задел как-то тарелки,   оне  выпали   из рук девушки и расшиблись,  и я за то подпал жестокому наказанию. Учитель мой, схватя (меня) за волосы, бил и пинками столько, сколько его силы стало — окровавил меня и проломил мне голову,   не принимая   никаких оправданий.   Вот,   и

 

1) Автору Хозяйственнаго описания Пермской гу6ернии. Ред.


 

 

 

XXX

последняя ноя ученость кончилась, продолжавшись около семи месяцев: по принесенной мною жалобе, зять меня взял оттуда (т. е. из училища), и как он занимался большею частию доставкою китайских товаров от разных кладчиков, взял меня с собою на Макарьевскую ярмарку, обещая отдать в Москву, для обучения торговым делам. Любил я мать свою горячо, писал к ней: матушка! отпусти меня в Москву! я слыхал, что там такое богатство: и на церквах-то золотыя маковки... На что слезное пишет письмо и благословляет на добрыя дела —служить верно, усердно: „не тебя посылают, а ты беги и скорее исполни... На дорогу дала мне матушка семь рублей, да бабушка три рубля. С этими деньгами отправился (я) с зятем на судах, к Макарью, и был отдельно управителем на судах. Тогда мне было 12 лет. Прибывши благополучно (с) судном на пристань сибирскую, бывшую тогда на Песках, против села Исад, выгрузили на берег товары и здали их хозяевам оных. Как зять мой, имел хорошую репутацию, то скоро приискал мне и хозяина — московскаго купца, Андрея Семеновича Ше...това1), В то время кончалась ярмарка 25 июля. Переправивши они (т. е. новый хозяин) свой экипаж через Волгу, остановились на лугу села Лыскова. а сами приехали на судно зятя моего, дабы взять меня с собою. Он (т. е. зять) угостил их пельменями при чем было и пито всякой всячины, при гласе песенников и при громе пушек, находившихся на судне для обороны в пути — следовании от разойников2). Пробыли на судне гости и мой новый хозяин часов пять; отправил их мой зять в косной, раскрашенной лодке, с песенниками, и меня с ними.

Перехавши за Волгу, вышли на берег,   к повозкам....          

 

 

Здесь,  к сожалению, кончается лист,   а продолжения записок не найдено.

 

 

1)Кажется, Шестова.

2) (Примечание автора записки). Разбойники не редко нападали и грабили, а если оплошают судохозяева обороною, то взошедши разбойники на судно — первое слово их всегда было: «сарынь на кичку!» — и ни один из рабочих не смей пошевелиться, ложась лицем в пол; а тут хозяина в пытку и жгут на венике, приговаривая: «давай деньги!... где спрятал,?»... и буди не отдаст все, что имеет — убьют и тем удовольствуясь, уезжают, и суда нигде на них нет.