Зотов В. Сказания иноземцев о России XVIII столетия. Кавалер д’Эон и его пребывание в Петербурге // Русская старина, 1874. – Т. 10. - № 8. – С. 743-771; Т. 11. - № 12. - С. 740-745. – сетевая версия И. Ремизова, 2007.

 

 

                                           СКАЗАНИЯ ИНОЗЕМЦЕВ О РОССИИ ХVIII СТОЛЕТИЯ.

                                                      Кавалер д'Эон и его пребывание в Петербурге.

 

      История восемнадцатаго столетия, особенно во второй половине его, богата не только событиями, имевшими огромное значение для всего человечества, но и передовыми, замечательными личностями, принимавшими участие в этих событиях, то как явные, главные двигатели их, то как закулисные деятели, направлявшие к известной цели дипломатическия интриги. Между этими корифеями, влиявшими на историческия события, вращалось не мало второстепенных лиц, не имевших прямого влияния на ход дел, но, тем не менее, игравших видную роль в политической комедии своего века.

     К числу таких лиц, безспорно даровитых и замечательных, принадлежит и кавалер д'Эон, тайный дипломатический агент французскаго двора в Петербурге и Лондоне. Уже одно, довольно про­должительное пребывание его в нашей столице и сношения с нашим двором, заставляют обратить на него внимание; но судьба его до того любопытна и загадочна, что он сделался, в иностранной литературе, предметом продолжительных и многочисленных изследований; о нем написано много томов; современные ему соста­вители „мемуаров" и хроникеры последующей эпохи посвящают ему целыя главы в своих записках. Странную, загадочную жизнь его разсказывают английские и немецкие историки, не говоря уже о его соотечественниках — французах.

     В интересе, возбужденном этою личностью, принадлежащею все-таки к авантюристам, которыми так богат ХVIII-й век, более всего участвовало, конечно, обстоятельство, до сих пор еще не вполне разъясненное, и, действительно, весьма странное, именно то, что д'Эон почти пол-жизни своей ходил в женском платье и счи­тался женщиною. Двойственная роль, играемая этим лицом, без со-

 

     744

мнения, обратила на него общее внимание гораздо более своею таин­ственностью и отчасти скандалезностью положения, чем его значением и заслугами, которыя, однако, были немаловажны; но эта же двойственность породила такое множество нелепых и преувеличенных разсказов о кавалере д'Эоне, что в них не всегда легко отличить правду от вымысла. А знать правду все-таки любопытно, и нам, русским, легче дойти до нея, разобрав беспристрастно и кри­тически все, что писали о нем французы, — большие охотники возво­дить на пьедестал каждаго из своих соотечественников и укра­шать его всевозможными доблестями. Поэтому мы сочли неизлишним разсказать, во всяком случае, интересную жизнь этого искателя приключений, очистив ее от всех преувеличений и прикрас, обратив преимущественно внимание на его сношения с Россией, куда, в эту эпоху, стремились все авантюристы, искавшие денег, карьеры и „случая". Пребывание при петербургском дворе таких личностей, как д'Эон, Казанова, Калиостро, граф Сен-Жермен, представляет явление, характеризующее ту эпоху и дух того времени, и историческая хроника не может умолчать о них, так как они представлять одну из сторон общественной жизни ХVIII века, рисуют нравы и направление его. Не приписывая особаго значения герою нашего очерка, мы думаем, однакоже, что характеристика его, очищенная от всего скандальнаго и присочиненнаго как самим д'Эоном, так и его панегиристами, или черезчур доверчивыми хроникерами, будет не безполезна, объяснив нам, между прочим, дипломатическия отношения версальскаго кабинета к пе­тербургскому двору, в эпоху довольно важную в нашей истории — в конце царствования Елисаветы Петровны. На этих отношениях мы остановимся преимущественно, разсказав, в сжатом виде, всю предъидущую и последующую жизнь д'Эона, знакомство с которой необходимо для полноты картины эпохи, в которой жил и действовал этот даровитый и замечательный авантюрист.

     О д'Эоне, как мы уже сказали, писано очень много, но и сам он писал не мало; при этом между его произведениями есть такия, которыя служат оправдательными или объяснительными документами важнейших событий его жизни. Из этой массы разнородных материалов выдаются, впрочем, немногие, бросающие верный и яркий свет на эту личность. Кроме записок, современных д'Эону и принадлежащих Башомону, г-же де-Кампан, Гримму и др.; еще при жизни д'Эона вышли о нем записки де-ла-Фортель Пейро-де-Боссоля (de la Fortelle-Peyraud de Beaussol): ,,Vie militaire, politique et privée de demoiselle d'Eon de Beaumont, écuyer, chevalier, ci-devant docteur

 

     745

en droit. avocat, censeur royal, envoyé en Russie etc. 1779, Paris) и Гоффа (Merkwürdiges Leben des ehemalihen Ritter's von Eon, von G. H. Hoff. Франкфурт и Лейпциг, 1780 г.). Еще прежде появи­лись в печати отдельные документы и сборники, относящиеся к дипломатической карьере д'Эона; замечательны из них следующие: „Lettres, mémoires et negociations particulières du chevalier d'Eon avec M. M. les ducs de Praslin, de Nivernois, de Sainte-Foy et Regnier de Guerchy (Лондон и Гага, 1764 г., 3 ч.); Pièces, relatives aux lettres du chevalier d'Eon, examen de lettres, mémoires etc. (Лондон, 1764 г. и продолжение этого же сборника 1765 г.: Pièces , authentiques pour servir au proces criminel intenté au tribunal du roi d'Angleterre par le chevalier d'Eon cоntre Cl. Regnier, comte de Guerchy, Берлин, 1765 r.); Réponse de M-lle d'Eon à M. de Beaumarchais (Рим, 1778 r.); Pieces relatives au démêlé entre M-lle d'Eon et M. Caron de Beaumarchais (1778). Но все эти источники не объясняли главнаго вопроса о поле д'Эона, разрешившагося только после его смерти. Прошло, однако, еще четверть столетия, пока все сомнения были окончательно разъяснены. В 1836 г. вышли „Записки кавалера д'Эона, обнародованныя в первый раз на основании бумаг, доставленных его семейством, и оффициальных документов, храня­щихся в министерстве иностранных дел". Составитель этих „Записок" был молодой французский писатель Теодор-Фредерик Гальярде (род. 1805 г.), сделавшийся известным, в 1832 году, своим процессом с Александром Дюма, присвоившим себе его драму „Нельская башня". „Записки" эти имели такой успех, что в том же году вышли вторым изданием (последнее появилось в 1866 году). К сожалению, Гальярде, хотя и принадлежит к числу добросовестных и серьезных писателей (он долго жил в Аме­рике и основал там газету „Соurrier des Еtаts-Unis"), не мог воз­держаться в этих „Записках" от фразерства, пикантных сцен и скандалезных подробностей; в разсказе его заметна также слишком добродушная доверчивость ко всему, что повествует о себе герой его, не отличавшийся вообще скромностью и любивший выстав­лять в преувеличенном виде свои заслуги и подвиги; отсутствием критики также сильно страдают эти „Записки", самая форма которых не может быть названа удачною, так как Гальярде заставляет очень часто д'Эона говорить от своего лица, тогда как лично им описаны только немногие эпизоды его жизни. Частыя бе­седы с разными историческими лицами и слишком интимныя отношения к ним д'Эона также весьма неправдоподобны; многочи­сленные успехи его над женщинами очень сомнительны; но все

 

     746

главные эпизоды его жизни, на сколько это можно проверить, исто­рически верны и, как мы уже замечали, на столько любопытны, что представляется не безполезным познакомить читателей с этою лич­ностью и записками о ней; из них, впрочем, мы извлечем толь­ко самую сущность, отбросив все ненужныя, сомнительныя и скандальныя подробности.

 

                                                                                                                    I.

     5-го октября 1728 года, в маленьком городке Ионскаго депар­тамента, Тонерре, славящемся хорошим бургонским вином, у Луи д'Эона де-Бомон, адвоката парламента и управляющего королев­скими имуществами, родился от супруги его, Франсуазы де-Шавонсон, сын. Рождение ребенка не сопровождалось никакою таинствен­ностью: по крайней мере, двадцать человек видели новорожденнаго, через два дня потом окрещеннаго в приходской церкви и записаннаго в церковных книгах под именем Карла-Женевьевы-Луи-Огюста-Андре-Тимофея. Из всех этих имен только одно женское, Женевьева, было дано мальчику в честь его крестной матери; свидетелями подписались три лица, известныя всему городу. Ребенок рос и воспитывался также на глазах всех, чего, конечно, не случилось бы, еслиб необходимо было почему-либо скрывать его пол. Он был отдан из семьи на воспитание кормилицы, жив­шей в самом многолюдном квартале. Образование его началось в городской коллегии, где он отличался живостью, веселостью и шалостями, за которыя не раз получал от священника положен­ное число розог. Из местной школы мальчика привезли в Париж, в коллегию Мазарини, где дети дворян, готовившияся на судебныя должности, довершали свое воспитание. Он скоро получил место секретаря по судебному ведомству, потом адвоката при пар­ламенте, потом звание доктора гражданскаго и каноническаго права. В тоже время он отличался в фехтовальных залах и занимался литературою. Он написал две надгробныя речи, помещал статьи в журнале „Аnnéе littérаirе", издал „Исторический опыт о финансах" и два тома „Политических разсуждений об администрации у древних и новых народов". Через эти труды он познако­мился со всеми знаменитостями тогдашняго времени: Вольтером, Шанфором, Мармонтелем, Лакло, Кребильоном, Фрероном, Лагарпом, Дюкло, Грекуром, Берни, Пироном и др. В тоже время он свел знакомство с вельможами: герцогом Ниверне, занимав-

 

     747

шимся литературою и дипломатиею, принцем Конти, этим искателем тронов, Лозеном, Дампиером, Сент-Фуа, Безанвалем. Между всеми этими представителями интеллигенции, богатства, знатности и, надо признаться, распущенности нравов, скромный провинциал играл довольно странную роль. Он очень походил на женщину. Когда ему было десять лет, он, шутя, наряжался в платье своей сестры, и тогда все принимали его за девочку. Талия его была чрез­вычайно тонка, руки и ноги крошечныя; в двадцать лет у него были белокурые волосы, голубые глаза, нужная, прозрачная кожа, тонкие пальцы, борода не росла, легкий пух покрывал розовыя щеки. Темперамент его был самый флегматический, и даже на­смешки приятелей над его апатией и безчувственностью не могли пробудить в нем влечения к чувственным наслаждениям. Он сам сознается в этом, в письме к герцогу Брольи (от 7-го мая 1771 г.), где говорит, что всегда был очень холоден и нерасположен к удовольствиям — и это было одною из причин, что его многие считали женщиною. Посреди этого распутнаго общества, д'Эон был недоволен тем, что сама натура не позволяла ему увлечься и броситься за всеми в водоворот сатурналий.

     Каким образом д'Эон, в эту эпоху (1755 г.), сделался известен при дворе Людовика XV? Сам он разсказывает довольно неправдоподобную и скандалезную историю на балу, куда его при­везла, в женском платье, первая возлюбленная его, графиня Рошфор, и где он близко сошелся с маркизой Помпадур и королем. Конечно, в ту эпоху, когда раздушенный, завитый, напомажен­ный абатик Берни, с его крошечной фигуркой и еще более крошечным талантом писать галантерейные стишки, после мадригалов маркизе Помпадур, делался ея счастливым обожателем, а потом министром и, недовольный этим, являлся счастливым обожателем Марии-Луизы-Елисаветы Бурбонской, дочери Людовика XV, которая сделала его кардиналом, в эту невероятную эпоху всеобщей распу­щенности были возможны всякия неожиданныя возвышения; но чтобы король, при всем его нравственном падении, позволил себя оду­рачить двадцатисемилетнему повесе в женской юбке и еще наградил его за это, чтобы на такую шутку решились уговорить д’Эона такие придворные, как грязный, но низкопоклонный Дюбарри, Лораге и Сент-Фуа, — все это, повторяем, черезчур неправдоподобно и неестественно. Д'Эона могли просто представить всесильной фаворитке, а она рекомендовала его королю, как человека, пригоднаго для исполнения всякаго рода дипломатических поручений. Сходство же д'Эона с женщиною могло дать повод к отправлению его тай-

 

     748

ным дипломатическим агентом, помимо его способностей, еще не выказавшихся на этом поприще, и единственно вследствие протекций и интриг, господствовавших в ту эпоху во Франции. В числе покровителей д'Эона был принц Конти, из младшей линии дома Конде, храбрый воин, но большой интриган. Дед его был женат на дочери Людовика XIV и Лавальер — отец — был кандидатом на польский престол, и сыну хотелось тоже сделаться королем. Поэтому, зная, что двор намерен отправить агента в Петербург для возобновления сношений с Россиею, Конти рекомендовал Людовику XV д'Эона с тем, чтобы он в тоже время действовал в интересах принца и приготовил почву для искательств его в Польше. А политическое положение Европы было в то время такое, что допускало возможность больших переворотов.

     Со времени последней войны, возникшей по смерти императора Карла VI, прошло только семь лет. Дочь его выдержала с честью эту войну почти против всей Европы. Фридрих II сумел вовлечь в эту войну и Францию, или скорее, кардинала Флёри, управлявшаго ею; потом король Пруссии неожиданно заключил отдельный мир с Марией-Терезией, получив за это Силезию, и оставил Францию ведаться как ей угодно с Австриею. Ахенский трактат прекратил военныя действия только на время; их вскоре же начала Англия, — этот вековой враг Франции, напав на отдаленныя французския колонии и завоевав Канаду. Австрия, принужденная отдать Пруссии богатую провинцию, собиралась с силами и помышляла только о том, как бы снова отнять ее у Фридриха II, который, опасаясь, что его принудят возвратить добычу, помышлял о том, как бы вознаградить себя чем-нибудь в Саксонии, король кото­рой, сидевший в тоже время и на польском троне, был далеко от своего королевства и, кроме того, близок к смерти. Франция, V которой в это время Англия захватила почти все корабли (до 300), более других держав нуждалась в союзниках. Прежде всего ея дипломаты хотели обратиться к Фридриху II, но он поступил с нею так нецеремонно в последнюю войну, что положиться на него было опасно. К тому же, он дал прозвание Помпадур — Юбка II (Соtillоn II), подразумевая под первою — Людовика XV, а о стихах министра-кардинала Берни говорил, что в них царствует „безплодное изобилие" (sterilе аbоndаnсе) — и этого было довольно, чтобы Франция, управляемая плохим стихотворцем и мстительною курти­занкою, сделалась врагом Пруссии. С Австрией французы были во вражде почти двести лет и, со времен Ришелье, считали ее своим

 

     749

врагом. Испания не хотела выходить из нейтральнаго положения. Польшу раздирали внутренния несогласия и интриги ея собственных граждан. Тогда Франция задумала обратиться к России, с кото­рою, в течении четырнадцати лет, дипломатическия сношения были почти совершенно прерваны: державы эти не старались скрывать своего нерасположения друг к другу.

     Восшествию на престол Елисаветы много содействовали, как из­вестно, два француза: посланник ла-Шетарди и доктор Лесток, но оба они потеряли свою силу и значение вскоре же по воцарении им­ператрицы. Новый любимец ея, Бестужев-Рюмин, стал во главе управления, выслал из столицы посланника, а Лестока отправил в ссылку, где он пробыл до воцарения Петра III. Ла-Шетарди, вер­нувшись во Францию, распускал невыгодные слухи об императрице; они, конечно, дошли до Елисаветы, и когда французский двор имел неосторожность, по прошествии нескольких лет, дать снова изгнан­ному послу дипломатическое поручение в Россию, Бестужев приказал без церемонии выпроводить его за границу. Ла-Шетарди начал требовать возмездия за такое обращение с послом, но версальский кабинет чувствовал свою слабость, старался заискивать у России, и так как оскорбленный посол слишком громко выражал свое негодование, то его заперли в крепость Монпелье. Это не смягчило, однако, русскаго канцлера и он продолжал враждебно относиться к Франции, питая полную симпатию к Пруссии и Англии. Известно, что он получал даже от последней значительныя денежныя суб­сидии.

     Несмотря на нескромные разсказы ла-Шетарди, Елисавета лично была расположена к Франции и французам. В ея молодые годы, как известно, существовал план — выдать ее за Людовика XV. Англию она не любила, а Фридрих II преследовал ее насмешками не меньше, чем Людовика и его фавориток, поэтому нерасположение русской им­ператрицы к прусскому королю было очень естественно. Франция знала это, и не раз уже пробовала возобновить дипломатическия сношения с петербургским двором, отправлением к нему тайных агентов, с собственноручными письмами французскаго короля к Елисавете Пе­тровне. Но Бестужев-Рюмин учредил на границах империи такой строгий надзор, что агентам не удавалось проникнуть в Россию. Только один из них, Валькруассон, успел пробраться в Петербург, но вскоре же был узнан, схвачен и заперт в Шлисельбургскую крепость, где сидел больше года, когда маркиза Помпадур подала Людовику мысль, что только женщина может обмануть бдительность канцлера и проникнуть ко двору Елисаветы.

 

     750

Д'Эон, очень похожий на женщину, был выбран для этой маскарадно-дипломатической интриги, и охотно принял на себя не совсем безопасное поручение. Но для успешнаго исполнения его, не­обходимо было иметь спутника, тоже иностранца и который не внушал бы опасения. Принц Конти отыскал в Париже шотландскаго дворянина Дугласа, потомка дома Макензи, оставившаго Англию из ненависти к притеснителям его родины. Дуглас знал хорошо минералогию, что могло служить предлогом к путешествию с ученою целью, хотя и без того известная страсть англичан к вояжам объясняла экскурсию в Петербург, и они не могли быть подозрительны в русской столице. Шотландцу было поручено доставлять сведения об империи и столице. „Девица де-Бомон", проникнув ко двору, должна была сообщать о придворных интригах.

     Это был уже не первый опыт отправления тайных агентов к иностранным дворам. Людовик XV содержал подобныя миссии при всех главных державах. Любопытнее всего, что обыкновенные посланники и даже министры, назначенные фавориткою, часто и не подозревали существования этих агентов, сносившихся прямо с королем, через своих курьеров, писавших особым секретным шифром, известным только одному Людовику, выбранных иногда между врагами фаворитки, которой, в свою очередь, придворные шпионы передавали сведения о каждом шаге короля. Эта система обоюднаго шпионства, подсматриваний, подслушиваний, секретных доносов, тайных сношений, „полиции в полиции", была так развита при французском дворе, что проникнуть ее и распутать было совер­шенно невозможно. Самыя высокопоставленныя лица не считали для себя унизительным наблюдать за кем-нибудь и доносить королю или фаворитке. У Людовика были даже свои секретные министры, кото­рые сносились с секретными агентами, что еще более запутывало дипломатическия интриги и сношения. Такими министрами, в эту эпоху, были граф де-Брольи — посланник Франции при польском дворе, принц Конти и Терсье, управлявший иностранными делами. Им король сообщил об отправлении д'Эона в Россию, тогда как министр иностранных дел, Рулье, знал только об отъезде туда Дугласа-Макензи, который и должен был оффициально писать в министерство свои донесения, в то время как д'Эон сносился тайно и прямо с Людовиком, Конти и Помпадур. Сверх того, д'Эон должен был попытаться: нельзя-ли возобновить кандидатуру принца Конти на польский престол; положено было даже сделать косвенные запросы, касательно возможности для этого искателя не-

 

     751

вест и тронов — предложить свою руку сорокашестилетней импера­трице; в крайнем случае, д'Эон должен был хлопотать для принца хоть о Курляндском герцогстве, бывшем тогда вакантным, или о звании главнокомандующаго русской армии. Об этих планах не был извещен даже Брольи, пользовавшийся полною до­веренностью Людовика; их знали только: король, Помпадур, д'Эон, Дуглас и секретарь принца Конти, Монен.

      В начале июня 1755 года, это странное посольство отправилось в Россию. Д'Эон вез с собою полный дамский туалет, Дуглас, полныя инструкции, в которых ему предписывалось следующее:

      Для того, чтобы не возбудить толков и любопытства, он дол­жен был проехать через Швабию в Богемию, где осмотрит рудники, так как минералогическия изследования составляют предлог путешествия; оттуда, через Саксонию, где он точно также осмотрит фрейбергския рудокопни, он отправится в Пруссию и Курляндию; в этом герцогстве он остановится для отдыха, и по­старается разузнать, что думает курляндское дворянство о ссылке своего герцога, и кем думает заменить его русское правительство. Предписывалось также узнать подробно, какое число войск содержит Россия в Курляндии. Особенная осторожность предписывалась по прибытии в Петербург, где, прежде всего, необходимо было раз­ведать: число русских войск, состояние флота, положение финансов и торговли; степень влияния, которым пользуются Бестужев-Рюмин, Воронцов, фавориты, министры; о судьбе малолетняго и свергнутаго императора Иоанна и его отца, герцога Брауншвейгскаго; имеют-ли они сторонников в России или между иностранными державами; как расположен народ к великому князю Петру Федоровичу, после того, как у него родился сын Павел; какие виды имеет Россия на Польшу, Швецию и Турцию; готовится-ли Россия к войне; как расположены к ней казаки и проч.

     Все эти сведения Дуглас, конечно, не должен был сообщать через обыкновенную почту, а если можно, через Швецию, и не иначе как в условных выражениях, в основу которых должна быть положена переписка о покупке мехов. Так, английский посланник, Вильямс, будет называться „черной лисицей", и сообщения о том, падает он в цене или поднимается — будут озна­чать степень его влияния при дворе; выражение „горностай в ходу"— будет значить, что русская партия преобладает, а иностранцы не пользуются влиянием; если же австрийская партия, к которой принадлежит Бестужев, возьмет верх, тогда напишут, что „волчьи шкуры также в цене"; „соболь падает"— будет означать, что

 

     752

влияние канцлера уменьшается; число войск в тысячах — будет показано количеством мехов в единицах; если нельзя будет ничего достигнуть, посланник сообщит, что здоровье его плохо; если ему необходимо будет вернуться — уведомит, что меха уже куплены и т. п. Д'Эону вручен был особый шифр, которым он должен был переписываться с королем.

      Тайные агенты следовали предписанному им маршруту. Дуглас был чрезвычайно любезен со своею спутницею, причем она, не­смотря на свой женский костюм, сопровождала его при всех осмотрах рудников и изучала минералогию. Дуглас, из Саксонии, заехал только в Нейстрелиц, к герцогу Мекленбург-Стрелицкому, знав­шему его лично, и попросил у него рекомендательных писем в Петербург; он представил д'Эона, как свою племянницу, и авантюрист познакомился с одною из молодых герцогинь Софией-Шарлотою, которая дала ему письмо к своей подруге, переселившейся в Петербург два месяца тому назад. Д'Эон называет эту особу Надеждою Штейн, фрейлиною императрицы. Настоящее-ли это имя — неизвестно.

 

                                                                                                                     II.

     Д'Эон прибыл в Петербург, когда там преобладало влияние Англии. Двенадцать лет перед тем, между ею и Россиею заключен был оборонительный трактат. Теперь этот трактат был возобновлен и в наступательном смысле. Россия обязывалась послать в Ганновер, или другую часть Германии, пятьдесят пять тысяч войска (45—пехоты и 10—кавалерии) на службу Англии, а та выплачивала за это сто тысяч ливров стерлингов ежегодно. Английским посланником был в Петербурге сэр Вильямс Гембори (Наmbury). Д'Эон отзывается о нем, как о человеке в высшей степени хитром, распутном, коварном. Подозрительный в выс­шей степени, даже в отношении к своим соотечественникам, он постановил, чтобы ни один англичанин не являлся ко двору иначе, как представленный самим посланником. Надеясь на то, что Вильямс не знал его, Дуглас явился к посланнику, но тот отказал наотрез представить его императрице и обошелся с ним так сухо, что шотландец, видя совершенную невозможность войти с кем-нибудь в сношения, принужден был вскоре же оставить Петербург и вернуться во Францию. Д'Эон был счастли­вее; ему удалось в это время приобрести протекцию графа Михаила Воронцова, вице-канцлера, столько же обходительнаго, учтиваго и внимательнаго, сколько канцлер Бестужев-Рюмин был груб, резок,

 

     753

недоверчив. Воронцов был главою партии, искавшей союза с Франциею, и ему-то д'Эон вручил свои полномочия и собственноручное письмо Людовика XV к Елисавете; в то время, когда Бестужев и Вильямс следили за каждым шагом Дугласа, оставившаго Россию, Воронцов представил „девицу де-Бомон" императрице — и та на­значила ее своею „чтицею". В этом месте „Записок" д'Эон при­водит длинную речь Воронцова, объясняющаго французу, что такое Елисавета и ея двор, Екатерина, ея супруг, отношения их к Салтыкову, Понятовскому, причем представляет, в самом непривлекательном виде, их характеры и недостатки. Неестественность такого рода признаний чисто русскаго человека, любившаго свое отече­ство, сделанных французскому авантюристу, сама собою бросается в глаза. Очевидно, что д'Эон мог собрать в городе сплетни, но не услышать от Воронцова известия в роде того, что Евдокии Лопухиной дали двадцать ударов кнутом и прокололи язык горячим железом, в то время, когда она была в последнем периоде беременности, что в царствование Елисаветы, отрезаны две тысячи языков, две тысячи пар ушей, столько же носов и выколото столько же глаз. Эти нелепости повторялись несколько раз в ино­странной печати, но из этого еще не следует, чтобы они были сколько-нибудь основательны. Еще менее можно верить разсказу д'Эона о первом свидании его с Елисаветою, и о том, что она пересказала впоследствии французскому посланнику, маркизу л'Опиталю, какую жалкую роль играл в этом случае авантюрист. По­этому, оставляя без всякаго внимания все успехи его у женщин, одержанные им в женском платье над девицею Штейн, лэди Феррерс, муж которой, адмирал, столько раз разбивал французский флот и влюбился в д'Эона, принимая его за женщину, — перейдем к его дипломатическим подвигам. Между тем заметим, что писатель Луве-де-Кувре, в своем известном романе „Сhеvаlier dе Fаublas" привел целыя сцены из похождений д'Эона, котораго знал лично, и даже заставил своего героя явиться в женском платье, под именем девицы Бомон. Повествуя подробно о подобных похождениях д'Эона, автор его „Записок" не объясняет, однако, по­чему Елисавета согласилась нарушить союз с Англией и заключить другой с Францией. Чтобы узнать это, мы должны обратиться к другим историческим документам.

     Мы говорили, что когда д'Эон прибыл в Петербург, 6-го августа 1755 г., трактат с Англиею был уже заключен. Но, заручившись такою союзницею как Россия, английские дипломаты сообщили этот трактат Фридриху II, который понял, какая опасность угрожала

 

     754

ему и поспешил, с своей стороны, заключить с англичанами союз, гарантировавший обоим державам их владения на материке Европы. Этот трактат был подписан 16-го января 1756 года. Елисавета пришла в негодование от такого двуличнаго поступка Англии и хотя ратификовала, 11-го февраля того же года, трактат с Англиею, но к нему было прибавлено, по совету И. И. Шувалова, одно условие, уничтожавшее всю сущность трактата, который должен был иметь силу только в случае, если прусский король нападет на владения короля английскаго или его союзников, — что по смыслу конвенции Пруссии с Англиею делалось уже само по себе невозможным. Вскоре после того произошло также сближение двух вековых врагов — Франции и Австрии. Как насмешка Фридриха II над Помпадур и кардиналом Берни сделала Францию врагом Пруссии, так три слова в письме австрийской императрицы к фа­воритке Людовика помирили Францию с Австриею. Письмо это убедил написать Марию-Терезию ея министр, Кауниц. Говорят, что она три раза опускала перо, не решаясь писать, и что Кауниц водил ея рукою, когда она чертила в заголовке письма слова: „mа сhèrе аmiе". Как ни дорого стоили гордой дочери Габсбургов эти слова, еще дороже стоили они державам, заключившим вслед за ними тесный союз и потерявшим в Семилетнюю войну до миллиона солдат и до мильярда денег. Трактат между Австриею и Францией был заключен в том же 1756 году, 1-го мая.

     Узнав об этом, Елисавета, негодуя на Англию, решилась при­ступить к союзу двух примирившихся держав и потребовала, чтобы к ней прислан был от версальскаго двора оффициальный поверенный, который представил бы ей проект союзнаго трактата с Фран­цией. Она написала собственноручное письмо к Людовику XV с выражением этого желания и, в конце мая, д'Эон выехал из Петер­бурга с этим письмом. Чтобы вознаградить Дугласа за высылку его из России, Людовик назначил его поверенным в делах при петербургском дворе. Д'Эон был определен секретарем к нему, теперь уже под настоящим своим именем, как брат девицы Лии-де-Бомон. В Петербурге, конечно, удивлялись поразительному сходству брата с сестрою, может быть и подозревали истину, но никто, разумеется, не смел высказать ее громко. Бестужев-Рюмин, пораженный переменою в настроении императрицы, не смел, однако, явно противиться союзу с Францией, и русския войска, собранныя в Лифляндии и Курляндии для того, чтобы идти на помощь Англии и Пруссии, получили приказание двинуться против них же присоеди­нившись к армиям Марии-Терезии и Людовика XV. Русский канцлер

 

     755

надеялся, впрочем, посеять несогласия и недоверчивость между союз­никами и поссорить их снова. Предлог к неудовольствиям нашелся тотчас же: Франция требовала внесения в трактат — неприкосно­венности турецких владений, Россия не соглашалась на это. Австрия, в виду вступления Фридриха II в Саксонию (в августе 1756 г.) приняла сторону России. Дуглас согласился на включение в секрет­ный трактат, которым гарантировалась Турция, „секретнейшей" статьи, уничтожавшей эту гарантию. Версальский кабинет не согла­сился ратификовать эту статью, и д'Эон, с помощью И. И. Шува­лова, успел убедить императрицу отказаться от нея. Переговоры длились до мая 1757 года. С этим трактатом д'Эон отправился снова в Париж; Бестужев получил приказание от Елисаветы выдать д'Эону триста червонцев на дорогу.

     Кроме подписаннаго императрицею трактата, д'Эон повез в Версаль план военных действий, составленный в Петербурге. В Белостоке он встретился с маркизом л'Опиталь, отправлявшимся посланником к русскому двору; в Вене посланный съехался также с графом Брольи, — посланником при польском дворе, который вручил Марии-Терезии другой план кампании, составлен­ный в Париже маршалом д'Эстре. В тоже самое время в Вену пришло известие о победе, одержанной, 6-го мая, австрийцами над Фридрихом II при Праге. Д'Эон, отправляясь в Париж, поспешил отъездом, чтобы скорее сообщить и эту новость Людо­вику XV, но так торопился, что по дороге вылетел из экипажа и сильно разбил себе ногу. Ему сделали наскоро перевязку и он, помчавшись вперед, успел все-таки предупредить 36-ю часами депешу о том же Кауница австрийскому посланнику во Франции, принцу Штарембергу. Оценивая такое усердие, Людовик послал д'Эону своего собственнаго хирурга, значительную денежную на­граду, чин драгунскаго поручика и золотую табакерку со своим портретом, осыпанным жемчугом.

     Вместе с трактатом, подписанным императрицею Елисаветою Петровною, д'Эон, по словам составителя его „Записок", привез добытый им, с большим трудом, исторический документ — завещание Петра Великаго. Нам не зачем распространяться в доказательствах о нелепости этого мнимаго документа, неизвестно кем сфабрикованнаго. Заметим только, что он сделался известен в Европе, действительно, впервые, в эту эпоху, в архиве французскаго министерства иностранных дел. Д'Эон говорит впрочем, что его правительство не придавало никакого значения этому документу.

 

     756

                                                                                                                       III.

     Поврежденная нога заставила д'Эона предпринять серьезное лечение. Между тем дела французской, русской и австрийской коалиции шли не блистательно. Бестужев-Рюмин употреблял все усилия, чтобы мешать успехам союзников. Русский фельдмаршал Апраксин, взяв Мемель, разбив пруссаков при Грос-Егерсдорфе и вдруг отступил после побед на зимния квартиры, в Курляндию. Положение его было затруднительно между прямыми приказаниями и тай­ными предписаниями, явно противоречившими одни другим. Импе­ратрица и Воронцов требовали сражений; великий князь-наследник и канцлер предписывали бездействие. Фельдмаршал не мог сделать шага без того, чтобы не нажить себе неприятностей: ему угро­жала немилость в настоящем или в близком будущем; победы его войска огорчали его, и поэтому он предпочел остановиться. Это, однакоже, было очень невыгодно для Австрии в особенности, и она начала заискивать при петербургском дворе. Для того, чтобы прюобрести расположение и великаго князя, обращавшаго, как известно, особенное внимание на свои голштинския войска, — Австрия пред­ложила содержать их на военной ноге, в готовности выступить в поход, как скоро это потребуется, и определила для этой цели сто тысяч франков ежегодно (15-го июля 1757 г.). Бестужев-Рюмин отказался от субсидии Австрии; получая их от Англии, он показывал этим, что держится по убеждению одного политическаго принципа.

     Как непрочна была коалиция России, Франции и Австрии, осно­ванная не на действительных народных интересах, а на случайном сближении их правителей и на личных разсчетах, доказывается тем, что союз между ними каждую минуту мог нарушиться, вследствие, повидимому, незначительнаго обстоятельства. 16-го сентября 1757 года, французский посланник в России писал министру Берни, что Дуглас, возвращаясь в Россию, везет с собою предложение русской императрицы: крестить, вместе с Людовиком XV, ребенка, который скоро должен родиться у великой княгини. Воронцов один знал об этом намерении и поручил л'Опиталю узнать секретно: приятно-ли будет королю это предложение? Воронцов прибавлял, что когда ея величество изъявила ему это желание, он заметил, что крестной матерью может быть также Мария-Терезия, но импе­ратрица отвечала, что она хочет крестить одна с королем. Письмо л'Опиталя поставило министров в большое затруднение; они долго думали, спорили о нем и решили — не сообщать об этом Людо-

 

     757

вику XV (как это похоже на державу, в которой властителю ни­когда не говорится правды, если она может быть для него неприятна!) Берни отвечал посланнику, что благочестие его величества не позволит ему быть духовным отцом не католическаго ребенка. И это говорилось о короле, который чуть не всякий день нарушал самые священные законы церкви и нравственности, попирал ногами стыд и совесть! Елисавету мог оскорбить этот отказ, основан­ный на такой странной причине и, для разъяснения этого обстоя­тельства и смягчения неудовольствия императрицы, д'Эон был в третий раз отправлен в Россию, в звании секретаря посольства. Бестужев протестовал формально против этого назначения и объявил л'Опиталю, что д'Эон „человек опасный и что лично канц­леру будет неприятно снова встретить человека, способнаго нару­шить спокойствие империи". Несмотря на такое категорическое заявление, л'Опиталь торопил д'Эона приехать скорее, хотя не совсем еще зажившая нога мешала ему отправиться в отдаленное и труд­ное путешествие. Он, однако, должен был отправиться по повелению короля.

     Вскоре, по прибытии его в Петербург, произошло падение Бес­тужева-Рюмина. Мюньо-де-Лидан, автор жизнеописания д'Эона в „Вiogrаphiе générаlе", и другие писатели говорят, что падению этому содействовал д'Эон, добывший бумаги, компрометировавшия канц­лера. Гальярде не упоминает об этом ни слова, а он, конечно, не упустил бы случая придать еще более значения своему герою. Но он приводит любопытную русскую ноту, адресованную маркизу л'Опи­талю и врученную всем дипломатическим агентам. Так как она во многом отличается от выражений, приведенных в высочайших манифестах, от 27-го февраля 1758 г. и 5-го апреля 1759 г., помещенных в полном собрании законов и объясняющих „вины" канцлера, то мы приводим ее в дословном переводе, напоминая читателям, что подробное изложение следствия над канцлером Бестужевым, напечатано в „Военном Сборнике" 1862 г. (кн.VVII) и принадлежит М. И. Семевскому.

     „Нота для его сиятельства маркиза л'Опиталя, французскаго по­сланника при русском дворе".

     „Уже несколько времени императрица имела основание не дове­рять канцлеру Бестужеву-Рюмину; но увлеченная величием души и естественною склонностью к милосердию, она довольствовалась, до настоящаго времени, тем, что следила за его поступками".

     „Наконец, ея величество увидела с сожалением, что не на­прасно подозревала она верность этого человека, так как откры-

 

     758

лось множество преступлений, интриг, происков и других черных поступков, клонившихся к тому, чтобы нанести оскорбление ея ве­личеству".

     „Чем более он забыл Бога, свой долг, свою присягу на верность, милости и благодеяния, которыми его осыпала ея величество, не потому, что он заслуживал их, а единственно вследствие своей милости и щедрости, тем более видит она себя в необходимости подавить на время движения сроднаго ей величия души и, истощив терпение, принуждена, наконец, прибегнуть к правосудию".

     „С этою целью императрица приказала арестовать означеннаго Бестужева-Рюмина, бывшаго канцлера, лишить его всех его званий и достоинств и произвести следствие над его поступками и действиями его сообщников".

                         В Санкт-Петербурге, 15-го (26) февраля 1758 г.

 

     Между дипломатическими переговорами, д'Эон не забыл и планов своего патрона, принца Конти. Он извещал Людовика XV, что имеет надежду выхлопотать для него инвеституру курляндскаго герцогства и звание русскаго фельдмаршала. Неизвестно, до какой степени были основательны эти надежды, как вдруг он получил приказание короля оставить все дальнейшие переговоры по этому предмету и не возвращаться к ним более. Принц прогневил чем-то в Париже маркизу Помпадур, и как ни унижался потом перед нею, она настояла на том, чтобы король не хлопотал больше о своем родственнике. Тем и кончилось это дело. Но за свои услуги д'Эон получил, после падения Бестужева, чин капи­тана и пенсию в 2,400 ливров.

     Он пробыл в России до 1760 года.1) Из писем его к Берни и министру иностранных дел, видно, что ему предлагали остаться в Петербурге, но он не согласился на это и отвергнул предложение в напыщенных фразах, до которых был большой охотник. Так, в письмах этих он говорит, что боится Сибири и прибавляет: „Rеgnаrе nоlо, dum liber non sum”. Он добыл у доктора им­ператрицы и доктора французскаго посольства, Пуасонье, свидетель­ство о своей болезни и необходимости подышать воздухом родины

______________

     ¹) Одновременно с д'Эоном, в конце царствования Елисаветы, был при французском посольстве, в Петербурге, Мессельер, оставивший довольно любопытныя заметки о своем пребывании в России. Выдержки из его книги: «Vоуаgе à St.-Рétеrsbourg» изд. 1803 г., с весьма обстоятельными историко-критическими примечаниями, напечатаны в 4-й тетради «Р. А.» 1874 года.

                                                                                                                                              Ред.

 

     759

и уехал, дав обещание возвратиться. По его словам, канцлер Воронцов сказал ему, прощаясь:

     — „Сожалею о вашем отъезде, хотя и первый приезд ваш сюда с кавалером Дугласом стоил моей государыне более двух-сот тысяч человек и пятнадцати миллионов рублей".

     — „Это правда, отвечал д'Эон, но за то государыня эта и ея министры приобрели значение и славу, которыя продолжатся до конца веков".

     С окончанием дипломатических похождений, начались романическия, которым, как мы уже замечали, нельзя верить вполне. Д'Эон разсказывает, что он искренно полюбил в Петербурге фрейлину императрицы, сироту Надежду Штейн, и хотел на ней жениться. Для того, чтобы ее отпустили от двора, она написала к своей покровительнице, принцессе Мекленбург-Стрелицкой, чтобы та потребовала ее к себе. Письмо это повез д'Эон, но чтобы не воз­будить подозрений, явился в Стрелиц в женском платье, как и в первый раз. Тотчас-же по прибытии туда, он захворал довольно серьезно и долго лечился. Принцесса написала письмо к рус­ской императрице, и д'Эон просил Надежду приехать прямо в Париж.

     Он привез, впрочем, новому министру иностранных дел, гер­цогу Шуазелю, ратификацию Елисаветы по морской конвенции между Россией, Швецией и Данией. Но дипломатическая карьера ему уже наскучила. Вся Европа в то время сражалась. Д'Эон перешел в драгунский полк маркиза д'Отишан и сделался адъютантом маршала Брольи. В феврале 1761 года, он получил от доктора Пуасонье известие, что Надежда Штейн скрылась из Петербурга неизвестно куда. Он был в это время в верхне-рейнской армии, операции которой были довольно несчастливы и ее окружали войска Фридриха II. Д'Эон отличился при Гёхсте, переплыв два раза Везер под пушками неприятеля; при Ультропе, где он был ранен в руку и голову, при Эймбеке; при Остервике, где с сотней драгун он взял в плен целый баталион пруссаков. В это время покровительница его, принцесса Стрелицкая, вышла замуж за ко­роля Англии, Георга III, и д'Эон отправился просить ее вновь на­писать письмо к Елисавете, с просьбою отпустить ея фрейлину. Королева исполнила его желание. Ответ пришел уже от другой императрицы, супруги Петра III, взошедшаго на престол 18-го декабря 1761 года. Екатерина писала, что найдя, в бумагах покойной тетки письмо английской королевы, она приказала отыскать Надежду Штейн, но все старания были напрасны: особа эта исчезла без-

 

     760

следно. По некоторым признакам, она, вероятно, умерла на дороге из Петербурга в Сибирь.

     Смерть Елисаветы изменила ход военных событий: русския вой­ска, сражавшияся против пруссаков, присоединились к ним, чтобы сражаться против австрийцев и французов. Но не прошло и шести месяцев, как последовавшее затем низложение с престола Петра III и его кончина дали опять другое направление политике: русския вой­ска были отозваны в Петербург; Австрия и Франция остались одне сражаться с Пруссиею и Англиею. Франция, потерявшая уже почти все свои колонии, захваченныя англичанами, прибегла к помощи семейнаго союза, заключеннаго между всеми Бурбонами. Сторону ея при­няла Испания, но также поплатилась своими колониями. Семь лет со­юза с Австрией были для Франции пагубнее двухсотлетней вражды с нею. Германия поглощала лучшия силы Франции. Потребность в мире сделалась необходимостью. Шуазель решился отправить в Англию, для переговоров о мире, герцога Ниверне; герцог взял к себе секретарем д'Эона, которому удалось добыть ультиматум Англии, прежде чем он был послан во Францию. 10-го февраля 1763 г. мир был заключен окончательно. Англия оставляла за собою Канаду и весь север Америки; Испания теряла Флориду, но ей были возвращены: Минорка и Куба; Франция теряла в Индии все свои владения на Ганге; но ей оставили право рыбной ловли на Нью-Фаундленде и возвратили Мартинику, Гваделупу, Пондишери. В Германии Губертсбургский мир возвратил дела почти в тоже положение, в каком оне были до войны. Таков был конец Семи­летней войны, стоившей столько крови и денег. Недовольнее всех была Англия, выпустившая из рук большую часть своих завоеваний. Общественное мнение обвиняло короля в слабости, королеву — в интригах, принцессу Вельскую и лорда Бюта — в продажности. Резкий памфлетист, скрывавшийся под псевдонимом Юниуса, безпощадно клеймил министров, согласившихся заключить такой мир; агита­торы, Вилькс и Мольгрэв, явно обвиняли правительство в неспо­собности и измене английским интересам. Но д'Эон уже отвез в Версаль вверенный ему Георгом III мирный трактат, для ратификации Людовика XV, и король сделал его, 20-го марта, кавалером ордена св. Людовика.

 

                                                                                                               IV.

     Мир, окончивший Семилетнюю  войну, не удовлетворил никого. Мы говорили уже, как была им недовольна Англия. Франция, хотя и потеряла менее, чем разсчитывала, однако громко роптала на свое

 

     761

правительство, бывшее причиною войны и потерь. В особенности оскорбляло ея национальное самолюбие одно из условий мира: срыть укрепления Дюнкирхена. Людовик XV, несмотря на свою апатию и безхарактерность, чувствовал унижение государства и, понимая, что Англия уязвима только на своем острове, задумывал планы вторжения в Великобританию. Один из планов был составлен д'Эоном; к этому присоединялся план поднятия Ирландии и возстановления Стюартов. Король дал предписание д'Эону, как дей­ствовать ему в этом случае; снабженный, по обыкновению, секретным шифром для переписки, д'Эон вернулся в Лондон к своему посланнику, герцогу Ниверне. Но герцог не захотел оста­ваться в Англии и д'Эон был назначен при сентджемском дворе сначала резидентом, а в июле 1763 г. полномочным министром. Но он оставался в этом звании недолго. Новая придворная интрига низвергла его покровителей: маршала и графа Брольи; маркиза Помпадур, давно подозревавшая, что король скрывает от нея переписку со своими тайными агентами, нашла в секретной шкатулке Людовика депеши д'Эона, и в Лондон назначен был новый чрезвычайный посланник, граф де-Герши, прибывший туда 17-го октября 1763 г. с отзывною грамотою для д'Эона, которому пред­писывалось вместе с тем оставить Лондон и, прибывши в Париж, ждать приказаний министра, не являясь ко двору. Но в тоже время он получил повеление от короля следующаго содержания:

                                                                             Версаль, 4-го октября 1763 года.

      „Вы служили мне также верно в женском платье, как и в том, которое носите теперь; оденьте-же ваш прежний наряд и удалитесь в Сити. Предупреждаю вас, что король подписал вашу отставку, но я приказываю вам остаться в Англии, со всеми ва­шими бумагами, до тех пор, пока я пришлю вам мои последующия инструкции. В вашем отеле вы безопасны, а здесь найдете сильных врагов. Людовик".

     Об этом странном письме упоминает и госпожа Кампан в своих записках о Марии-Антуанете. Отставка эта была вызвана, впрочем, очень дерзким письмом д'Эона к министру иностранных дел и графу Герши, но к этому недипломатическому поступку его принудили придирки и несправедливости всякаго рода, посыпав­шияся на него по отъезде из Лондона герцога Ниверне. С прибытием новаго посланника, положение его сделалось еще хуже. Герши требовал его удаления, секретное приказание короля предписывало ему оставаться. Д'Эон приискивал всевозможные предлоги — про-

 

      762

длить свое пребывание в Лондоне. Видя невозможность выжить добром своего врага, между тем как он обещал отправить его в Париж к маркизе Помпадур со всеми его бумагами, посланник решился прибегнуть к странному средству: дать д'Эону прием опиума, чтобы усыпить его и, овладев его бумагами, соннаго перенести на судно, стоявшее в Темзе, и отправить во Францию. Но и эта попытка не удалась. Доза  опиума, всыпанная в вино д'Эона, на обеде у Герши, была слишком сильна или слишком слаба: Д'Эон почувствовал сильныя желудочныя боли, за которыми последовала рвота; он ослабел, но не терял сознания. Опасаясь последствий, какия могли произойти от этой истории, которую д'Эон разсказывал, конечно, с  преувеличениями, Герши стал распускать слух, что кавалер сошел с ума. В тоже время посланник подкупил его людей, подсылал к нему негодяев и авантюристов всякаго рода, чтоб завлечь его в какую-нибудь скандальную историю; несколько раз покушался похитить его и силою увезти из Лондона. Д'Эон не поддавался, отражал хитрость — хитростью, выгонял клевретов Герши, берег свои бу­маги и, наконец, переехал скрытно с ними к своему другу в то время, когда Герши приготовить все, чтобы захватить его ночью. Преследования посланника вывели, наконец, д'Эона из терпения, и он оффициально обвинил графа де-Герши — в покушении на отравление бывшаго полномочнаго министра Людовика XV. Дело это про­извело страшный скандал, но покамест шло следствие, дела д'Эона улучшились. Видя, что с д'Эоном ничего не поделаешь хитростью, враги его решились прибегнуть к силе. Герцог Прален отправил к графу Герши полдюжины полицейских агентов с формальным требованием выдачи его, адресованным королю Англии от имени короля Франции. Графу Герши предписывалось все бумаги, найденныя у д'Эона, опечатать, не разбирая их, и привезти самому во Фран­цию. В тоже время Людовик предуведомил д'Эона о принятой против него  мере и писал ему, что если он  не может спастись сам, то спас бы, по крайней мере, свои бумаги и опасался Монена, секретаря Герши. Д'Эон обратился к покровительству королевы и принял все меры к защите себя от насилия. Английское прави­тельство отказало в  выдаче кавалера и содействии французскому посольству, предоставляя ему действовать, как само оно найдет лучшим. Герши попробовал взять д'Эона в его доме, но должен был отказаться от этой меры, получив уведомление от своих агентов, что д'Эон вооружил своих людей, укрепил свой дом и будет защищаться с оружием в руках. В тоже время д'Эон

 

     763

писал к Герши, что отдаст бумаги только по формальному приказанию короля. Посланник сообщил этот ответ Людовику; тот не отвечал ничего.

     Вся эта переписка, хранящаяся в Париже, в архивах министер­ства иностранных дел, эти переговоры между министрами, посланни­ками, настоящими и бывшими, вся эта невероятная история, в которой король играл такую жалкую роль, обманывая своих представителей, свою фаворитку, исполняя, повидимому, ея волю, а в тайне действуя против нея, показывают лучше всяких разсуждений, чем занима­лась политика французскаго двора и как глубоко пала она в правление Людовика XV. Сопротивление д'Эона, между тем, выводило из себя маркизу Помпадур, и она стала преследовать родных кавалера, его друзей, всех, кто имел с ним какия-нибудь сношения. Сам д'Эон был объявлен изменником, мятежником, виновным в оскорблении королевскаго величества, лишен своих званий, и следующее ему жалованье было не выдано и прекращено. В этом положении оставленный, обвиняемый почти всеми, он провел почти пятнад­цать лет. Никто не понимал причин его упорства; его осыпали клеветами, оскорблениями — он хранил упорное молчание. Желая вывести его из терпения и разсчитывая, что горячий характер за­ставит выдти его из границ и при этом, может быть, он прого­ворится, какия причины заставляют его не покидать Англию и не исполнять приказаний министра и посланника, — враги придумали пре­следовать д'Эона памфлетами. Двое наемных писак, Гудар и Трейсак-де-Вержи, напечатали брошюры, в которых возводили на ка­валера даже преступления, упрекали его в том, что он украл 75,000 из посольских сумм, утверждали, что он гермафродит и т. п. Д'Эон отвечал также в печати, в довольно спокойном тоне, на все эти обвинения, но в тоже время жаловался Людовику на незаслуженныя оскорбления. Король, по обыкновению, не отвечал ничего; но тайный агент его и д'Эона, Терсье, уведомлял кава­лера, что враги его совершенно овладели королем, что д'Эон и покровитель его, граф Брольи, погибнут, если позволять себя ком­прометировать или захватить их бумаги; что король может покро­вительствовать им только в тайне, но, конечно, пожертвует ими, чтобы избежать явнаго разрыва со своею фавориткою и ея приверженцами. Необходимо было иметь большое самоотвержение — служить такому повелителю.

     В это-то время (в начале 1764 г.) вышли „Записки д'Эона", заключающия в себе, впрочем, только всю историю его с посланником Герши, котораго он предал публично посмеянию. Смерть

 

     764

маркизы Помпадур не улучшила положения д'Эона: ея креатуры ос­тались в главе управления Франциею; друзья кавалера не могли вступиться за него. Доведенный до отчаяния, он просил разрешения — принять английское подданство. Тогда Людовик отправил к нему одного из его друзей, который уговорил д'Эона отказаться от своего намерения и привез ему небольшую сумму денег от короля. В тоже время Герши обвинял его перед судом в напечатании оскорбительнаго памфлета против посланника. В июле того же 1764 г. д'Эона призвали к суду; он требовал отсрочки процесса, по случаю отсутствия четырех свидетелей, необходимых для защиты, но которых посланник отправил во Францию. Ему отказали в этом; тогда, по совету адвокатов, он решился вовсе не являться к суду и был осужден заочно. Но судьба, в тоже время, послала ему неожиданную помощь в лице того самаго Вержи, который был подкуплен посланником написать памфлет про­тив д'Эона. Авантюристу обещали место, деньги, но предложили в тоже время отравить д'Эона. Вержи был негодяй, но не убийца; он отказался и был посажен в тюрьму, освободился оттуда и открыл все д'Эону. Тогда тот, подкрепив это показание другими свидетелями, обвинил формально французскаго посланника в покушении на убийство и отравление.

     1-го марта 1765 года, Герши призван был к суду. На обвинение в оскорблении д'Эон отвечал обвинением в убийстве, и двенадцать присяжных подтвердили, что обвинитель имеет основание привлечь к суду посланника. Тот попробовал опять захватить кавалера силою. В дом доктора Эддоуса, где жил д'Эон, вторглись полицейские сыщики, но он успел скрыться. Между лондонским и вестминстерским мостами долго стояла при­готовленная лодка, которая должна была, когда д'Эона схватят, отвезти его в Гревесенд, где ждало его французское судно; но все эти приготовления были напрасны. Д'Эон выходил не иначе, как в сопровождении десятка друзей, хорошо вооруженных и готовых к отпору, а отказ английской полиции — помогать аресту д'Эона не позволял французским сыщикам принять крайния меры. Узнав об обвинении перед судом Герши, Шарль, буфетчик его, всыпавший опиум в вино, бежал из Лондона, а сам посланник обратился к Георгу III с просьбою прекратить производство дела.

     Английское министерство, на основании законов, потребовало изъятия этого дела от суда присяжных, перенесения его на суд министров и потребовало, в тоже время, чтоб д'Эон представил им все доказательства обвинений, возводимых на послан-

 

     765

ника. Д'Эон отказался подчиниться этой исключительной юрисдикции. Но дело это возбудило такой шум, поступки Герши так громко осуждались общественным мнением, что он должен был просить Людовика XV о своем отозвании. Просьба его была тотчас же исполнена. Опозоренный, униженный Герши вернулся во Францию и умер в 1767 году, преследуемый д'Эоном, его брошюрами и мемуарами. В свою очередь, враги д'Эона не оставили в покое даже его восьмидесятилетнюю мать и довели ее до крайней бедно­сти, преследуя всякими придирками и несправедливостями. В этой странной борьбе враги доходили до безчеловечия

     Еще страннее был сертификат, врученный д'Эону в июле 1766 года, новым посланником Дюраном и назначавший ему две­надцать тысяч ливров ежегодной пенсии „в вознаграждение за услуги, оказанныя кавалером д'Эоном, как в России, так в армии и при исполнении других, данных ему, поручений"; пенсию эту он „имел получать до тех пор, пока получит новое назначение, с высшим содержанием". Документ этот был подписан Людовиком XV, но обещание не исполнялось и д'Эон терпел боль­шой недостаток в деньгах. Между тем переписка его с королем возобновилась вследствие полученнаго приказания и шла очень деятельно. Депеши его о сентджемском дворе гораздо лучше обрисо­вывали его положение, нежели донесения посланника, и он часто получал секретныя предписания подкупать, в интересах Фран­ции, разныя лица. Система подкупов и обманов составляла в то время основание политики. Портреты придворных Георга III, разсказы о жизни короля и его приближенных, набросанные д'Эоном в его „Политических письмах", представляют весьма непри­влекательную картину английскаго двора, где распущенность нравов была не меньше, чем в Версале, хотя д'Эону нельзя доверять вполне, как вообще всем тайным агентам XVIII века.

     В начале 1771 г., как говорит д'Эон, Георг III просил Лю­довика XV, вследствие одной сцены (которую мы не считаем нужным приводить, считая ее неправдоподобною) уведомить его положи­тельно: женщина или мужчина д'Эон? Сомнения, касательно пола его, возникали не раз, как мы видели, в течении дипломатической деятельности кавалера, но на этот раз оне были высказаны так, что надо было отвечать категорически. Новая фаворитка короля, Дюбарри, и новый министр его, д'Эгильон, решили, что необходимо выдать д'Эона за женщину и король отвечал в этом смысле, обставив свое подтверждение различными доказательствами. Слух об этом скоро распространился в Лондоне и д'Эон сделался предме-

 

     766

том толков, споров и, больше всего — пари, по английскому обы­чаю. Он сам сначала сильно возставал против распространите­лей этих слухов, сильно поколотил двух, черезчур уже любопытных джентльменов, добивавшихся разъяснить этот вопрос, во что бы то ни стало; даже уезжал на несколько месяцев из Лондона, чтобы дать замолкнуть этим слухам, перешедшим вскоре в газеты, серьезно обсуждавшия этот вопрос; но ничто не помо­гало. Вспомним, что княгиня Е. Р. Дашкова, в бытность свою в Лон­доне, уверяла при дворе положительно, что д'Эон женщина. Слухи и толки эти перешли и во Францию. Сомневающихся было, ко­нечно, больше там, где д'Эона не знали с его молодых лет. Вскоре, получив письмо от д'Эгильона, напоминавшаго, что король Франции подтвердил своим словом принадлежность кавалера к женскому полу и что опровержение этого может повести к важным политическим последствиям, не говоря уже об интимных отношениях Георга III, сам д'Эон понял необходимость, по крайней мере, молчать и согласился, в письме к герцогу д'Эгильон (от 18-го октября 1771 года), чтобы его принимали за женщину; он дал обещание не протестовать против этого названия, но не хотел только одеться в женское платье, хотя и носил его в молодости. (В это время ему было уже 43 года). В виду настаиваний на необходимости исполнить и это, д'Эон хотел оставить Англию и просился в Польшу, куда звал его Станислав Понятовский, познакомившийся с кавалером еще при дворе Елисаветы. Людовик XV не согла­сился отпустить его, не позволил ему ехать ни в Швейцарию, ни в Тоннер. Переговоры об этом шли до конца 1773 года.

     В 1774 г. умер Людовик XV. Новый король поставил условием возвращения д'Эона во Францию и своих милостей — принятие им женскаго костюма. Д'Эон соглашался на это также с условием, чтобы ему выдали, наконец, все обещанныя и неуплаченныя суммы и чтобы признали несправедливыми все, обвинения, возведенныя на него графом Герши, Праленом и другими его врагами. Французское пра­вительство не хотело принять этих условий, и чтобы принудить д'Эона к повиновению, отняло у него все содержание. Положение его было критическое: англичане предлагали ему большия суммы за секретныя бумаги французскаго двора, в особенности относящияся к миру, заключенному с Англией. Доведенный до крайности, д'Эон отдал эти бумаги лорду Феррерсу, своему старинному знакомому еще по Петер­бургу, с тем, чтобы тот хранил их до смерти д'Эона, если Франция не выкупит их, а потом может публиковать. Правительство Людо­вика XVI не могло оставить бумаг этих в руках англичан.

 

     767

Там были между прочим, и планы его предместника о высадке в Англию и о будущей войне с этою страною. А война эта была близка: Франция, встретившая с неодобрением возстание колоний Северной Аме­рики против своей метрополии, начинала, под гнетом общественнаго мнения, склоняться на сторону инсургентов и готовилась по­мочь им. Необходимо было уладить дело с д'Эоном. Для этого нужен был тонкий агент. В Лондон послали знаменитаго Бомарше.

     Автор „Свадьбы Фигаро" был восторженным поклонником ствероамериканцев и их революции. Он содействовал возстанию штатов всеми своими силами и средствами, и потому охотно принял на себя поручение — уговорить д'Эона вернуться во Францию и отдать бумаги, после чего версальский двор мог открыто принять сторону американцев. Бомарше ездил в Лондон и вел пере­говоры в течении трех лет (1774 — 76). Еще прежде переговоров с д'Эоном, он имел поручение купить у памфлетиста Тевено де-Моранда, издававшаго в Лондоне листок: „Lе Gаzеtier Сuirassé" его историю графини Дюбарри, готовившуюся к печати, и д'Эон содействовал Бомарше в покупке этого издания, которое, в числе шести тысяч, было сожжено в печи для обжигания кирпичей, близ Лондона. Памфлетист получил за это полторы тысячи ливров и четыре тысячи франков пенсии, с переводом ея на жену. Д'Эон был недоволен этою сделкою и говорил, что если бы обратились к нему прямо, он обделал бы это дело дешевле. Вообще, он не симпатично относился к Бомарше и отзывался о нем свысока. Писатель обещал от имени французскаго правительства, что за­слуги д'Эона будут торжественно признаны и все долги его запла­чены, в замен чего он должен был объявить себя женщиною, никогда не снимать женскаго платья и возвратить бумаги, хранящияся у лорда Феррерса. Он должен был также отказаться от всяких личных или юридических преследований против сына и племянников графа Герши. Д'Эон выговорил себе только, при заключении этого договора, написаннаго по всем формам нотариальнаго порядка, право носить орден св. Людовика и две тысячи ливров на женский туалет. Пенсия ему назначалась в двенадцать ты­сяч ливров. Все принадлежности мужскаго костюма он должен был оставить в Лондоне и ему позволялось только взять на память мундир своего драгунскаго полка, с саблей, каской, пистолетами и ружьем со штыком.

     Таким образом, сорокасемилетний д'Эон, в 1775 году, пре­вратился в девицу Женевьеву-Луизу-д'Эон-де-Бомон. Любопыт­нее всего, что сам Бомарше верил в женский пол д'Эона и

 

     768

подтверждал это своими письмами и огромными пари, которыя держал за это убеждение.  Он пошел еще дальше и предлагал д'Эону свою  руку,  в которой тот  не отказывал прямо, а тянул дело, забавляясь над писателем, который, может быть, и сам смеялся над своим ухаживанием за пожилым драгуном. Кто кого тут обманывал? — решить трудно; во всяком случае, между ними происходил обмен довольно нежных писем и портретов, и это обстоятельство еще более сбило с толку державших пари за и против д'Эона. В газетах „Моrning-Роst” и „Dailу Аdvertiser" яви­лись обещания, что вопрос решен будет вскоре осмотром. Д'Эон протестовал против этого и отвечал, что, в случае попыток на это, уедет тайно из Англии. Бомарше, не желавший проиграть пари, сделал ему за это грубую сцену, д'Эон отвечал площадною бранью; потом начались нарушения договора, только что заключеннаго. Долги д'Эона были далеко не все заплачены и не все признавались. Д'Эон, выдавая бумаги, выдал не все, а многия удержал у себя; обе сто­роны поступали не весьма честно, но сделки со своею совестью, в ту эпоху, допускались не одними авантюристами. Д'Эон нашелся вынужденным даже жаловаться на Бомарше министру, графу де-Вержен. Писатель,  взбешенный этою жалобою, заставил своего друга, Моранда, написать пасквиль на д'Эона. Тот вызвал на дуель памфле­тиста; Моранд отказался драться не только с д'Эоном, потому что он женщина, но и с его братом, и пожаловался полиции. Д'Эон должен был внести  залог в сто фунтов стерлингов и дать обещание не нападать на Моранда в Лондоне; тогда д'Эон привлек его к суду за пасквиль — и авантюрист принес повинную. Прервав сношения с Бомарше, д'Эон писал к графу де-Вер­жен, может-ли он, наконец, вернуться на родину, и министр отвечал „девице д'Эон", à Маdemoiselle lа сhеvаlièrе, что она мажет приехать во всякое время под условием абсолютнаго молчания о прошедшем и обязательства — никогда не покидать женскаго платья. Ночью в августе 1777 года, д'Эон тихонько уехал из Лондона и после четырнадцатилетняго отсутствия, явился в Версали, к Вержену, но в своем драгунском мундире. Министр принял его ласково, но потребовал, чтобы он носил женский костюм. 27-го августа д'Эон получил строгое приказание короля о том же — и покорился. В ноябре того же года он явился перед публикою в женском платье. Париж и Версаль сбегались смотреть на „де­вицу д'Эон"; ее приглашали везде; портреты ея расходились по­всюду; лондонския гравюры изображали ее в виде Паллады; париж­ский живописец, Праден, нарисовал ее в двух костюмах: дра-

 

     769

гунским капитаном и девушкой. Все хотели видеть ту, о кото­рой ходило столько толков, в кого влюбился Бомарше. Ее при­глашали даже в монастыри и она (он) провела неделю в Сен-Сире „для своего спасения", как говорила она. В Версали ей строго запретили повторять подобныя проделки.

     Перемена костюма имела, однако, дурное влияние на д'Эона; он начал страдать ревматизмом и через год просил, чтобы ему позволили оставить женское платье. В этом ему было отказано также как в позволении принять участие в войне за американ­скую независимость и отправиться в Лондон — продать свою библиотеку и покончить там все свои дела.

     Вскоре, по словам д'Эона, ему пришлось испытать большую ра­дость, в его тяжелой жизни. Та, кого он любил в первой моло­дости, Надежда Штейн, скрывшаяся неизвестно куда в конце царствования Елисаветы, свиделась с ним после 18-тилетняго отсутствия. Разсказ его о том, как она была заключена в крепость на реке Урале, где родила сына, как бежала оттуда, во время пугачевскаго бунта, слишком неправдоподобен, чтобы приводить его. Но положение д'Эона было стеснительно в том отношении, что он не мог жениться на той, кого любил. В этом ему отказали все министры, грозившие ему заключением в Бастилию и отнятием пен­сии, если он вздумает опять выдать себя за мужчину. Тогда он решился удалиться в свой родной город Тоннер, куда Надежда последовала за ним, в качестве служанки. Сын их не перенес трудностей дальняго пути и умер в Париже.

     Д'Эон прожил в Тоннере два года. По заключены мира с Англиею, ему позволили, наконец, ехать в Лондон, где ему по­кровительствовали королева и принц валлийский. 9-го апреля 1787 г., происходил в Лондоне, под председательством принца, пу­бличный бой на рапирах д'Эона с кавалером Сен-Жорж, изображенный в гравюрах того времени. В Карльтонгоузе собра­лись все знаменитости и все красавицы Англии; семь ударов нанес Сен-Жоржу д'Эон, несмотря на то, что ему было почти 60 лет, и женское платье стесняло его.

     В 1792 году, с уничтожением монархии во Франции, д'Эон получил возможность одеваться снова в мужское платье. Он разсказывает, что однажды вечером, на улицах Лондона ему удалось освободить от воров женщину, кричавшую о помощи. Это была графиня Дюбарри. Она созналась ему, что советовала Людовику XV не позволять д'Эону носить мужскаго костюма. Он не претендовал на нее за это, и она вскоре уехала во Францию; он хотел также

 

     770

вернуться на родину, но так как был внесен в список эмигрантов, то написал в конвент просьбу о разрешении прибыть в Париж и служить республике. Конвент не отвечал ничего на прошение — и д'Эон должен был вернуться в Лондон, где прожил последние семнадцать лет сваей жизни, получая скромную пенсию от английскаго двора, так как республика не выплачивала пенсий, назначенных монархиею.

     В маленьком домике улицы Нью-Уильман, 21-го мая 1810 года, кавалер д'Эон умер 83-х лет. Со смертью его, загадка, окру­жавшая для многих последние годы его жизни, должна была окон­чательно разъясниться. Хирург Томас Копеланд, с двумя вра­чами, прокурором, французским консулом и двенадцатью известными лицами, освидетельствовали тело и подписали протокол, под­тверждавшей, что д'Эон был мужчина, „без всякой примеси другаго пола". С нагаго тела был сделан даже рисунок, потом выгравированный и доказывающий совершенно правильное устройство всех органов. Священник церкви св. Панкратия, хоронивший д'Эона, дал такое же удостоверение. Не могло быть ни малейшаго сомнения, что он мужчина, хотя 34 года, волею-неволею, выдавал себя за женщину.

                                                                                                        ___________

     Такова была судьба этого человека, игравшаго хотя не важную, но заметную роль в политике Франции. В нем соединялись отличительныя свойства французской нации: остроумие, живость, любез­ность, храбрость, но в тоже время непоследовательность в поступках, поверхностныя знания, легкомысленные взгляды на жизнь, недостаток серьезных отношений к важным вопросам, хвастовство и слишком высокое мнение о своем значении. Мы видели, что д'Эон стоял невысоко, как политический деятель. Не выше он — и как писатель. Главныя сочинения его собраны в 13-ти томах и изданы в Лондоне в 1775 году, под названием: „Loisirs du сhеvаlier dEon". Он писал о множестве самых разнообразных предметов; в этом собрании помещены: его историческия изследования о Польше, Альзасе, королевстве обеих Сицилий; хронологическое руководство свя­щенной и церковной истории; изследования о торговле, навигации, должностях, пошлинах, безбрачии; изследования о России; разбор банка Лоу; история супруги Петра I, царицы Евдокии Федоровны; замечания об Англии и Шотландии; разсуждение о Гамбурге и английской Америке; диссертация о торговле хлебом, о незаконных детях, о налоге на соль, о табаке, чиновниках, духовенстве, финансах и проч.; описание инвалиднаго дома в Париже; положение Франции

 

     771

в Индии; записки о несогласиях с Герши, история их, — все пред­меты, имеющие значение. Но обо всем отзывается он вскользь или поверхностно, ничего не изследует подробно, основательно. Слог его жив, блестящ, но вычурен, натянут; как все французы, он гоняется за фразой, старается отличиться изысканностью. Этим особенно грешит и биограф его, Гальярде, из трех объемистых томов „Записок" котораго мы не могли выбрать ни одной стра­ницы, ни одного мнения, ни верной оценки поступков героя, ни просто разсказанной сцены, ничего, что могли бы привести вполне. Но извлеченный из них очерк жизни д'Эона, дает всетаки, полагаем, полное и ясное понятие об этом лице, имеющем исторический и общечеловеческий интерес. Хотя, в течении своего пятилетняго пребывания в России, он из нея не вывез никаких дельных сведений и не оставил о ней никаких серьезных воспоминаний, но имя его, тем не менее, осталось в дипломатических сношениях нашего отечества, и над странною, романической судьбою кавалера д'Эона остановится с любопытством историк и философ...

                                                                                                                                                                     В. Зотов.

 

 

 

 

 

Зотов В. Сказания иноземцев о России XVIII столетия. Кавалер д’Эон и его пребывание в Петербурге // Русская старина, 1874. – Т. 10. - № 8. – С. 743-771; Т. 11. - № 12. - С. 740-745.

 

 

                                              

                                                                                              КАВАЛЕР Д'ЭОН

 

                                                                                                                  V. ¹)

     В статье нашей о кавалере д'Эон, помещенной в 8-й книге „Русской Старины" (1874 г., т. X, стр. 743) мы разсказали любопытную жизнь этого авантюриста, преимущественно на основании записок и писем его, собранных и изданных в 1836 г. писателем Гальярде. Из двух объемистых томов парижскаго издания (трех —  брюссельскаго), в которых очень подробно и многословно разсказывались деяния этой загадочной личности, мы передали, в сжатом очерке, только те события жизни д'Эона, которыя казались нам достоверными, на основании свидетельств других, современных ему мемуаров и выводов серьезной критики. Мы отбросили, как всю скандальную часть похождений героя „Записок", так и разсказ о его интимных отношениях к разным историческим лицам, игравшим важную роль в событиях той эпохи. Все эти интимныя подробно­сти мы находили и невозможными, и неправдоподобными. Зная страсть Французов к возведению на пьедестал каждаго из их соотечественников, на каком бы поприще они ни действовали, мы ста­рались сгладить все преувеличения в изображении характера д'Эона, представить его как он был на самом деле: ловким, умным дипломатом, но далеко не героем. В разсказе нашем мы стара­лись поставить и читателя на ту же точку зрения, убежденные, что это единственно верная точка, хотя взгляды наши расходились и с составителем Записок д'Эона и со многими из его панегиристов. До какой степени мы правы — могли доказать только последующия изыскания. Но, в течении слишком тридцати пяти лет со времени выхода в свет „Записок д'Эона", никто не писал о нем. В 1861 году вышла, правда, книга Журдана „Un hеrmaphrodite", но

_________________

     ¹) См. «Русскую Старину», изд. 1874 г., т. X, стр. 743—771.

 

     741

это была только перефразировка и частью перепечатка книги Галь­ярде. В 1866 году вышло новое издание последней книги, и мы, не имея его под рукою при составлении нашей статьи, не могли, конечно, полагать, чтобы автор изменил в нем свой взгляд на д'Эона, тем более, что в новом издании упоминалось только о прибавлении к нему 12-ти писем Бомарше, относящихся не к д’Эону, а к самому автору „Женитьбы Фигаро" и его сношениям с возставшими англо-американскими колониями. Мы однако-же ошиблись и, получив упомянутое издание, были изумлены пер­выми же строками предисловия, в котором автор совершенно изменял свой взгляд на д'Эона и сознавался в том, что тридцать лет тому назад, под влиянием молодости и увлечения романтизмом той эпохи, он прикрасил весьма многое в истории своего героя и, к исторической части своего разсказа, присоединил много вымышленных им подробностей, на том основании, что такое ро­мантическое лицо должно было иметь множество пикантных и драматических похождений. Поэтому, из двух-трех часто совершенно незначительных фраз какого-нибудь письма, Гальярде выводил самыя интимныя отношения и сознался, что он сочинил сношения д'Эона с принцессой Софией-Шарлоттою и другия подробности. Эти странныя признания были с одной стороны приятны для нас, так как Гальярде сочинил в своем разсказе именно всю ту часть, которую мы выбросили из нашей статьи, не давая ей веры; но с другой стороны такое разоблачение своих собственных проделок не могло не поразить безцеремонностью, редкою даже и во Фран­цузе, хотя впрочем оно и было вынуждено следующим обстоятель­ством, о котором мы считаем не лишним разсказать, так как оно характеризуем нравы современных французских писателей.

     Вернувшись в Париж из Америки, где он издавал газету „Соurrier des Etats Unis", Гальярде узнал, что, во время его отсутствия, в Париже вышла книга, подписанная именем Луи-Журдана, редактора известной газеты „Siècle". Встретившись с Журданом, Гальярде сказал ему, что желал бы познакомиться с этой книгой, так как сам писал о том же лице, кавалере д'Эон. Журдан отвечал смешавшись, что не знал ничего о возвращении Гальярде, и доставит ему книгу. Но проходили недели, месяцы, а книга не посылалась. Гальярде должен был опять надолго оставить Париж, и только вернувшись в него в 1866 году, мог достать это сочинение, lHеrmaphrodite, оказавшееся перефразировкой „Записок д'Эо­на", не только в их исторической, но и в вымышленной части: из 300 страниц книги 222 были буквальной перепечаткой „Запи-

 

     742

сок", с некоторыми сокращениями оригинала и без упоминания о том, что труд этот принадлежал Гальярде. Изумленный этой нецеремонностью, Гальярде обвинил Журдана в контрафакции и наложил арест на книгу „Гермафродит". Тогда Журдан в пись­ме к нему сознался, что отдал только свое имя книге другого автора, которому желал помочь и который уверил его, что составил книгу о д'Эоне  по собственным изследованиям. Такое объяснение очевидно было очень неясно и неправдоподобно, и Гальярде высказал это в предисловии к новому изданию своей книги и в некоторых газетах. Тогда истинный виновник этого литературнаго похищения подтвердил слова Журдана, но с беззастенчивостью объявил печатно, что „воспользовался книгою Гальярде, сделавшеюся общественным достоянием (tombé das le domaine public) в твердом убеждении, что не нарушает этим ничьих интересов". Это объяснение показалось уже черезчур нецеремонным французским журналистам, и даже пресловутый Поль из Кассаньяка назвал поступок этот просто воровством. Обиженный контрафактор вызвал его на дуэль, если он не возьмет назад своих слов. Поль вызова не принял и слов назад не взял, подтвердив правильность употребленнаго им выражения академическим словарем. Тогда друзья взялись помирить противников, и Журдан, явясь к Гальярде, подтвердил ему все, что говорил  в своем письме к нему, сознался, что виноват вдвойне: дал свое имя чужому произведению и не проверив источников, откуда оно было заимствовано. Но что он не знал о контрафакции труда Гальярде — в этом  Журдан поклялся „памятью своего молодого сына, не­давно похищеннаго смертью у его отцовской любви". Эта сентиментальная клятва заставила Гальярде отказаться от судебнаго преследования.

     Вся эта история разсказана с свойственным Французам пафосом и напыщенностью в прологе и эпилоге к последнему изданию „Записок", из которых выброшена вся вымышленная часть и оставлена одна историческая, которую мы передали в статье нашей. Книга называется уже „Записками о д'Эоне" а не „Запи­сками д'Эона" (Мémoires sur le chevalier dEon). Но, весь вздор о России, также выпущенный нами, остался в ней, вместе с дикими „русскими" именами, в роде Ivan-Ivano-Witz Schwaloff” и ,,lа рrincessе dAskoff аvес sа sоеur Romanowena" и т. п. Но, уничтожая все любовныя похождения своего героя, Гальярде, для придания ему большаго интереса, старался уверить, что он был, „если не совсем, то почти девственником всю свою жизнь". Нечего и говорить, что

 

     743

предположение, также как и донжуанизм д'Эона — две крайности, ничем не подтверждаемыя в жизни кавалера.

     Новое в книге Гальярде только одно: это объяснение причин, по которым д'Эон под конец своей жизни выдал себя за жен­щину. В первом издании это приписывалось политическим причинам и, между прочим, нежеланию Людовика XVI объявить английскому королю, что Людовик XV был обманут, уверяя его в том, что д'Эон женщина. Но еще Ломени, в своей книге о Бо­марше, заметил, что д'Эону, по смерти обоих Людовиков и после того, как пала французская монархия, не было никакой причины выдавать себя за женщину до самой смерти своей. Гальярде объясняет это собственным желанием д'Эона прослыть женщиною. В самом деле, при возшествии на престол Людовика XVI, карьера д'Эона, как дипломата, была совершенно кончена. Король объявил, что не нуждается более в его услугах и велел прекратить производившуюся ему пенсию, так как д'Эон требовал слишком большия суммы, будто-бы истраченныя им во время его дипломатическаго служения. Он должен был сойти со сцены и скрыться в неизвестности. А д'Эон более всего боялся, что об нем перестанут говорить и забудут его. Между тем многие считали его за женщину. Отчего-же и не выдать себя за нее? Если узнают, что бывший драгун, дипломат и посланник — женщина, — его военныя и дипломатическия заслуги сделаются еще важнее, а сам он будет героем или героинею всеобщих толков. Эта метаморфоза привлечет к нему внимание всей Европы, а тщеславный авантюрист всю жизнь свою добивался только известности, какою-бы ценою ни приобреталась она. Стало быть, желание выдать себя за женщину — могло естественно представиться ему. Гальярде сознается, что ни в бумагах д'Эона, ни в архивах министерства иностранных дел он не нашел никаких документов, что-бы Людовик XV требовал этой метаморфозы. Что же касается до Людовика XVI, то он, через своего министра, тогда только потребовал, что-бы д'Эон принял женский костюм, когда тот объявил Бомарше, что он — женщина. Это было очень неприятно д'Эону, котораго действительно стеснял такой костюм. Но однажды решившись играть принятую им на себя роль, он должен был подчиниться и всем ея требованиям. Что Бомарше, а за ним министр Вержен и Людовик XVI были убеждены в том, что д'Эон — женщина, это не подвержено ни ма­лейшему сомнению. Если Людовик XV мог согласиться на подоб­ный маскарад, то честный Людовик XVI никогда не согласился-бы участвовать в обмане, который должен был непременно когда-

 

     744

нибудь открыться. Да и для чего сделался бы он сообщником та­кого обмана? Правда, и д'Эон знал, что после его смерти исти­на откроется, но ему хотелось только, что-бы об нем говорили при жизни его, о том, что будет потом — он заботился точно также мало, как и многие люди XVIII века, выходившие из общаго уровня. Он хотел только, чтобы им занимались, говорили о нем — и достиг своей цели, проживши 49 лет мужчиной и 34 года женщиною. Жадность, если не к деньгам, то к роскошной или, по меньшей мере, комфортабельной жизни, играла также значительную роль в его метаморфозе, хотя Гальярде защищает его от этого упрека, гово­ря, что он хотел только быть актером и играть в жизни заметную роль, но роль эта была скорее сарказмом, чем спекуляциею. Самолюбие было, конечно, одною из главных пружин всех поступков д'Эона, но за этим следовало и корыстолюбие. В этом легко убедиться, припомнив невозможный счет, представленный им правительству Людовика XVI, или собственныя слова его, в письме к герцогу Ниверне: „жалуются, что все выродилось, писал он еще в 1764 году — но чего же ждать от народа, для котораго золото — первое благо в жизни, где продажный ум уничтожает все благородные принципы, где все продается, не исключая добродетели? Кто-же не придет в негодование, видя, что начальники, во время войны, стараются только захватить деньги неприятеля, огра­бить города, а не выиграть сражение; во время мира, ослепленные роскошью финансистов, они унижаются из-за денег, служа посредниками в сделках между теми, кто нуждается в протекции и теми, кто продает ее. Старая честь погибла вместе с вырождением поколений". Слова эти, хотя и напыщенныя, как вообще все, что писал д'Эон, совершенно верно обрисовывают его современников, но между ними он не составлял исключения и поэтому они точно также относятся к нему самому.

     Об д'Эоне есть на русском языке небольшая брошюра, в 50 страниц, напечатанная на серой бумаге, в Москве, 1787 года, в типографии компании типографической „с указнаго дозволения". Брошюра носит следующее название: „Достойная примечания жизнь прежде бывшаго кавалера д'Эона, а нынешней дамы д'Эоны де-Бомонт. Перевод с немецкаго С. В." У Сопикова книга эта показа­на под № 4,007. (Часть III). В Смирдинском каталоге под № 3,402. В „Списке русских анонимных книг, с именами их авторов и переводчиков", изданном Г. Г. в сентябре 1874 года, книги этой не находится и имя переводчика не разоблачено. Любопытно, что цена брошюры, во время выхода Сопиковскаго „Опыта россий-

 

     745

ской библиографии", появившагося в 1815 году, показана в 25 коп., а по „Росписи росийским книгам А. Смирдина", вышедшей в 1828 г., возросла уже до 2-х рублей. Теперь это — библиографическая редкость, хотя не имеет ни литературнаго, ни историческаго значения и написана тяжелым языком. Автор считает д'Эона, конечно, женщиною и говорит, что, „при рождении еще, родители ея опре­делили ей носить мужское одеяние. Недостаток мужескаго пола в наследстве и героический вид сей молодой амазонки принудили родителей ея предпринять такое редкое намерение". Мы видели из статьи нашей, что такое мнение совершенно неосновательно и что напротив, именно при рождении и в детстве д'Эона, никто и не принимал его за девочку; да и какой „героический вид ама­зонки" мог иметь ребенок при рождении? Оценка характера и темперамента д'Эона также весьма неудовлетворительна. Автор говорит: „мужество, любочестие, глубокое и тонкое разсуждение, смелыя предприятия, непрерывный труд, решимость, безкорыстие, лю­бовь к истине и дружество суть добродетели ея темперамента (холерико-сангвиническаго); пороки ея: упрямство, сопротивление, искание чести и отмщение — были в великом стремлении, которые она не­давно имела, дабы сделать явными как оные, так особливо воинския добродетели. Воинское состояние было притом причиною, что она сделалась превосходною... Может быть ея сопротивление при­нудило министров определить ей в наказание жизнь без всякой должности. Естьли-б она умела повиноваться, то бы без сомнения, по последнему ея прошению имела счастие служить на флоте". Нечего и доказывать странность подобных суждений, которыя мы приводим только как образец критическаго взгляда автора.1)

     К новому парижскому изданию „Записок" приложен фотографический портрет д'Эона, с рисунка Анджелики Кауфман, снятаго с портрета, сделаннаго Латуром. Лицо авантюриста слишком мо­ложаво и женственно и не походит на изображенное в сцене его фехтовальнаго состязания с Сен-Жоржем в Лондоне (аssаut), о которой мы говорили в нашей статье и с которой гравюра была по­мещена в иллюстрированных изданиях. Тем не менее прилагаем, для желающих ознакомиться с этою личностию, снимок с этого портрета, гравированный в Лейпциге, у Брокгауза.                                     В. З.

_________

     ¹) До какой степени интересовала жизнь д'Эона русское общество видно из того, что кроме названной брошюры были еще две статьи, именно: в «Заграничном Вестнике» 1866 г. (№ 4, т. IX; стр. 31—51) есть статья Бюлау «Шевалье д'Эон» и в «Библиотеке для Чтения» 1844 г. (т. 66, отд. VII, стр. 86—96) была помещена статья «Тайна кавалера д'Эона».                                         В.З.

 

 Use OpenOffice.org