Вильбоа Н.П. Записки Вильбоа, современника Петра Великого. (Материалы для русской истории) / Пересказ Г. Благосветлова // Общезанимательный вестник, 1858. – Т. 2. – № 4. – С. 186–194.

 

 

 

ОБЩЕЗАНИМАТЕЛЬНЫЙ

В ѣ С Т H И К Ъ.

 

ЖУРНАЛЪ

литературы, наукъ, искусствъ, промышленности, торговли и общежитiя.

 

1858.

 

№ 4.

 

 

 

186

 

 

ЗАПИСКИ ВИЛЬБУА,

СОВРЕМЕННИКА ПЕТРА ВЕЛИКАГО.

(МАТЕРІАЛЫ ДЛЯ РУССКОЙ ИСТОРІИ).

 

 

Для исторіи русскаго народа еще не наступила пора зрѣлой дѣятельности и всемірнаго признанія... Вращаясь между двумя крайними полюсами исторической науки — между хвалебнымъ панегирикомъ, лишеннымъ критической основы, и праздными философскими воззрѣніями, она не узаконила своей великой цѣли, не овладѣла всѣми условіями, необходимыми ея безпристрастному и тяжкому суду. Надъ могилами нашихъ предковъ лежитъ непроглядная тьма, сквозь которую самый проницательный взглядъ едва отдѣляетъ благороднаго дѣятеля отъ простаго любимца счастія, друга истины отъ несчастнаго врага ея. А между тѣмъ, сколько усилій,  жизней и поколѣній принесено въ жертву народнаго существованія, на пути его тысячелѣтняго развитія; сколько ошибокъ и пороковъ, поучительныхъ для потомка, сколько славныхъ подвигов, достойныхъ сочувствія, скрывается подъ развалинами этого міроваго кладбища. И еслибъ возможно было поднять съ этого кладбища нашихъ, отцовъ и призвать ихъ къ историческому трибуналу, судъ принялъ бы самый торжественный характер: но гдѣ же мѣра этого суда? Разумѣется, не въ произвольных , напередъ задуманныхъ и всегда болѣе или менѣе шаткихъ сужденіяхъ историка, а въ степени народнаго образованія и добродѣтели.... Тогда, безъ сомнѣнія, многія темныя имена явились бы въ полномъ блескѣ своего нравственнаго величія и многіе идолы упали бы съ своихъ пьедесталовъ.

«Исторія — народная совѣсть», сказалъ одинъ писатель. Это совершенно справедливо въ томъ отношеніи, что историческая наука вездѣ и всегда мужала вмѣстѣ съ общественною нравственностью. Чѣмъ глубже проникаетъ въ массы уваженіе къ справедливости, сознаніе своего собственнаго достоинства, тѣмъ большую отвѣтственность принимаетъ на себя историкъ передъ общественнымъ авторитетом. Съ этой минуты приговоры его надъ людьми, неспособными защищать себя по ту сторону гроба, теряютъ личное самоуправство, перестаютъ служить постороннимъ цѣлямъ и мало по малу сливаются съ общимъ голосомъ его современниковъ. Извѣстно, съ какой непонятной дерзостью средневековые разскащики поддѣлывали родословныя, изобрѣтали небывалыя генерацiи и, наперекоръ всякому правдоподобiю, жаловали своихъ героевь близкимъ родствомъ съ Августомъ или Ахиллесом. Эти жалкіе угодники феодальнаго тщеславія не понимали всей важности своего дѣла и нe находили отпора со стороны народнаго смысла... Кто могъ повѣрить ихъ мнѣнiя? Кто могь обличить ихъ ложь? Конечно не тому, кому они льстили, какъ подкупленные рабы. Еще разительнѣе проявился этотъ фактъ въ латинской литературѣ. Съ Тацитомъ умираетъ подлинная римская исторія, на его

 

 

 

187

мѣстѣ являлся рядъ компиляторовъ и льстецов, и чѣмъ гуще собиралась атмосфера предразсудковъ, суевѣрій и разврата надъ великой имперіей, тѣмь дальше отлеталъ духъ истины отъ историческихъ трудовъ.

Независимо отъ своего внутренняго достоинства, исторія совершенствуется вмѣстѣ съ образованіемъ народа, и въ матеріальномъ отношеніи. Первоначально теряясь въ эпическихъ преданіяхъ, она постепенно восходитъ на степень точной науки; по мѣрѣ того, какъ воображеніе уступаетъ мѣсто разуму, легенда — философскому анализу, вымыслы разсѣяваются подъ вліяніемъ строгаго размышленія, какъ юношескія мечты передъ горькими уроками обыденной жизни. Этотъ переходъ совершается медленно и въ непременной связи съ общей реформой государственнаго быта. Ѳукидидъ, былъ юношей въ то время, когда Геродотъ читалъ свою исторію Греціи; между ними, повидимому, не могло быть значительнаго различія; и тотъ и другой равно жертвовали и силами и состоянiемъ — и тотъ и другой дѣйствовали на одной свободной афинской почве; но здесь и оканчивается паралель между отцомъ исторіи и его преемникомъ. Ѳукидидъ на столько выше стоитъ Геродота, на сколько взрослый человекъ — надъ словоохотливымъ ребенкомъ. Послѣдній передаетъ читателю все, что yспѣлъ собрать по дорогѣ долговременныхъ наблюденій; oнъ разсказываетъ и о томъ, что подслушалъ на египетскомъ базаpѣ, и о том, что подметилъ у предверія ассирійскаго храма; онъ не отделяется отъ понятій своей эпохи; религіозный мифъ, изустное преданіе, повѣсть жреца, вымыслъ поэта — все вызываегь его наивную симпатію и находитъ мѣсто въ его произведеніи. Напротивъ, Ѳукидидъ главнѣе всего дорожитъ истиной; онъ строго повѣряетъ каждое событіе, не щадить ни огромнаго богатства, ни времени, чтобы доискаться правды и распутать многосложные интересы бурной пелопонезской войны. И въ самомъ дѣлѣ, ни одинъ древнеклассическій историкъ не поражаетъ нась столь зоркимъ взглядомъ на вещи, столь безукоризненной достовѣрностью, какъ Ѳукидидъ. Оскорбленное чувство самолюбія, какъ изгнанника, страсть личной ненависти или любви безмолствуютъ въ немъ передъ историческим долгом. Но въ чемъ же заключается основная причина этого превосходства Ѳукидида надъ Геродотом? Не въ различіи ихъ индивидуальныхъ талантовъ, а въ прогрессѣ самого эллинскаго генія, который, подъ руководствомъ Перикла достигъ самаго полнаго разцвета. Ѳукидиду, черезъ сорокъ лѣтъ послѣ Геродота такъ же трудно было уверить Грековъ въ непосредственномъ участіи Олимпа въ человѣческихъ делахъ, въ воздушномъ полетѣ боговъ, какъ галикарнаскому историку было невозможно представить марафонскую битву въ истинномъ ея свѣтѣ. Здесь вся разница состояла въ самомъ пониманіи Афинянъ.

Нашъ вѣкъ оценилъ значеніе исторіи. Во главѣ его умственныхъ работъ идутъ двѣ школы, противоположныя по духу и методѣ, но сходныя въ своихъ последнихъ результатахъ — историческая и философская. Историческая школа стоить подъ знаменемъ передовыхъ современныхъ умовъ: она разливаетъ яркій свѣтъ на всѣ отрасли наук; ей принадлежатъ лучшія произведенія нашей эпохи. Теорія, лишенная положительной опоры, съ каждымъ днемъ больше и больше теряетъ свое довѣріе. Самая смѣлая и мощная философiя Гегеля утратила для насъ современное значеніе. Идеи имеютъ свой собственный возрастъ: въ нихъ, какъ и въ самой жизни, нѣтъ ничего случайнаго. Западная Европа, после безплодныхъ стремленій и кровавыхъ опытовъ, пришла къ историческому направленію самымъ логическимъ путемъ; она убѣдилась, что для приложенія науки къ дѣйствительному счастію людей, для постройки прочнаго зданія необходимо прежде расчистить и удобрить новую почву... Поэтому она решилась внимательно проследить ошибки отцовъ и подвести къ одному общему итогу какъ заблужденія. такъ и истины прошлыхъ вѣковъ. Сознаніе этой потребности такъ велико, что послѣ В. Скотта, А. Тьери. Нибура и Маколэ, молодое поколеніе съ единодушнымъ усердіемъ стремится къ решенію предположенной задачи. Каждый годъ историческая наука пріобретаетъ новые источники; отъ береговъ Гангеса и до береговъ Нила разработываются нѣмые памятники Востока; библіотеки и музеумы обогащаются манускриптами, архивы делаются доступными ученымъ, какъ, напримеръ, въ Испаніи, где историческая тайна еще такъ недавно составляла предметъ инквизиціоннаго преслѣдованія. Такимъ образомъ недоста-

 

 

 

188

токъ въ матеріалахъ постепенно отстраняется, но тѣмъ ощутительнѣе становится недостатокъ въ талантахъ, въ исполнителяхъ истинно-честныхъ и добросовѣстныхъ. Впрочемъ и то надо сказать, что въ наше время не легко быть историкомъ, въ точномъ значеніи этого слова. Кромѣ необыкновеннаго терпѣнія кабинетнаго труженика, онъ долженъ быть человѣкомъ призваннымъ; въ немъ должно соединяться, что такъ рѣдко сходится вмѣстѣ, пламенное вооброженіе съ глубокимъ умомъ; онъ долженъ быть въ одно и то же время ремесленникомъ и художникомъ своего дѣла. Тамъ, гдѣ оканчивается его матеріальный трудъ, — изученіе событія, начинается его творчество, — живое и вѣрное воспроизведенiе эпохи со всѣми отличительными ея чертами. Но это не все. Историкъ, представивъ фактъ въ его подлинномъ видѣ, долженъ проникнуть и разоблачить передъ читателемъ внутреннюю его мысль, однимъ словомъ, въ одной рукѣ его должна заключаться кисть превосходнаго живописца, въ другой всесокрушающее орудіе критики. Изъ всѣхъ настоящихъ историковъ, какіе намъ извѣстны, эти два качества рѣдкимъ образомъ соединяются въ знаменитомъ Маколэ. Онъ не имѣетъ соперника на своемъ поле....

Останавливая изумленный взглядъ на Петрѣ Великомъ, невольно сознаемся въ безсиліи русской науки. Обязанная ему жизнью, она не можетъ до сихъ поръ заплатить долга своему великому виновнику. Въ то время, когда западная образованность приступила къ основательной разработкѣ самыхъ спеціальныхъ вопросовъ, когда она не обходитъ вниманіемъ ни одного, сколько нибудь замѣчательнаго дѣятеля, русская исторія молчитъ о Петрѣ Великомъ. Впродолженіи болѣе ста лѣтъ, она не подумала поднять этотъ колоссальный образъ изъ праха архивовъ, освободить его память отъ безсмысленныхъ упрековъ и безотчетныхъ дѣтскихъ похвалъ, равно оскорбительныхъ и безполезныхъ. Удивительное равнодушіе, объясняемое только хладнокровіемъ къ нравственнымъ интересам.... Притомъ это обыкновенная участь геніальныхъ людей. При жизни они составляютъ загадку для окружающаго ихъ міра, предметъ зависти и гоненій; по смерти имена и дѣла ихъ возбуждаютъ споры, раздѣляютъ мнѣнія и прежде, чѣмъ потомство узнаетъ и оцѣнитъ ихъ, они выдерживаютъ на себѣ, какъ пробные камни, самые нелепые софизмы и укоры. Что именно случилось съ Петромъ Великимъ. Его потрясающая реформа раздвоила общественное мнѣніе Россіи въ самый моментъ своего удара. Люди свѣта и прогресса стали на сторонѣ преобразователя; они помогали каждому движенію могучей руки, подъ которой ломилась старая храмина, как в рыхлое тѣло подъ желѣзнымъ молотомъ. Но рядомъ съ поборниками петровскаго дѣла, явились защитниками отжившей старины, люди мрака и гражданскаго застоя. Эти два враждебные стана, безъ вождей и горячихъ убѣжденій, никогда не выражали своего ученія въ системѣ, ясно и открыто, не менѣе того фактически существовали. По временамъ глухая затаенная борьба ихъ прорывалась наружу, но побѣда, обыкновенно, оставалась на той сторонѣ, гдѣ было больше матеріальной силы. И что всего грустнѣе для науки, многіе противники Петра пользовались его безс.мертнымъ именемъ, какь щитомъ своего мелкаго самолюбія, отступничества отъ искреннихъ убѣжденій измѣны, самой ужасной измены истинѣ. Подъ стѣнами Кремля, въ виду Воробьевыхъ горъ и Красной площади, у нихъ доставало духу вопить о потерѣ котошихинскихъ временъ и жаловаться на крутой переворотъ Петра. Безсмысленнаго названія «славянофиловъ» было достаточно имъ, чтобъ прикрыть всю наготу своего невѣжества. Положить конецъ всѣмъ этимъ противорѣчіямъ, соединить силы въ общую благородную дѣятельность въ состояніи одна полная и безпристрастная исторія Петра Великаго. Мы чувствуемъ это давно, но не видимъ исполненія. Мы знаемъ соискателей на этотъ славный трудъ, но не видимъ таланта, способнаго оправдать наши надежды. Отъ историка Петра общественный судъ въ правѣ требовать многаго и прежде всего, уваженія къ своему призванію. — Но гдѣ же оно?

Въ ожиданіи рѣшенія одной изъ главныхъ задачъ нашей исторической науки, мы должны дорожить всѣмъ, что освѣщаетъ эпоху геніальнаго монарха. Въ этой эпохе такъ много было движенія и жизни, такъ рѣзко выразился геній, соединенный съ побѣдоносной волей, такъ близко сошлись лицомъ къ лицу варварство съ цивилизацией, что всякое нравственное явленіе должно быть

 

 

 

189

любопытно, всякое дѣло, слово и намѣреніе Петра, должны быть достояніемъ исторіи. Въ числѣ матеріаловъ, мемуары Вильбуа, какъ свидѣтельство современника, какъ задушевная исповѣдь человѣка, представляютъ огромный иетересъ.

Вильбуа принадлежитъ къ числу тѣхъ искателей приключеній, которые со всѣхъ концовъ Европы, званые и незваные стекались въ Россію, въ царствованіе Петра I. Сынь бѣднаго британскаго дворянина, Вильбуа въ молодости принужденъ был ь бѣжать изъ отечества. Замѣшанный въ толпѣ контрабандистовъ, которыми руководилъ его отець, и избѣгая тюрьмы, ожидавшей его по законамъ, онъ рѣшился укрыться отъ наказанія въ Англію. Совершенно случайно, онъ встрѣтися съ Петромъ на одномъ голландском кораблѣ, который несъ «вѣнценоснаго работника» къ британской землѣ. Страшная и продолжительная буря угрожала этому кораблю опасностью. Когда капитанъ и экипажъ потеряли всякую надежду на спасеніе, Вильбуа, съ помощію смѣтливости и юношеской отваги, отводитъ бѣду.

Петръ І любилъ необыкновенныхъ людей; онъ угадывалъ съ перваго взгляда, съ тѣмъ мѣткимъ инстинктомъ, который своиственъ только одному генію. И разъ приблизивъ къ себѣ способнаго человѣка, Петръ пересоздавалъ и увлекалъ его за собой неотразимой силой. Несмотря на суровую методу учителя, на крутой нравъ царя, ученики его, различныхъ націй, вѣрованій и состоянiй, сдавались въ одномъ чувствѣ удивленія и безусловной покорности своему вождю. На всѣхъ его сотрудникахъ лежитъ печать одной мысли, одной воли. Въ этомъ случаѣ, геніальный умъ дѣйствуетъ, подобно первостепенному свѣтилу: все, что становится подъ его теплыми лучами, все ростетъ и живетъ его собственнымъ свѣтомъ. Петръ І, очарованный находчивостбю и удалью Вильбуа, осыпалъ его похвалами и тотчасъ же предложилъ ему поступить въ русскую службу, въ качествѣ капитана морской эскадры и царскаго адъютанта. Само собой разумѣется, что бѣдный юноша, котораго ожидало въ Англіи незавидное званіе, немного высшее простаго солдата на военномъ англійскомъ кораблѣ, съ благодарностью принялъ довѣренность монарха. Онъ оправдалъ ее въ высокой степени. Петръ скоро полюбилъ своего храбраго и умнаго моряка; изъ уваженія къ его заслугамъ, онъ великодушно прощалъ ему недостатки и даже преступленiя, совершенныя имъ, большею частію, въ нетрезвомь видѣ.... Только одинъ разъ, выведенный изъ терпѣнія отчаянной дерзостью Вильбуа, Петръ строго наказалъ его двухлетней ссылкой и каторжной работой... Впрочем, какъ ни справедливо и заслуженно это наказаніе, Государь уступилъ чувству состраданія и любви къ своему даровитому моряку; черезъ шесть мѣсяцевъ, онъ простилъ его и снова призвалъ ко двору, или лучше, въ свою царственную мастерскую.

Вѣроятно, желая пріостановить безпокойную жизнь Вильбуа и обуздать его страстный характеръ семейной жизнью, Петръ посовѣтовалъ ему жениться, самъ назначивъ невѣсту, одну изъ фрейлинъ Екатерины I, дѣвицу Глюкъ. Это обстоятельство, кроме нравственнаго поведенія Вильбуа, могло имѣть непосредственное вліяніе и на его историческія записки. Глюкъ была родственница ливонскаго пастора, у котораго воспитывалась бѣдная, безродная сирота, впослѣдствіи носившая на своей головѣ русскую корону. Вильбуа могъ узнать многое отъ своей жены, которой, конечно, были не безъизвестны, подъ величайшимъ секретомъ дни того времени, первоначальные дни Екатерины. Кромѣ того, онъ былъ знакомъ съ той женщиной, у которой жила будущая супруга Петра, во время ея пребыванія въ Москвѣ... Вильбуа былъ счастливъ своимъ бракомъ и долго пережилъ своего благодѣтеля.

Авторъ мемуаровъ благоговѣетъ передъ памятью великаго монарха; онъ не закрываетъ темныхъ сторонъ въ его глубоко-трагической жизни, не унижается до пошлой лести, но вполне выражаетъ величіе геніальной руки, страшной въ движеніяхъ гнева, ласковой и милостивой въ светлыя минуты. «Кто не будетъ знать, говоритъ Вильбуа, удивительныхъ произшествій, случившихся въ царствованіе Петра I, тотъ приметъ мои записки за романъ, составленный для потехи читателя, но не съ серьезной целью. Впрочемъ здесь нетъ ни одного событія, непровѣреннаго съ самой взыскательной точностью; что же касается до разговоровъ, они представлены въ вѣрномъ сокращеніи словъ, произнесенныхъ самими дѣйствующими лицами».

 

 

 

190

Тотъ, кто писалъ эти строки, писалъ ихъ для себя в для немногихъ изъ своихъ друзей. Если онѣ когда нибудь явятся предъ публикой, читатель не долженъ забывать, что онѣ были произведеніемъ солдата, болѣе способнаго владѣть мечемъ, чѣмъ перомъ. Безпристрастіе и истина — вотъ капитальное ихъ достоинство, (стр. 196).

Главнымъ предметомъ мемуаровъ Вильбуа, служить разсказъ о постепенномъ возвышеніи Екатерины I, отъ Маріенбургской пастырской хижины до престола. Мы нисколько не удивлялись бы, еслибъ эта чудесная судьба была слѣдствіемъ одного каприза со стороны слабаго и безхарактернаго монарха; подобныхъ примѣровъ въ исторіи много. Но въ жизни Петра I всего менѣе встрѣчается событій случайныхъ, которыя бы прямо не вытекали изъ его прозорливаго ума и непреклонной воли. Онъ слишкомъ свято уважалъ свои убѣжденія, чтобы отступить отъ своихъ намѣреній: какъ скоро идея, запавшая въ его душу, возрастала въ непреодолимое желаніе, Петръ становился выше предразсудковъ своей эпохи и достигалъ осуществленія ея съ истинно богатырской отвагой. Въ самомъ дѣлѣ, какимъ образомъ бѣдная воспитанница лютеранскаго священника, плѣнница Шереметьева, тайная соперница Авдотьи Лопухиной, сановитой и гордой своимъ боярскимъ происхожденіемъ, неизвѣстная иностранка, окруженная врагами, поставленная на скользкомъ пути враждовавшихъ партій, глухихъ, скрытныхъ, интригъ, безъ друзей, безъ родственниковъ, безъ покровительства, овладѣваетъ сердцемъ царя и вмѣстѣ съ рукой принимаетъ отъ него самодержавный вѣнецъ? Катерина была прекрасной наружности; но этого качества было слишкомъ недостаточно для того, чтобы геніальный человѣкъ безусловно покорился ему. Одна внѣшняя прелесть, лишенная внутреннихъ достоинствъ, можетъ увлечь самую обыкновенную, чтобы не сказать, самую пошлую натуру, но не въ состояніи пробудить чувства любви и скрѣпить его союзомъ твердой симпатіи въ душѣ живой и сильной. Красота Екатерины была для Петра второстепеннымъ дѣломъ. Его любовь, первая, пламенная и чистая любовь къ женщинѣ, какъ замѣчаетъ Вильбуа, была основана на уваженіи къ уму, на сочувствіи другимъ нравственнымъ достоинствамъ. Онъ встрѣтилъ преданную подругу, чуждую боярской спѣси и наслѣдственныхъ предубѣжденій, воспитанную въ кругу небогатаго и честнаго семейства, способную понимать и раздѣлять тяжелыя заботы царскаго долга. Какъ бы то ни было, но Петръ решился отдалить отъ себя первую супругу, опредѣливъ ей Соловецкій монастырь послѣднимъ земнымъ убѣжищемъ. — Лопухина, оскорбленная въ аристократнческомъ самолюбіи, въ материнскомъ чувствѣ, уступила свое мѣсто новой и темной преемницѣ неравнодушно; она мстила заговорами, переписывалась съ врагами Петра, сѣяла раздоръ вь семействѣ. Лопухина заключена была въ уединенную келью, подъ строгимъ надзоромъ. Съ другой стороны, Екатерина I, съ каждымъ днемъ больше и больше привязываетъ къ себе Петра, осмотрительно прокладывая дорогу къ престолу. Въ то время, когда она была перевезева изъ Ливоніи въ Москву и скрывалась въ домѣ одной женщины, Петръ сначала посѣщаетъ ее по вечерамъ, не вводя въ сферу своихъ обширныхъ замысловъ; потомъ «мало по малу, говоритъ Вильбуа, онъ сталъ принимать своихъ министровъ въ этомъ небольшомъ домикѣ и разсуждать съ ними, въ присутствіи Екатерины о самыхъ важныхъ государственныхъ дѣлахъ; но чему особенно трудно повѣрить, государь, имѣвшій самое печальное понятіе о женщинахъ, которыхъ онъ считалъ годными только для любовныхъ сношеній, началъ совѣтоваться съ Екатериной, въ случаѣ разнорѣчія съ своими министрами: онъ принималъ ея мнѣнія, соглашался съ ней, однимъ словомъ, уважалъ ее, какъ Нума Помпилій — нимфу Эгерію».

«Люди,участвовавшіе въ совѣтахъ Петра I, увѣряли что эта женщина единственно съ помощіи своей проницательности и здраваго природнаго смысла, выслушивала отъ монарха самые трудные и запутанные вопросы, обсуживала и рѣшала ихъ съ удивительнымь тактомъ». (стр. 99). Вотъ источникъ любви геніальнаго человека къ женщине: это единственная прочная связь, передъ которой всѣ родовыя привилегіи, всѣ условныя и чисто внѣшнія отличія распадаются въ прахъ во мнѣніи царя, для котораго обще-народное благо всегда было выше личныхъ разсчетовъ. Для Петра, окруженнаго злодѣями, интригантами, было дорого

 

 

 

191

искреннее сочувствіе его смѣлымъ предпріятиямъ, и если онъ встрѣчалъ его около себя, въ комъ бы то ни было, державная рука его умѣла поднять пирожника до государственнаго мужа и безродную слугу Шереметьева до царственнаго сана....

Екатерина родилась въ 1698 году, въ городѣ Дерптѣ, и была окрещена вь римско-католической церкви. Родители ея — Скавронскія — были польскіе выходцы, бѣдные ремесленники, существовавшіе дневнымъ трудомъ рукъ своихъ. Зараза, опустошившая Ливонію, заставила ихъ покинуть Дерптъ и поселиться въ окрестностяхъ Маріенбурга. Но перемѣна места не укрыла ихъ отъ смерти; застигнутые эпидемической болѣзнью, они скоро скончались, оставивъ по себѣ двухъ детей — малютокъ, — пяти лѣтняго сына и трехлѣтнюю дочь, безъ всякой помощи, на чужой землѣ. Мальчикъ быль принять однимь крестьяниномъ; девочка, разлученная съ братомъ въ младенчествѣ, пріютилась въ домѣ одною Маріенбургскаго пастора. Не долго они оставались здесь: первый благодетель ея скоро умеръ отъ заразы, и несчастная сирота снова бьіла покинута на произволъ судьбы. Въ это время Глюкъ, услышавъ о бѣдствіи Маріенбурга и о кончине его пастора, переѣхалъ сюда съ цѣлію помочь пострадавшему городу. Обходя жителей, онъ вошелъ въ первый домъ умершаго пастора и встрѣтилъ здесь бѣдное дитя, которое «бросилось къ неизвѣстному посетителю, называло его отцомъ, схватилось за его одежду и до тѣхъ поръ не отставало отъ него, пока онъ не накормилъ его». Тронутый состраданіемь. Глюкъ разузнавалъ въ домѣ, распрашивалъ у сосѣдей, кому принадлежитъ этотъ несчастный ребенокъ. Никто не могъ отвечать ему положительно, никто не признавалъ сироту. Послѣ безуспѣшныхъ розысковъ, пасторъ взялъ съ собой безпріютную дѣвочку. По возвращеніи въ Ригу, онъ отдалъ ее на попеченіе своей жены. М-мъ Глюкъ приняла живое участіе въ положеніи Катерины Скавронской, воспитала ее вмѣстѣ съ своими детьми и, въ качествѣ служанки, сберегала ее у себя до шестнадцатилѣтняго возраста. «Говорятъ, продолжаетъ Вильбуа, пасторь замѣтилъ, что сынъ его засматривался на Катерину болѣе нѣжнымъ взглядомъ, чѣмъ это было позволено въ домѣ духовного лица». Вѣроятно, вслѣдствiе этой предосторожности, Глюкъ наскоро обвѣнчалъ свою воспитанницу съ шведскимъ драбантомъ; но бракъ былъ непредвидѣнно разстроенъ. На другой день после свадьбы, молодая жена была покинута своимъ мужемъ, переведеннымъ въ Польшу.....

Между тѣмъ русскія войска, подъ предводительствомъ Шереметьева, одного изъ самыхъ опытныхъ полководцевъ Петра, вошли въ Ливонію и обложили Маріенбургъ. Беззащитный городъ, захваченный въ расплохъ, немедленно и безусловно сдался. Въ числе трофеевъ этой победы. Шереметьевъ взялъ oтъ Глюка прекрасную его питомицу, «которая поступила въ число домашней прислуги стараго фельдмаршала..... Конечно, она неохотно разставалась съ семействомъ пастора, которому была обязана воспитаніемъ, съ которымъ связывали ее религія, юношескія привычки и надежды. Впослѣдствіи времени, Екатерина не забыла своихъ старыхъ друзей и покровителей, она призвала дѣтей ихъ ко двору и щедрой царской рукой наградила ихъ за прошлое добро отцовъ. Нельзя не замѣтить, что подобная признательность составляетъ рѣдкое явленіе въ мгновенныхъ и трагическихъ переворотахъ нашей жизни. Обыкновенно, люди, возносимые магическимъ ударомъ судьбы изъ нисшихъ человѣческихъ рядовъ на верхъ счастія, стараются забыть все, что возмущаетъ ихъ полное блаженство при одной мысли о грустныхъ прожитыхь дняхъ. Извѣстно, что князь Потемкинъ, бросавшій по нескольку милліоновъ на блистательные балы въ таврическомъ дворце, умерь должникомъ московскаго архіепископа, у котораго онъ занялъ въ юности пять сотъ рублей. Эта благородная черта въ характерѣ Екатерины I доказываетъ въ ней присутствіе теплаго сердца, не охлажденнаго ни житейскимъ горемъ, ни случайной игрой счастія....

Шесть или семь мѣсяцевъ Катерина Скавронская находилась въ доме Шереметьева, здѣсь, какъ и у пастора Глюка, она съумѣла хорошо поставить себя, охотно, или по крайней мѣрѣ, безъ особеннаго отвращенія исполняла возложенныя на нее обязанности. Уменье ужитвся, примирить себя съ самыми разнообразными условіями общественнаго и домашняго быта, — это одно изъ главныхъ свойствъ круглыхъ сиротъ. Ярмо горькой

 

 

 

192

необходимости, тяготѣя надъ ними съ ранней поры, лишаетъ ихъ самостоятельнаго характера. Безъ права на свое мнѣніе, желаніе и даже надежды, въ постоянной зависимости отъ другаго лица, невольная жертва капризовъ и плотояднаго людскаго эгоизма, они привыкаютъ смотрѣть на вещи чужими глазами, думать чужою мыслію и чувствовать чужимъ чувством. Существо нравственно-слабое, испорченное воспитаніемъ, доходитъ этимъ путемъ до униженія, коварства, лести, — до совершеннаго уничтоженія въ себѣ человѣческаго облика. Существо, съ избыткомъ надѣленное природой, развитое образованіемъ, изъ той же школы выноситъ богатые опыты, ясное пониманіе жизни, какого не дастъ ни одна нравственная философія. Екатерина владела необыкновеннымъ искусствомъ примѣняться къ обстоятельствамъ и характерамъ, съ которыми соприкасалась: она одна умѣла сдерживать бурные взрывы страстнаго Петра. Но обратимся къ разсказу. По прошествіи семи мѣсяцевъ Шереметьевъ отозванъ былъ въ Польшу; на мѣсто его явился въ Ливонію Меньшиковъ. Увидѣвъ Катерину, любимецъ Петра взялъ ее отъ Шереметьева и оставилъ при себѣ; такимъ образомъ кочующая плѣнница покоренной страны вошла въ домъ счастливаго временщика, гдѣ черезъ нѣсколько дней она была совершенно на своемъ мѣстѣ, такъ что «трудно было узнать, говоритъ Вильбуа, кто изъ нихъ былъ рабомъ или господином»... Между тѣмъ прибылъ въ Ливонію и Петръ; онъ остановился у Меншикова. «Заметивъ Катерину, продолжаетъ авторъ мемуаровъ, въ числе рабовъ, служившихъ за столомъ, онъ освѣдомился откуда она и какъ досталась Меньшикову. Поговоривъ объ этомъ очень искренно съ своимъ любимцемъ, который отвечалъ на вопросы однимъ наклоненіемъ головы, Петръ внимательно взглянулъ на Катерину, сдѣлалъ нѣсколько вопросовъ и нашелъ въ ней довольно ума. На другой день царь спѣшилъ отправиться въ Польшу; разставаясь съ Данилычемъ, онъ на прощаньи подарилъ Катеринѣ одинъ дукатъ... «Съ этой минутьі Меньшиковъ без совѣта своей прекрасной плѣнницы ничего не предпринималъ ни дома, ни въ войске.» (8 стр. 86—88).

Петръ возвратился въ Маріенбургъ скорѣе, чѣмъ можно было ожидать; присутствіе монарха было здѣсь необходимымъ. «Тумѣстные жители менѣе испуганные заразой, чѣмъ грабительствомъ Меньшикова, оставили свои земли и многочисленными толпами бѣжали въ сосѣднія провинціи.» Государь въ пылу гнѣва строго обошелся съ жаднымъ временщикомъ.... Но неудовольствіе скоро превратилось на малость. Намереваясь пробыть несколько времени въ Ливоніи, Петръ поселился въ особенномъ домѣ, что не мѣшало ему постоянно видѣться съ Меньшиковымъ. Однажды вечеромъ, ужиная у своего «неразлучнаго генерала», Петръ, давно не видя Катерины, спросилъ, что съ ней сдѣлалось и почему ея здѣсь нѣтъ? «На зовъ царя, разсказываетъ Вильбуа, немедленно яввлась Катерина, украшенная всѣми естественными прелестями.... Но замѣшательство такъ рѣзко отразилось на ея лицѣ, что Меньшиковъ растерялся и Петръ смутился, — движеніе рѣдкое въ человѣкѣ съ его характеромъ. Это смущеніе однакожъ было мгновенно: не менѣе того оно было замѣчено лицами, который присутствовали здѣсь. Успокоенный царь, началъ подшучивать надъ Катериной, обративъ къ ней нѣсколько шутливыхъ вопросовъ; но замѣтивъ въ ея отвѣтахъ болѣ уваженія, чѣмъ шутки, заговорилъ съ другими и впродолженіе всего ужина былъ задумчивъ.» (90)

Этимъ вечеромъ определилось новое положеніе ливонской красавицы. «Я беру ее съ собой», сказалъ царь Меньшикову, и въ этомъ повелительномъ словѣ заключалась вся будущая судьба Катерины.

На другой или на третій день Петръ подтвердилъ свое желаніе: «слушай, повторилъ онъ Меньшикову, я сберегу Катерину; она мнѣ нравится; ты долженъ уступить ее мнѣ», (стр. 91).

Съ этого времени расположенiе Петра къ Екатеринѣ начинаетъ быстро возрастать. Оставляя Ливонію, онъ отправилъ ее, подъ охраной гвардейскаго капитана, въ Москву, гдѣ она скромно и никому невѣдомо поселилась въ отдаленномъ кварталѣ, у одной небогатой, но честной женщины. Безъ шума и блеска, тайно и невидимо Петръ навѣщалъ избранную имъ подругу. Удаленная oтъ свѣта, брошенная въ чужой міръ, она вся принадлежала своему повелителю, тихо и незаметно упрочивая союзъ сердца другимъ болѣе крѣпкимъ и живымъ союзомъ......

Но прежде, нежели Петръ увѣнчалъ коро-

 

 

 

193

ной свою супругу, она должна была пройдти рядъ испытаній, достойныхъ этой награды. Любовь, освященная рожденіемъ дѣтей, довѣренность царя, пріобрѣтенная умомъ и вѣрностью уже были ея удѣломъ; оставалось оказать еще одну услугу, чтобы смѣло, взойдти на послѣднюю ступень престола. Эту заслугу Екатерина I совершила во время прутскаго похода. Разскажемъ ее словами самаго историка: «Въ ту пору, когда Петръ всего менѣе думалъ объ этомъ, непріятель окружилъ его на тѣсгомъ пространствѣ (на берегу Прута) со всѣхъ сторонъ; турецкая армія состояла изъ ста пятидесяти тысячъ человѣкъ. У Петра было не болѣе тридцати тысячъ войска, утомленнаго быстрымъ переходомъ по безплодной и пустынной землѣ, гдѣ ему приходилось во всемъ нуждаться». «Уже три дна войско не имѣло ни хлѣба, ни другихъ запасовъ. Въ станѣ воцарилось отчаяніе, такъ что солдаты не въ состояніи были подняться съ оружія, на которомъ они спали; Петръ, считая свою погибель неминуемой и не надѣясь поправить дѣла даже самымъ непредвидѣннымъ исходомъ, удалился въ свою палатку, гдѣ скорбная его душа предалась глубокому раздумью; онъ не хотѣлъ никого видѣть, ни съ кемъ говорить».

«Екатерина, сопровождавшая своего супруга въ этомъ походѣ, рѣшилась войдти въ палатку, не смотря на приказаніе царя никого не впускать въ нее: давъ понять, какъ полезно сохранить въ эту минуту болѣе твердости духа, она сказала ему, что можно испытать еще одно средство, прежде, чѣмъ окончательно отчаяться. Она посовѣтовала Петру предложить самый невыгодный миръ, на который согласятся Каймаханъ и великій визирь, подкупленные подарками; она увѣрила Петра и ручалась за характеръ этихъ двухъ оттоманскихъ полководцевъ, зная ихъ по описанію посольскихъ депешь графа Толстого; она указала въ войске на такого человѣка, который ловко можетъ повести это дѣло, — прибавивъ, что не теряя ни одной минуты, надобно отправить его къ визирю, для предложенiя тайнаго договора».

Екатерина вышла изь палатки, не давъ времени Петру ни перевести духа, ни отвѣчать; вслѣдь за тѣмъ, она ввела въ царскій шатеръ рекомендованнаго ею солдата, сама уполномочила его инструкціями, въ присут­ствіи императора, который, къ концу аудиенціи, ободрился; онъ подтвердилъ наставлінія супруги до послѣдняго слова и немедленно отправилъ гонца.

Какъ только посолъ вышел ъ изъ палатки, Петръ оставшись наединѣ съ Екатериной, взглянулъ на нее съ удивленіемъ и сказалъ: «Катерина, это чудесный планъ. но гдѣ мы возьмемъ денегъ, чтобы подкупать этихъ бездѣльниковъ; одними обѣщаніями ихъ не прельстишь».

«Я думала объ этомъ, возразила она; у меня есть драгоцѣнные каменья и прежде чѣмъ возвратится гонецъ, я соберу въ станѣ до послѣдняго гроша. Объ одномъ прошу васъ — не унывайте и оживите своимъ присутствіемъ мужество бѣдныхъ солдатъ. Покажитесь войскамъ. Остальное предоставьте мнѣ, — я отвѣчаю вамъ за исполненiе обѣщаній, сдѣланныхъ министрамъ оттоманской порты, еслибъ даже они была болѣе жадны, чѣмъ на самомъ дѣлѣ».

Царь поцѣловалъ Екатерину, принялъ ея совѣть, воспрянулъ духомъ, вышелъ къ войскамъ и посѣтиль фельдмаршала Шереметьева. Въ это время, супруга его садится на лошадь, объѣзжаетъ полки, бесѣдуетъ съ солдатами, офицерами : « Друзья мои, говоритъ она, мы находимся здѣсь въ такомъ положеніи, что можемъ спасти свою свободу только ценою жизни или пройдти къ спасенію по золотому мосту. Если мы решимся на первое — защищать себя до послѣдней капли крови, все наше богатство съ нами погибнетъ; употребимъ же его лучше на подкупъ нашихъ враговъ, ради нашей свободы. Я уже принесла часть моихъ денегь и драгоцѣнныхъ вещей: но этого недостаточно дли удовлетворенія корыстолюбивыхъ людей, съ которыми имѣемъ дѣло. Пусть каждый изъ васъ жертвуеть, говорила она каждому офицеру въ особенности: «Что у тебя есть? давай мнѣ немедленно. Если мы выйдемъ отсюда по добру и по здорову, ты получишь во сто разъ больше и я замолвлю о тебе царю нашему доброе слово».

Всѣ, до послѣдняго солдата, очарованные красотой, твердостію и умомъ Екатерины I, принесли ей все, что у кого было. Станъ мгновенно одушевился. Чувство радости еще болѣе увеличилось, когда гонецъ, отправленный къ Каймахану, принесъ благопріятный ответъ: великій визирь согласился принять

 

 

 

194

уполномоченнаго съ предложеніями мира», (стр. 116).

Миръ былъ заключенъ, и Петръ торжественно провозгласилъ Екатерину императрицей....

Вильбуа, постоянно разрывая нить своего разсказа, быстро переноситъ читателя отъ одного событія къ другому; послѣ прутскаго похода, онъ повѣствуетъ о признаніи случайно найденнаго брата Екатерины I, Карла Скавронскаго. Мы видѣли, что онъ разлучился съ сестрой почти въ колыбели и съ тѣхъ поръ болѣе почти не встрѣчался съ ней. Свиданіе ихъ произошло слѣдующимъ образомъ.

Чрезвычайный посолъ польскаго короля возвращаясь изъ Москвы въ Дрезденъ, остановился въ одной курляндской гостинницѣ и былъ свидѣтелемъ драки, происходившей между пьяными нѣмцами. Въ числѣ бойцовъ находился конюшій, Карлъ Скавронскій; поссорившись съ своими товарищами, онъ грозилъ имъ опалой своихъ могучихъ родственниковъ. Министръ, подслушавъ эти слова, освѣдомился о его имени и былъ пораженъ чрезвычайнымъ сходствомъ этого крестьянина съ императрицей. Пріѣхавъ въ Дрезденъ, посолъ сообщилъ объ этомъ обстоятельствѣ въ письмѣ къ одному изъ придворныхъ своихъ друзей. Извѣстіе дошло до Петра. Царь передалъ его рижскому губернатору, князю Рѣпнину, съ приказаніемъ отыскать Карла Скавронскаго, вызвать его въ Ригу, схватить и немедленно отправить въ столицу. Рѣпнинъ исполнилъ повелѣніе государя буквально. Скавронскій явился въ Петербургъ; Петръ приказалъ допросить его подъ предлогомъ судебнаго слѣдствія, чтобы вполнѣ убѣдиться въ тайномъ открытіи. Полицейскій чиновникъ, допрашивая мнимаго подсудимаго, повѣрялъ его показанія секретными сношеніями съ Курляндіей. Когда монархъ удостовѣрился въ истине, потребовалъ, Скавронскаго на лицо, устроивъ однакожъ это свиданіе тайно. Для этого, онъ обѣщалъ пріѣхать на обедъ къ Шепелеву? Здѣсь онъ увидѣлъ Скавронскаго представленнаго ему, какъ челобитчика, осмотревъ и поговоривъ съ нимъ, Петръ не могъ болѣе сомневаться въ томъ, что это дѣйствительно братъ его супруги.

Желая подарить Екатерину I нечаяннымъ открытіемъ ея роднаго брата, Петръ пригласилъ ее отправиться на другой день обѣдать къ тому же Шепелеву. Когда государь вышелъ изь-за стола, Карлъ Скавронскій введенъ былъ въ ту комнату, гдѣ находились царственные гости. Петръ, обратившись къ трепетавшему просителю, повторилъ ему свои вопросы, тѣ какіе были предложены ему накануне. Скавронскій, смѣшанный и испуганный, отвѣчалъ по прежнему. Царь, желая подстрекнуть вниманіе Екатерины, чутко следившей за всѣмъ ходомъ этого допроса, сказал в ей:

«Катерина, поглушай-ка! Ну что, Катерина, ты понимаешь изъ этихъ словъ?»

Она отвечала, изменившись въ лице и заикаясь:

«Но»....

При этомъ Петръ, не дослушавъ произнесъ:

«Если ты не понимаешь, то я понимаю хорошо; однимъ словомъ, это твой брать.»

«Кончено, сказаоъ онъ Скавронскому; цѣлуй конецъ ея платья, какъ Императрицы и потомь обними ея, какъ свою сестру.»

Екатерина I, такъ непредвидѣнно пораженная этимъ признаніемъ, побледнела бѣлѣе полотна и упала въ обморокъ. Когда она пришла въ чувство, попросила позволенiе поцеловать своего брата, такъ чудесно-найденнаго и умоляла Петра о его благосклонности къ нимъ обоимъ.

Дальнѣйшая судьба курляндскаго конюшаго и русскаго графа Скавронскаго извѣстна ...

Кажется, Екатерине I, не оставалось ничего болѣе желать на троне; кубокъ счастья былъ допитъ до дна *).

 

 

*) Въ слѣдующихъ нумерахъ мы надѣемся передать разсказъ Вильбуа о конклавѣ и судьбѣ Меньшикова.

Г. Благосвѣтловъ.