Уваров С.С. Императрица Елисавета Алексеевна. Род. 13-го янв. 1779 г., ум. 4-го мая 1826 г. / Пер. Е.Б. Зубовой // Русская старина, 1884. – Т. 41. - № 1. – С. 225-231.

 

 

ИМПЕРАТРИЦА ЕЛИСАВЕТА АЛЕКСЕЕВНА

род.13-го янв. 1779 г. f 4-го мая 1826 г.

 

ОЧЕРК СЕРГЕЯ СЕМЕНОВИЧА УВАРОВА.

 

Этот характеристический очерк был в свое время напечатан, но уже давно забыт. Позволяем себе возобновить его в памяти, более пол-века спустя после его написания, как потому, что он принадлежит одному из умнейших и образованных людей своего времени, впоследствии граф и министр народнаго просвещения, так и потому, что в нем действительно ярко очерчена прелестная личность императрицы Елисаветы Алексеевны, воспетая Пушкиным, см. „Русскую Старину" изд. 1873 г., том VII, стр. 212—227, где приведена интересная переписка этой ангелоподобной, по кроткой прелести своего характера, императрицы.

Прилагаемый к этой книге портрет Елисаветы Алексеевны есть гравюра знаменитаго Клаубера, исполненная в 1798 г., когда Елисавета была еще супругою наследника престола. Гелиографический снимок с этой гравюры, с обычным искусством, исполнен для нашего издания в Экспедиции заготовления государственных бумаг художником г. Скамони.          Ред.

 

(Перевод с французскаго).

Едва император Александр перешел в обитель предков, едва смолкли около нас звуки погребальнаго шествия, как вновь тяжкое горе постигло августейшую семью и верный ея народ. Императрица Елисавета, земная жизнь которой проявлялась лишь в ея скорби и в нашей к ней любви, соединилась на небесах с тем, кто составлял лучшую половину ея существования. Эти две сродныя души не могли быть разлучены надолго; одна из них, обреченная на более продолжительное земное пребывание, отлетела с быстротой и с спокойствием, предвестником безграничнаго упоения и безоблачнаго блаженства. Если судьба императрицы не требует наших сожалений, если внутренний наш голос, который никогда не ошибается,

 

 

226

говорит, что все ея желания теперь исполнены, тем не менее сколько причин для нас самих оплакивать ея быстрое исчезновение. Частица императора Александра продолжала его существование, и этот драгоценный остаток его исчез;  свидетель его предсмертной борьбы, дорогой предмет, на который обращен был последний его взор,   оставался  между  нами  и покинул нас; рука, которую  он  пожимал  умирающею   своей рукой, охолодела. Одинокая лампада, которая теплилась над его могилой, погасла навсегда...

О, как ничтожны и безсильны утешения людской мудрости в минуту сильной скорби и необычайная несчастия! Как плохо эта мудрость нам объясняет сочетание тех явлений,   которыя нами руководят, и как раздирает то сердце, которое утешает, отнимая у него лучшее чувство, которое соединяет его с вечностию! Красноречива и искренна может быть скорбь человека только верующаго и любящаго.   Будем надеяться,  что все ея ожидания оправдались, и главное,  да не убоимся  мы преувеличить наше почитание  к усопшим;   это  чувство  выпадает на долю не многих   набожных  и чутких  душ,   толпа  умеет жить только с живыми.

Тридцать лет жизни императрицы Елисаветы в избранном ею отечестве были выражением добродетели без чванства и благодеяний без огласки. Она принесла нам в дар богато одаренный ум, благороднейшия качества сердца, небесный образ и душу еще более небесную—и чрез  30 лет возвратила могиле и вечности.

Тесный круг жизни женщины, еще сжатее на престоле сердечными привязанностями, и исполнение семейных обязанностей наполняли ея уединение. Небо не дозволило императрице долго наслаждаться радостями материнской любви и существо, самое способное чувствовать все достоинство этой любви и исполнять ея обязанности, было осуждено видеть умирающими в своих объятиях предметы своей нежности. Они были похищены у нея один после другого, и как Рахиль: „она не хотела утешиться, потому что их не было более".

Те, которым дано было счастие видеть вблизи императрицу Елисавету, имели возможность судить о чрезвычайной общительности ея ума и необыкновенной верности ея суждений. Одареная

 

 

227

большим тактом и изящным вкусом, обладая массой разнообразных и глубоких познаний, она всегда старалась скрывать свои дарования, в противоположность того рвения и уменья, с которыми обыкновенно люди силятся выказывать их. Ея ум имел свойство созерцания, позволявший ей видеть во всем окружающем серьезную сторону; но вместе с тем пылкое и богатое воображение придавало этому строгому уму прелесть и грацию простоты; совокупление этих качеств порождало то обаятельное действие, которое невозможно описать. Освоенная со всей европейской литературой и постигая отдельный характер каждой нации, императрица почерпала у всех источников умственной жизни богатство мысли и зрелое мышление, придававшия ея беседе замечательный характер. Императрица поражала с первым впечатлением своим здравым смыслом, умом строгим и просвещенным и совершенной простотой; позднее открылось многое, тщательно скрываемое под завесами ея скромности, превосходство ея ума образованнаго, редкое уменье излагать изящно и метко свои мысли письменно и в беседах, врожденная способность обозревать мелочь житейской жизни, ясность суждения, которая придавала жизни ея настоящую цену и пылкость души увлекающейся и впечатлительной, которая возвышала лиц, удостоенных ея уважения, в их собственных глазах. Ея сила воли над собой, сияние ея высоких добродетелей, отчуждение ея высокаго положения, в которое судьба ее поставила, все придавало ея личности нечто величественное, внушающее уважение и обожание, но вместе с тем не дозволяло быть более известной, вне того теснаго круга жизни, предназначенная ей судьбою и любовью.

Полная, безпристрастная справедливость памяти ея требует упомянуть также о ея безчисленных благодеяниях, ознаменовавших каждую минуту ея жизни; ея сострадание к несчастному имело просвещенный характер ея ума и теплый порыв ея души. Ей недоступны были наслаждения удовлетворенной гордости; императрица попирала ногами блеск житейской суеты и отказалась бы от всего для удовлетворения жгучей потребности творить добро, составлявшей достояние, усвоенное всею августейшею семьею, которая в продолжение 30-ти лет гордилась и любовалась ею. Источником ея деятельной благотворитель-

 

 

228

ности служила   ея   набожность,   возвышенная,  просвещенная и превосходящая   все   мечтания.   Эта   чистая,   непорочная   душа возвышалась   безпрепятственно   к   превысшей   воле, где почерпала свою силу  и  свой  душевный  покой.   Строгая  к самой себе,   снисходительная  к   ближним,   императрица   выражала делом  то,   что  другие  выражают  на  словах.   Высота ея положения обусловливалась чрезвычайною возвышенностью ея чувств; величие престола состояло у нея лишь в полном отрешении от житейской суеты и в силе сочувствия ко всему, что касалось предметов ея любви и уважения.

Императрица Елисавета сохранила,   до последней минуты своей жизни, наружность величавую и приветливую, покорявшую все сердца; прелестный орган, восхитительный стан, грацию во всех движениях, полную простоты и царскаго величия. Ея дивная красота, не имея себе ничего подобнаго, поразила всю Poccию. Все,  имевшие счастие присутствовать при пиршествах бракосочетания (1793 г. 1), припоминают с восторгом картину, которую представляла собою этая юная чета; говорят,   что при ея появлении повсюду  раздавались невольные  возгласы   удивления; сравнение с Психеею представлялось каждому. Нельзя было довольно налюбоваться этой четой, столь юной и столь счастливой; жизнь  едва  только  им   передала  первыя  свои  впечатления и скрывала все горькое и  жесткое,  которое  она   ей готовила в будущности. Этот великий  блеск,  этот цветок юности поблек, но императрица сохранила  все  выражение  и  всю  свою прелесть; черты лица ея носили отпечаток  ея сердечных  порывов,   со свойственной,  только  ей  одной,   силой   очарования. Время, лишая ея чело   венка   из роз,   воздвигнуло   над ней сияние нетленное и это сияние не поблекло....

Императрица Елисавета любила искусства  и находила  в них отдохновение; ея вкус   к изящному  соединялся  с редким пониманьем и с массой познаний самых разнообразных. Все отрасли художеств имели доступ к ея покровителъству; она посылала  в Италию,   на  свой  счет,   молодых  русских живописцев,   помогала   другим  заниматься   наукой.   Ея ум,

1) См. описание бракосочетания в. кн. Александра Павловича 1793 г., в „Русской Старине" изд. 1874 г., т. IX, стр. 513 и 685.

 

 

229

свободный  от всякаго  предразсудка  в  литературе,   оценял точно также и поэзию: она переходила от одной литературы к другой  с   одинаковым  увлечением.   Расин  не  мог  желать лучшаго судьи; Гёте привлекал ея внимание при каждом своем классическом творении; Карамзин  читал ей рукопись своей истории, и нет сомнения, что Скотт,  Байрон и Мурр были бы поражены и  польщены метким  суждением,   с  которым императрица наслаждалась их произведениями,  читая их каждаго в оригинале; но внимание ея не останавливалось в области фантазии; сочинения, самыя серьезныя,   были предметами ея изучения, и, конечно, ни одно замечательное произведение, на каком либо из европейских языков вновь выходившее, помимо всех ее окружающих, не миновало критики императрицы; она умела ценить достоинства и судить  о недостатках  с редкою проницательностью.

Таким образом дни шли за днями и они были посвящены подвигам добродетели и духовной жизни, которую она также тщательно старалась скрывать от посторонних наблюдений и тем оправдывала истину, что возвышенный ум и высокая добродетель имеют одинаковое свойство; они живут своею жизнью, одобрение света внушает им ужас, от котораго они спасаются в тиши уединения и в безмятежном созерцании.

Красота  природы  не могла  не влиять  сильно   на   впечатлительную  и возвышенную  душу  императрицы.   Она  предавалась этому влиянию с естественною искренностию и с простотою, свойственною всем ея движениям; живописная местность возбуждала ея воображение и вызывала ея беседу к мирному и веселому настроению  духа,   которое тотчас же отражалось на ея лице с чрезвычайною прелестью. Когда она находилась лицом к лицу с природой, казалось, что судьба увенчала бы все ея желания, наделив ее самой скромной  и безъизвестной долей;   в пурпуровой мантии она казалась рожденной повелительницей, созданной, чтоб  возвеличить   собой все сословия;   ея присутствие освящало даже хижину....

Уже в течение двух лет здоровье императрицы видимо пошатнулось; серьёзный недуг предписывал переселиться в менее суровый климат. Жребий пал на Таганрог для ея местопребывания; все знали, что у императрицы только одно желание:

 

 

230

ни на одну минуту не разлучаться со своим августейшим супругом. Нежная привязанность императора содействовала исполнению сего желания. Они выехали вместе: Государь в цветущем здоровьи, бодрый духом и телом, императрица страждущая, слабая и жертвой неизлечимаго недуга. Немногия минуты прожитыя в полном согласии и в любви, усиленной угрожающею опасностью, были скоро прерваны самым неожиданным, несчастным событием. Государь внезапно скончался и императрице суждено было закрыть ему глаза. Сверхъестественная бодрость духа, сопровождавшая ее в эти величественныя минуты скорби, подала надежду, что силы ея вернулись и здоровье возобновилось, но то была лишь последняя вспышка угасающаго пламени, — удар, поразивший государя, нанес смертельную рану императрице. Она, казалось, безропотно покорялась необходимости продолжать свое существование, потому что она одна только знала, что скоро умрет.

С той  минуты  она  предалась  всецело любви к Богу; ея жизнь проходила в полном уединении и глубоком созерцании; напрасно было бы поднять завесу, скрывавшую ее в это время от света, которому она уже перестала принадлежать.   Она сохранила от всего земнаго только одно желание:  она была проникнута мыслью увидеть еще раз вдовствующую императрицу, любовь которой охраняла ее, и которая, казалось, предназначена была судьбой служить олицетворением мужества и добродетели. Как трогательно было бы свидание  этих  двух августейших жертв общаго несчастия. Сколько слез, сколько излияний любви и дружбы сменяли бы друг друга,   и сколько общих молитв возносилось бы  к Небу!   Но иное  было свыше предназначено. Свидание должно было состояться  в Калуге.   Прибыв 3-го мая (1826 г.) в Белев,   уездный   город   Тульской губернии, императрица Елисавета   не в силах   была продолжать свое путешествие. Поспешили уведомить   императрицу Марию, она тотчас же  отправилась  в путь.  Когда она приехала в Белев,   ея   августейшей   невестки   уже   более  не было.   Не станем  описывать  последния   минуты   императрицы   Елисаветы Оне известны одному Богу. Вечером 3-го числа ничто не предвещало опасность.  С наступлением ночи императрицу начало клонить ко сну;  несколько часов спустя, окружающие заметили ее менее спокойною,   предложили ей позвать докторов,  но она

 

 

231

положительно отказалась; позднее послышался слабый стон; стон этот, быть может, был возгласом радости. На разсвете, когда вошли в ея комнату, августейшая монархиня уже прекратила свое существование; никто не присутствовал при последних минутах ея жизни и скорби. Она вся предалась Богу и Бог взял ее к себе, без ведома людей.

Можно было бы сказать, что люди были недостойны присутствовать при таком величественном зрелище. Эта последняя борьба души непорочной, почти уже оторванной от всего земного, это таинственное событие, одним Господом Богом вызванное и Ему Единому явное и скрытое Его волей во мраке ночи, не оставило следов—и исчезла она для мира безследно и было им не предвиденно.

Императрицу нашли уже объятую холодом смерти, но лице ея было безмятежно  и сияло   спокойствием, поразившим всех присутствовавших. К ней вернулась даже незабвенная красота ея, давно уже исчезнувшая вследствие страданий. Когда было приступлено к вскрытию тела, то сердце ея нашли буквально разорванным.   Таким  образом  удар рока, лишивший Россию монарха,  который был гордостью  народа   и престола, отнял у России,   у всего  мира,   y человечества, одну из самых совершенных женщин, когда-либо живших на земле.  Разумеется, место, которое она занимала среди нас, всегда останется отмеченным, и узы, соединявшия нас с нею, не совсем порваны. Мы знаем,   что   еще один   ангел пекется теперь о судъбах России; Елисавета горячо заботится, это не подлежит сомнению, о своей родной стране и о своем  родном отечестве, также о престоле, коего она была украшением, и об августейшей семье, которой   она   завещала вечное сожаление об ея утрате.   Даже те люди, коих она удостоивала своим расположением, могут быть   теперь   спокойнее   под сенью ея крыльев. Они имеют ныне могучаго заступника, который   покровительствует им c высоты своего новаго жилища.

 

Сергей  Уваров.

1826 г.

 

 

Примеч. Перевод исполнен в 1870 г. Евфимией Борисовной 3убовой, рожденной баронессой Вревской.