Тургенев А.М. Записки Александра Михайловича Тургенева. 1772-1863 / Публ., вступл. А.С. Сомова // Русская старина, 1889. - Т. 62. - № 4. - С. 183-220.

 

 

 

ЗАПИСКИ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА ТУРГЕНЕВА.

1796 — 1810.

 

LXV 1).

Первые дни после кончины Екатерины II. — Конфедератка а-ля-Костюшко. — Воспоминание о Суворове. — Преследование прежней одежды. — Федул и его злоключения. — Коллежекий советник Щекатихин.—Фельдъегеря. — Ссылки. — Князья Куракины. — Сперанский и Дроздов. — Сандунов и Пшеничный. — Откупщик Злобин. — Ящик для принятия прошений и жалоб.

 

7-го ноября 1796 г. было приказано не отлучаться. Приказание быть в квартире, не отлучаться—мне, равно и товарищам моим, вахмистрам, весьма не нравилось. Мы привыкли к свободе, отлучались, ходили, куда хотели, не спрашивая дозволения у дежурнаго вахмистра (правящий ротою вахмистр назывался дежурный).

1) См. „Русскую Старину" изд. 1885 года, том XLVII, стр. 365—390; г. XLVIII, стр. 55-82, 247—282, 473-486; изд. 1886 г., т. XLIX, стр. 39—62; t.LII, стр. 45-76, 259—284; изд. 1887 г., т. LIII, стр. 77—106, 329—342; изд. 1889 г., т. LXI, стр. 209—230.

2) Настоящая глава собственноручных Записок д. ст. сов. А. М. Тургенева, написанная в 1831—1834 гг., представляет значительно подробнейшее изложение автора с несколькими существенными и весьма интересными дополнениями к его же разсказу, напечатанному по другой рукописи автора в «Русской Старине», изд. 1885 г., т. XLVII, стр. 382 и следующия. Мы уже объясняли, что подлинная рукопись Записок А. М. Тургенева получена была нами от С.И. Киреевскаго лишь в 1886-м году, когда уже был напечатан в «Русской Старине» сокращенный текст этих Записок, переданный нам внуком А. М. Тургенева—г. Сомовым.     Ред.

 

 

 

184

8-го числа ноября, после завтрака, думал я: вчера при вечерней заре приказания не отлучаться из квартир сказано не было, так почему же я обязан сидеть дома!

Любопытство видеть, что происходит у дворца, на улицах в городе, не давало, как голод, мне ни на минуту покоя. Решился, надев теплый сюртук (в царствование Екатерины мундиры надевали тогда только, когда кто был наряжен к исправлению должности, например: в караул, дежурить при роте), на голову конфедератку а-ля-Костюшко—конфедератка а-ля-Костюшко на голове русскаго в Петербурге! — шапка, которую в Польше носили в почесть искуснаго, храбраго полководца, который в это время томился еще в сыром и темном каземате Петропавловской крепости. Павел чрез несколько дней освободил генерала Костюшко, но освободил не по уважению невинности его, а потому единственно, что он был заключен в каземат по велению Екатерины.

Также было поступлено и с русскими, бывшими в тюрьмах и под судом по повелению предшественницы Павла многих наградили, в числе сих был казанский губернатор Желтухин, судимый при Екатерине за грабеж и взятки в Казанской губернии. Желтухин освобожден в 1797 г. от суда и пожалован званием сенатора.

Находившийся более 30-ти лет исключенным из военнаго списка генерал-поручик Свиньин также переименован в сенаторы.

Блаженной памяти Петр Сергеевич Свиньин едва, едва умел подписывать свой чин, имя и фамилию.

Я носил конфедератку потому, что все тогда носили конфедератки (армейские—генералитет, штаб и обер-офицеры носили конфедератки, будучи в должности, на службе, в полном мундире), но конфедератка на голове русскаго! По мнению моему ныне (1831—1834 гг.), тогда мне и в мысль этого не приходило, да я и не был способен тогда так мыслить, - есть самая жесткая укоризна русскому: 200 тысяч воинов, вооруженных штыками, посланы под предводительством Алксандра Васильевича Суворова в Польшу....

Суворов, по  дымящемуся от  крови человеческой пути,

 

 

 

185

вступил в Варшаву; в короткое время с войском его то-же совершилось в Варшаве, что было с Сципионовыми легионами в Капуе. По именным повелениям высылали из Варшавы мужей в Poccию к забытым ими женам их!

Но куда увлекла меня конфедератка а-ля-Костюшко! Надев   теплый   сюртук   и   шапочку, — боюсь повторить ея название, оно меня поведет опять не туда, куда я, действительно, 8-го числа ноября 1796 г.,   пошел, то  есть по Невской набережной к Зимнему дворцу.   Взойдя  у  Летняго   сада на перекинутый крутою дугою мост через канаву, протекающую из Невы в Мойку, увидел я в довольно не близком от моста разстоянии,   близ  Мраморнаго   дворца,   толпу    полицейских, служителей и будочников, которые действовали   нагло,   оскорбительно, причиняя испуг, убыток и  вместе со всем  тем доставляли забавное зрелище. Полицейские и будочники срывали с проходящих круглыя шляпы, рвали их в куски и кидали на улицу; у фраков, шинелей и сюртуков обрезывали отложные воротники и,  изорвавши у проходящаго шляпу, окорнавши фрак, сюртук,   шинель,   горделиво   объявляли   потерпевшим обиду и убыток особенное на то повеление.

Мне в ту-же минуту вспомнились   слова   капрала   Синтякова: „отжили мы добрые дни, кому дадут покой"!

В ту-же минуту помыслил я, что когорта, усердно исполнявшая особое веление, приближалась ко мне и была уже в нескольких от меня саженях; вспомнил, что у сюртука моего воротник соболий, тогда  купленный за 80 рублей; что красивая, чернаго английскаго казимира, с мушковым околышем а-ля-Костюшко шапка стоила мне 8 рублей, и что воротник и а-ля-Костюшко увеличат рвение и ycepедиe в исполнителях особаго повеления.

Первый дом по набережной стоял Бецкаго (потом принадлежавший жене Рибаса, дочери Бецкаго — побочной, Бецкий не был женат); в нем помещалась типография друга моего и родственника В. А. Плавильщикова. и он сам тут же жил; дверь спасения была близка, я юркнул в сени, захлопнул за собою дверь и побежал на лестницу. Но мне послышалось, что в дверь, крепко захлопнувшуюся, толкали, порывались уже находившиеся в авангарде когорты.

 

 

 

186

Я вошел в комнату друга моего, нашед его погруженным в созерцаниях о преобразовании круглой своей шляпы в треугольную! Шило и дратва были вспомогательными eму средствами, и он был уже близко к цели своей. Неожиданное появление мое пред ним живо отразилось на лице его и первое его слово ко мне было: „не в беде ли вы, Александр Михайлович?"

   „Что такое значит, какую беду предполагаешь?" вместо ответа спросил я.

 Как какая беда!   Вы в службе не в мундире, a в сюртуке, с отложным воротником! да  знаешь ли, любезный друг, сказал В. А. в полголоса и с большим безпокойством:  „со вчерашняго дня начали уже за то, что военнослужащий не в мундире, отсылать на заточение в крепость. Видишь, что я сам преобразился в преобразователя—крушлой шляпы в  треугольную!   Несправедлива   пословица:   не учась грамоте в попы не ставят! — Посмотри, пожалуй, я геометрии не учен, во всю жизнь   мою   никогда   никакого плана даже и углем на стене не черчивал, а круг преобразил в треугольник, хоть куда преузорочно!"

Но когда я ему наскоро пересказал причину посещения моего, и что мне послышался стук в захлопнувшияся за мною двери, В. А. изменился в лице, взял меня за руку, повел меня в другую комнату и сказал мне:

— Сбрось с себя сюртук, надень шлафор мой и колпак, возьми книгу и сиди, не шевелись, будто читаешь.

Я все по сказанному в минуту выполнил, сюртук и a-ла Костюшко  мои   В.   А.   Плавильщиков   кинул   в  шкаф с платьем, в   углу   стоявший,   и,   выходя   из  комнаты, громко позвал Федула.

Федул артельщик, уроженец ярославский, служил у В. А.; о Федуле будет в свою очередь; человек необыкновенный, по приключению, с ним случившемуся, и по характеру заслуживает, чтобы разсказать о нем.

В. А. сказал Федулу: „Посмотри, мне послышалось-стучатся,  толкаются в дверь". Федул отправился, по приказанию, посмотреть кто толкал, стучался в дверь.

 

 

 

187

Оставим Федула в сенях состязаться с внешними  действователями и разскажем о Федуле.

 

 

II.

Федул был ростом 2 арш. 9 вершков, волосы на голове русые, бровь черная, голубые светлые глаза, пригожее продолговато-овальное лицо, широкая грудь, стройный стан, словомнастоящий русский, без примеси.

В Ярославской области, что ныне именуется губернией, татарскаго твердаго владычества никогда не было, и настоящия черты лица русскаго, чистая кровь русская сохранились в уроженцах ярославских.

Федул был парень лет 18, как сказывал, когда отец его, казенный крестьянин, привез к знакомому ярославскому богатому купцу и отдал в работники, с платою в год 15 рублей за службу, харч и одежда хозяйския. Два года без малаго Федул жил у купца в работниках и был за послушание, готовность на услугу, за трудолюбие хозяином, хозяйкою и всеми домашними любим. Федул вошел уже у хозяина в доверенность, ему вверялись товары для отвоза в палатку на гостином дворе (хозяин Федулов был фабрикант).

В ноябре месяце, накануне имянин хозяйских, хозяйка наказала Федулу привезть с реки поранее две бочки воды,— „гостей будет много, стряпня большая. Владыко и губернатор обещались пожаловать", прибавила она к приказанию.

Федул, лишь только начало светать, запрег бураго в дровни, поставил сороковую бочку на повозку, отпер ворота, съехал со двора; но как в купеческих домах и до ныне еще (1831—1834 гг.) сохраняется обычай держать ворота на запоре, Федул, заложив возжу за оглоблю, чтобы лошадь не могла побежать, вошел на двор запереть ворота со двора замком, к калитке подвел цепную собаку—в доме все еще спали, вышел в калитку, затворил ее и шел отвернуть возжу от оглобли, чтобы ехать на реку за водою.

 

 

 

188

В это время видит он, что напротив двора его хозяина, у соседа, через забор перелезали три человека, а трое, стоявшиe несколько поодаль, были навьючены мешками. Это были воры: дожидавшиеся упрекали перелезших в медленности; один из них отвечал на упрек: „да пиво-то, брат, знатное, жаль было расстаться".

— „Обрадовался  пиву!   видишь, светает.   Вон  парень-то с бочкою, у соседних ворот, верно нас видит".

На это замечание отозвался голос: „да это Федулка—работник фабрикантов".

Надобно знать приказания,—завет, данные Федулу, когда отец оставил его у купца-фабриканта. Разставаясь, сказал ему:

„Федулушка,   Бог благословит тебя, дитятко! живи, друг, смирно, честно,   слушайся   хозяина,   хозяйку   и всякаго добраго человека; трудись, работай, вставай рано—на заре, да за дело; чужаго, друг, волоса не тронь; коли что и подымешь, потерянное принеси к хозяину, как он прикажет; что другиe делают—не зарься на них, не твое дело, твой ответ -„видел не видал, слышал не слыхал", целее будешь; наше дело крестьянское, Федулушка,—говорят, для нас и закон не писан."

Федул свято  исполнял  завет родителя; но в это утро, когда поехал за водою и видел  воров, нарушил заповедь.

Возвращаясь с реки с другою уже бочкою воды, бурый поприустал, лениво тянул дровни; на дворе поободняло, и Федул, понукая коня, шедши возле повозки, видел издалека толпу людей у ворот противо-соседняго двора; подъехав ближе, слышал гам, толки, догадки, заключения каким образом, как воры умудрились перелезть чрез высокий забор?

В средине толпы стояли и умствовали хозяин дома, в котором сделалась покража, и полуотрезвившийся блюститель общественнаго спокойствия, тишины и благочиния, квартальный офицер, — стояли, толковали, умствовали, доискивались того, как воры вошли и вышли со двора, хотя средство и неоспоримое доказательство находилось у всех пред глазами: веревка, привязанная или накинутая мертвой петлей на верхушку заборнаго   столба и, брошенная в нескольких   шагах от ворот

 

 

 

189

на улице, жердь, посредством которой воры накинули на верхушку столба веревку.

Федул, отложив лошадь и поставив к корму в конюшне, поспешил выбежать на улицу послушать, что происходит пред соседними воротами. Подошел к толпе толковавших, удивлявшихся и услышал их недоумения, как воры вошли и вышли! Самолюбие выказать ум свой, похвастать смышленностию в минуту изгладили в памяти его завет родительский: „видел не видал, слышал не слыхал". Федул, протолкавшись в средину толпы, где находились обкраденный купец и безпросыпный страж народнаго спокойствия, назвав соседа по имени и отчеству, сказал:

— „Да как это вы не видите, как они перелезли через забор? Разве не видите веревки, на верхушке заборнаго столба, накинутой мертвой петлей, да вон под забором и жердь лежит, с помощью которой воры на столб накинули веревку".

При сих словах поникшия красныя очи от пьянства квартальнаго надзирателя прояснели, засверкали, как у ястреба, когда он готов схватить когтями своими горлицу. Квартальный тряхнул раза два головой, откашлял несколько раз, чтобы прочистить, сколько ему было возможно, запекшееся от вина горло и с последним „гм" в горле длани блюстителя тишины, спокойствия и порядка производили ужаснейший безпорядок на ланитах Федула.

Прежде нежели успел злополучный Федул, пораженный ударами квартальнаго, перевести дух от испуга, сказать: „помилуйте, ваше благородие! за что, знать не знаю!" кровь лилась у страдальца из носа, рта и ушей. С словомъ Федуловым „знать—не знаю" остервенившийся, разсвирепевший, запыхавшийся от рукопашнаго действия, квартальный заревел хриплосиповатым голосом: „как, мошенник, знать — не знаешь! Вот как мы знать не знаем, так более двух часов здесь толкуем, да никому и в домек не пришло посмотреть на заборный столб, а ты, мошенник, как раз тут! ты знаешь? ты видел? А! что скажешь?"

Федул, оцепеневший от страха, избитый, отвечал: „ваше благородие, знаю, видел".

Квартальный заревел громчей прежняго: „Вяжите ему руки

 

 

 

190

назад, да в полицию", и, оборатясь к купцу—хозяину покраденнаго, сказал:   „дело в шляпе, все из-под земли вырою!"

Купец и прочие, в толпе бывшие, изъявили одобрение свое подвигам г-на полицейскаго офицера,—„ну,   исполать, ваше благородие! вот как коршун цыпленка от наседки, так вы Федулку-то изволили выхватить!"

Полицейский,   утирая   отсыревшее   лицо   свое   от сильнаго действия руками, окинув с гордым сознанием прозорливости своей вокруг стоявших людей, пошел с важностию в полицию, а за ним  повели со связанными  на спине  веревкою руками невиннаго Федула.

Как действовали при допросах ярыги и опричные в царствование Грознаго Ивана Васильевича, так и ныне 1) действуют ярыги, то есть полицейские! При царе Иване IV допрос начинался тем, что допрашиватель ударял в ступень ноги приведеннаго к допросу копьецом, насаженным на трость, и как гвоздем приковывал его к месту; техническое выражениe сего действия означалось словами „обварить". Такой приступ к допросам продолжался в царствования Петра и его преемников престола до царствования Екатерины II; во второй половине XVIII века хотя и написан закон — „без суда никто да не накажется", — но это было только написано, напечатано, оглашено во всей Европе, за деньги, поэтами, учеными, филозофами того века. Тогда же уничтожили тайную канцелярию, адский сигнал к мучениям „слово и дело"—на деле же! пытки, и тайная канцелярия точно также существовали, как и прежде! Под глазами ея в Петербурге—Терский, Шишковский, в Москве—Чередин пытали и мучили.

И ныне (в 1831 году, в наиболее глухих местах нашего отечества) вместо техническаго слова „обварить" некоторые прашиватели   употребляют выражения „озадачить, огорошить", почитающие себя просвещеннейшими прочих думали облагородить старинную технику и говорят вместо  обварить, озадачить, огорошить—слово „офрапировать".

1) Писано в 1831 году.

 

 

 

191

 

III.

В царствование Павла, не упомню в 1798 или 1799 году, пред великим постом, в сырную неделю, приехал к фельдмаршалу гр. Салтыкову, главноначальствовавшему тогда в Москве, оглашенный во всей Европе, а может быть и в Америке и в Азии, г. коллежский советник Щекатихин, о котором Авг. Коцебу в сочинении своемъ „L'annee memorable de ma vie" говорит со всею подробностию. Щекатихин был прислан из Петербурга к фельдмаршалу — с именным повелением, в котором было написано: „содействовать и всячески вспомоществовать Щекатихину в открытии и преследовании похитителей из дворца иконы в золотом окладе и серебра" — не помню какого числа фунтов или пудов. Щекатихин предложил фельдмаршалу употребить для поисков в Москве кого-либо из ловких, расторопных служителей полиции, сам же он (Щекатихин) отправился в Ростов на ярмарку, в надежде  не успеет ли в Ростове отыскать,

Хватит кого-либо из соучастников в учиненном похищении. Щекатихин не имел никакого сведения, даже подозрения о том, кто были воры, но был уполномочен особым повелением брать и пытать всякаго, кто ему подозрительным покажется. Фельдмаршал должен был согласиться на предложение г. Щекатихина. В 1797—1800 гг. не было начальника, какой бы степени он ни был, не говоря уже о частных людях, который бы ни дрожал от страха, когда входил к нему фельдъегерь с запечатанным кувертом.

Много было случаев, что фельдъегеря, получив изустное веление, отправлялись в местожительство обреченной жертвы, брали несчастнаго и везли в крепость, в ссылку, везли—куда хотели, да куда—хотели!

В 1797—1800 гг. часто случалось, что вызывался дежурный фельдъегерь и получал изустное повеление: „поезжай в такой-то город или село, возьми такого-то и отвези его в крепость, в Сибирь", при чем зачастую не указывалось название места заточения.

 

 

 

192

Это называлось в фельдъегерском корпусе—экстраординарное особое повеление.

В таком случае выдавались фельдъегерю прогоны и порционныя на пищу деньги до места, где находилось  обреченное лицо, а на дальнейшее следование в пути давали  отправленному с экстраординарным велением открытый лист во все казначейства государства русскаго—требовать на прогоны и порцию по надобности. Фельдъегерю   порционных в пути выдавалось 3 рубля в сутки,   прогоны в оба пути туда и обратно на три лошади; в подорожной  писали:  „таковому отправленному давать по три лошади без малейшаго задержания, везть - куда укажет — безотговорочно".

На всех станциях и доныне (1831 г.) с посланнаго фельдегеря ямщики прогонов не берут, но еще фельдъегеря дарят чтобы не бил ямщика и не уморил гнавши лошадей. Таким образом участь несчастнаго зависела от корыстолюбия фельдегеря, присланнаго   взять и отвезть в крепость, в ссылку; но куда в ссылку, то есть в которое именно место Сибири - это было оставлено на произвол фельдъегеря.

Какия же были последствия таковых велений? Кто были выполнители оных?

Унтер-офицеры и всякая (мелюзга), принятая в фельдъегерский корпус—фельдъегерями,  в посланцы и исполнители особых повелений. Сколько соделалось в 1797—1800 гг. жертв погибших безвозвратно, оставшихся в заточениях и ссылке, которыя, если жизнь их не прекратилась еще и доныне (1831г.), томятся в тюрьмах  или   влачат остатки  дней   ненавистной им жизни где-либо в пустынях, покрытых снегом и туманами, которых и отыскать невозможно—почему? Разскажу, что делали [в конце прошлаго столетия] посланные фельдъегеря, и это обнаружит вопрос—почему   невозможно [было] отыскать томящихся в заточении, в ссылке?

Если присланный фельдъегерь находил во вверенном ему лице человека богатаго, он за деньги предоставлял обреченному под наказание избрать себе место ссылки, переменить крепостное казематное заточение на ссылку; это было весьма удобно сделать: фельдъегерь письменнаго повеления не имел, получил   непосредственно,   изустно   особый   приказ; cnpoсить

 

 

 

193

его, что ему повелено, куда, к кому или за кем он послан — никто не осмеливался, да и фельдъегерь никому того сказать не смел: данное ему особое повеление должно было оставаться непроницаемою тайною до выполнения и по исполнении его должно было быть покрыто вечным забвением; сделать изменение в полученном повелении фельдъегерь мог без всякаго опасения, во-первых, потому, что нередко бывали дни, в которые 15 — 20 фельдъегерей было отправлено в разныя места с экстраординарными повелениями. Могла ли власть вспомнить, что каждому из фельдъегерей приказано, кого назначили в ссылку, кого в крепость, а места ссылки или названия крепости и сам отправлявший в ссылку не изволил знать и ничего не мог вспомнить об этом, ибо сам при приказании сказал фельдъегерю только одно из двух слов:  „в крепость",—„в Сибирь!".

О принятом комендантом или губернатором арестанте, к которым фельдъегерь его привозил, всеподданнейшаго рапорта непосредственно чрез того же фельдъегеря не доходило, но, по установленной форме, в срочное время, т. е. 1-го числа каждаго месяца, коменданты показывали в линейках своих рапортов прибыл и убыл цифрами. Губернаторам месячныя и полумесячныя донесения о состоянии вверенных им губерний и о всех случившихся в оных событиях не удостоивались (в 1796—1800 гг.) высочайшаго воззрения. Донесения или ведомости губернаторския по тогдашнему доставлялись генерал-прокурору и оставались в его канцелярии; оставались часто, по лености правителя канцелярии и прочих чиновников, нераспечатанными; сам же генерал-прокурор считал выслушивать доклад сих донесений для себя обременительным, ничтожным,—ему было некогда......

А как жил, в XVIII в., тогдашний вельможа? Он увивался пред фавориткою, чуть ни ползал пред Иваном Павловичем Кутайсовым, — спешил затем в свою очередь насладиться жизнью, повеличаться, погордиться пред толпящимися в залах его дома прихвостниками.

Возвращался домой—игорный стол был уже готов, и удостоенные быть ему партнерами ожидали прибытия его из дворца, как жиды ожидают в синагоге, в называемый ими страшный день, пришествия Мессии.

 

 

 

194

В 9 час. вечера, по окончании партии, камердинер докладывал: ;, карета вашего высокопревосходительства готова". Beльможа покидал карточную игру и отправлялся к своей фаворитке,  вероятно, также на  игру, а государственныя дела лежали  в канцелярии его на  столах,  в  углах неприкосновенными.

Правители канцелярии сообразовались в образе жизни сановнику, а с ними сообразовались в роде жизни и все прочие мелкие чиновники, словом от перваго до последняго никто ничего не делал!

Ныне 1), однако, при министрах много (неудобнее) потому что от множества  подразделений, как-то директоров, начальников отделений, столоначальников, чиновников для разных поручений, приключений и сочинений, коммиссий, комитетов и пр. и пр.  ни от кого ни о чем толку не добьешься.  Горе тому кто имеет ныне (1831 г.) какое либо дело у гг. министров, достойна сожаления участь несчастнаго.

Просителя пересылают из департамента в департамент, а в департаментах из одного отделения в другое, от одного стола  к  другому,  подобно  тому,   как  полиция пересылает (1831   г.) из части в часть невинных обывателей,  которых обокрали, для очных ставок с ворами, которых, разумеется, воров, из предосторожности, чтобы не имели случая сговориться (техническое   слово—сделать стачки),  размещают в разных частных домах, как можно далее один от другаго находящихся.  Результат столь благо, столь разумно придуманнаго и  зрело обдуманнаго распоряжения  полиции - есть тот, что обокраденный обыватель,   утомившись от переходов  из  части в часть и оскорбленный   сопровождением почетной полицейской  гвардии, которая ему из одного частнаго дома в другой сопутствует, бросит иск свой, отступится от найденнаго похищеннаго ворами его имущества, и тем дело  получит свое, окончание.. ..

1) Писано в 1831 году, т. е. более полувека тому назад и задолго до тех реформ,   которыя  совершенно  изменили к лучшему весь строй механизма внутренняго управления в Poccии.

 

 

 

195

Еще доказательство: фельдъегерь, привозивший арестанта и передававший его, в конце XVIII в., местному военному или гражданскому начальству, называл арестанта или, лучше сказать, давал ему звание, имя, отчество, прозвание по произволу, из предосторожности, чтобы уклонить себя на будущее время от всякой ответственности, могущей возникнуть в случае возвращения сосланнаго в Сибирь или в крепость.

Если получивший фельдъегерь „экстренное" изустное особое повеление, взять и отвезть в ссылку, находил в обреченной жертве человека беднаго, не могшаго удовлетворить корыстолюбия его, или и богатаго, но упрямаго, не соглашавшагося, не искавшаго у него за деньги милостиваго снисхождения, в таком случае фельдъегерь смотрел в месяцеслове таблицу, показывающую разстояние, число верст городов и крепостей от столиц, избирал по произволу дальнейшее место и вез туда несчастнаго; число верст умножало число прогонных денег, отдаленность умножала число дней проезда и вместе число порционных по 3 рубля в сутки; деньги прогонныя и порционныя оставались все у фельдъегеря, ибо, как я сказал уже, ямщики с фельдъегерей не требовали прогонов, а на станциях смотрители, в городах полициймейстеры, городничие, в губернских городах губернаторы старались угощать гг. фельдъегерей, как почтенных, знаменитых посетителей, отнюдь не смея любопытствовать кого везет.

Переданный арестант под другим именем не мог никоим образом обнаружить ложь фельдъегеря, толико пагубную на весь остаток дней несчастнаго. Местное начальство не могло и не должно было на основании (тогдашняго) узаконения внимать и уважать показание арестанта, он—преступник, изринутый, оторванный член от общества, в политическом быту своем более не существующий, морально—мертвец, ему оставлено одно ненавистное, гнусное, скаредное для него физическое существование, безличное, безусловно отданное безответной прихоти, произволу начальнику того места, где ссыльный находился.

Бывал произвол местных  правителей   и  в царствование премудрой,  премилосердой,   человеколюбивой   матери   отечества Великой Екатерины II,—как называли   и   говорили   ея   пане-

 

 

 

196

гиристы и поэты, и в ея время. Тобольский губернатор Чичерин, по благоусмотрению и изволению своему, приказывал и весьма часто сосланных в Тобольск плененных польских конфедератов и других сосланных привязывать к толстым бревнам по дюжине и более, смотря по длине и толщине дерева, и сталкивать их с крутизны над оврагом в 3-х или 2-х верстах от Тобольска. Разбитые, размозженные члены сверженных уносились волнами Иртыша, омывавшими берег оврага 1).

 

 

IV.

Но всего не опишешь,   не   выскажешь;   обратимся  к прибывшему в Москву с поручением Щекатихину.

Я уже разсказал, с каким уважением, с какою боязнию встречали посланцев с особыми повелениями, а фельдмаршал граф Ив. Петров. Салтыков, забывая знатность рода своего, забывая, что он внук знаменитаго вельможи в царствование императрицы Анны и близкаго ей человека Салтыкова, прозваннаго по черным и густым бровям императрицею соболем, забывая, что он сын фельдмаршала, победителя Фридриха Великаго, что он сам фельдмаршал, морщился, хмурился, отворотясь, но в лицо Щекатихину улыбался и одобрял предложение сего   ярыги,   изъявлял  готовность   выполнить  все, что Щекатихин за   лучшее   находит  к достижению   своей цели.

Призван бывший тогда в Москве обер-полициймейстером Павел Никитич Каверин, — опять отступление от раасказа, считаю необходимым ознакомить читателя, уведомить   его, что такое Каверин.

Каверин был маиор в отставке,  развратнейшаго поведения, сколь возможно о разврате и всякаго рода неистовствах составить себе идею—все   это   представлял  Каверин в себе олицетворенным;   словом,   Павел   Никитич   был   преемником всех и всякой нечистоты без изъятия. Пригожая наруж-

1) Чичерин по отношению к конфедератам был, действительно, весьма жесток, что видно из мемуаров одного из этих ссыльных в Тобольск, при Чичерине, см. в «Русском Архиве", изд. 1886 г.   Ред.

 

 

 

197

ность, довольно большой рост, крепкия мышцы, широкая грудь, ручавшияся за благонадежность в силах и  продолжении действия, доставляли ему средства в  избытке  к  удовлетворению его прихотей и вести жизнь с роскошью, равняться с богачами, баричами, быть в кругу тех, которые себя сами почитают лучшими людьми общества (le beau monde, la haute volee). В продолжение трех, четырех лет Каверин успел раззорить более полудюжины богатых женщин в обществе лучших людей, и репутация его гремела в Москве. Брат жены Ивана Петровича Архарова — Катерины Александровны, Корсаков (имя  его  забыл),   богач,   оставил  после себя  побочных сына и дочь, обезпечил на  будущее  время  жизнь   их, наделив обоих значительным достоянием; по смерти  его, дети постудили под опеку и  покровительство в дом Архарова.

Анна Петровна, безфамильная дочь умершаго Корсакова, была редкой красоты девица, отлично образованная, одаренная талантами, с большим умом и с большою неопытностью. Отец ея, Корсаков, не щадил ничего, платил большия деньги за учение Анны Петровны. Она все переняла, чему ее учили, казалась прелестным ангелом и, действительно, была ангел по врожденному ей расположению к добру, но ей не было дано правил нравственности, и от кого было ей получить сии наставления: она была сирота, она не знала матери своей!

Дом Ив. Петр, Архарова был кабак для так называющихся благородных, то-же самое, что впоследствии (1831 г.) в Москве английской клуб. Чтобы поступить членом в клуб, надобно (было) иметь для игры в карты деньги, чтобы быть прннятым в доме Архарова были надобны деньги.

Катерина Александровна была очень скупа; из доходов с имения своего она Ивану Петровичу ничего не давала, может быть, хорошо делала; но Ивану Петровичу хотелось пожить, надобно было пожить, он был брат любимца Екатерины, известнаго Николая Архарова, бывшаго обер-полициймейстера в Москве, а впоследствии генерал-губернатора в Твери, Новегороде и, наконец, за 3 или 2 года пред кончиной императрицы   был  главнокомандующим в  Петербурге.  Иван

 

 

 

198

Петрович открыл — без объявления—картежный дом. Картежное ремесло приносит большия выгоды, при случаях бывают неудачи,   да от  неудач  терпели   прожеционисты. Иван же Петрович никогда в потере не был. Он,   по праву хозяина давшаго   благородным   людям   и   для    благороднаго    занятия приют, был у всех  игроков в доле; сверх сего  сбор за карты покрывал все расходы на содержание дома, угощение, прислугу и пр. В кабаках, трактирах, в домах   содержателей   карточных  игр,   в  домах содержательниц (домов) „препровождения   времени",  в домах  знатных вельмож, князей, графов, министров,  даже  в  палатах  для тех, у которых есть деньги, всегда двери отверсты! всегда им рады! Можно смело утверждать, что владычествующий в Риме папа растеряет священныя туфли свои,  выбегая   на   встречу  жиду Ротшильду, если бы этому врагу учения   Христова   заблагоразсудилось удостоить его святейшество посещением, и в таковом поступке святейшаго папы ничего  не было   бы   предосудителъиаго, да, ничего, ни на волос!....

После сего удивительно ли будет, что   отставной, развратнаго поведения, маиоръ Каверин был благосклонно   принят в доме Ивана Петровича Архарова. Каверин в доме почтеннаго хозяина израсходовал полудюжину значительных больших имений, перешедших к нему от благотворительных даятельниц и  по  благопроизвольному   со  стороны   их   побуждению.   Хитрый, ловкий, пригожий Каверин скоро всем в доме Архарова понравился,  все  его   полюбили,   он   сделался   душею  общества, без  него   было   скучно! Невинная, неопытная, но прекрасная,  как ангел, Анна Петровна скоро соделалась жертвою,   попала,   как   молодой   чижик,   в   разставленный силок, —ее выдали  в замужество  за  Каверина. Девятьсот или тысяча душ крестьян, более  полусотни  тысяч   наличных денег,   кроме серебряной   утвари, бриллиантов и жемчугов она принесла  ему с собою  в  приданое.    Каверин зажил, как говорят, барином! Но моту этого ненадолго стало; прошло не более года после бракосочетания — все имение было уже почти промотано; недвижимое хотя еще и числилось за Анной Петровною, но было покрыто  неоплатными   долгами!  Надобно было жить и по сделавшейся привычке жить (роскошно),

 

 

 

199

барски! Надобно  было сыскать службу, которая  доставляет средства для роскошной жизни, что-же лучше, помыслил  Каверин, службы полицейской!

Но в то время, когда супруг Анны Петровны так размышлял и приискивал себе службу, прибыл в Москву погулять, позабыться сладострастный   Валериан Зубов, человек таких качеств, какими был обильно одарен  Каверин; по одному этому был он уже по плечу Валериану Зубову и, сверх соврожденных достоинств, у Каверина была прекрасная жена: мила, любезна, как майское утро, свежа, как распускающаяся роза! Каверин в одну минуту смекнул дело, вывел разсчет свой и сам споспешествовал событию того, чего Валериан искал, добивался, терял надежду достигнуть своей цели и, конечно, без содействия супруга Анны Петровны остался бы без удовлетворения желания своего. Наградою или благодарностию pour cette complaisance было, по возвращении Зубова в Петербург, назначение Каверина полициймейстером в Москве.

По восшествии на царство Павла I-го и по прибытии его в Москву для священнаго миропомазания, Каверин провел в свой дом Кутайсова, и вот Каверин чрез несколько дней был определен в Москве обер-полициймейстером и из маиоров поступил в V-й класс, чин статскаго советника.

Фельдмаршал Салтыков явившемуся к нему обер-полициймейстеру Каверину объявил привезенную ему Щекатихиным высочайшую волю и приказал следовать всем распоряжениям посланца и удовлетворять всем его требованиям относительно сыска воров.

У Каверина было два помощника-полициймейстера: бригад-маиор Петр Алексеевич Ивашкин, примерной глупости человек, прослуживший, однако-же, в полиции более 20 лет и бывший,  наконец,  московским обер-полициймейстером и в чине генерал-лейтенанта.   Другой   его   сотрудник  Петр

Иванович Давыдов, горькая   пьяница, не   дурак, но  уже без самомалейшаго образования.  Павел Петрович сам   (вызвал) его из под рогожки и назначил в Москву полициймейстером.

Павел прибыл для коронации в Москву в марте месяце 1797 г. и в ожидании приуготовлений к торжественному

 

 

 

200

вшествии в Москву, которое последовало в неделю Baий или по просту Лазарево Воскресение, изволил жить со всем двором в подъезжем Петровском дворце, в 4-х верстах от Тверской заставы.

Императрице  Марии Феодоровне было необходимо нужно приезжать всякой  день   в   Москву,   видеть   сиропитательный дом, учреждать и распоряжать там по ея желанию.  Ея величество   была   начальницею   всех   заведений,   принадлежащих воспитательным домам в Петербурге и в Москве.  Дорога от Петровскаго дворца так была дурна от  множества ухабов и рытвин, происшедших в снеге от таяния,   что не было возможности провезть императрицу в большой осьмистекольной карете.

В разрешение доклада повелено, чтобы московская полиция в тот же еще день счистила снег и сколола с дороги лед до земли. Полиция, кто только  ей   на улицах ни попадался, кроме людей, одетых в мундир, брала под арест и гнала за тверскую заставу очищать   путь   для   (устройства)  проезда.

В несколько  часов от  заставы   и   до   дворца   Петровскаго дорога представляла маскарад: люди в разных одеждах неудобных для черной   работы,   разных  сословий,   скалывали лед, счищали, сметали  с   дороги снег, который от дороги отвозили в  городовых   санях,   колясках.   Блюстителем за точным исполнением повеления был назначен Петр Иванович Давыдов, квартальный надзиратель, который на средине дороги устроил себе из привязанной на  шест рогожки шатер и, укрываясь от непогоды под рогожную  защиту, подкреплял силы свои смесью ямайскаго рома с горячею водою, у него уже и самоварец завелся,—полицейский везде  сыщет и средство, и возможность.

В это время Павел Петрович шествовал из Москвы в обратный путь   во   дворец   Петровский.   Половина дороги, рогожнаго   шатра,   была   уже   очищена,   оставалось дочистеть другую, на которой люди   действовали   как муравьи.   Ветер дул, к несчастью Давыдова, от Москвы   и начальник очищения дороги, защищаясь  от  ветра  рогожным шатром, видал, как государь, подъехав к его стойбищу,  изволил громко закричать:

- Эй, кто тут? поди сюда!

Давыдов, не ожидая,   чтобы   то   был император, оскорбился этим призывом и был готов, выступив из-за рогожи, крикнуть на того, кто осмелился звать к себе его, кварталь-

 

 

 

201

наго надзирателя, но недопитый стакан пуншу, с которым Давыдову   было   жалко  разстаться,   спас его  от бед:   он, прихлебывая пунш из стакана, вышел из-за рогожки и увидел императора верхом, на любимом его коне Фрипоне  и, ни мало не потерявшись, сказал:   „Виноват,   государь!  переломало!" указывая на стакан в руке с пуншем. Государь всемилостивейше изволил отвечать: — Чарка в худую погоду нужна солдату.   Я доволен — скоро очистили. Кто ты таков?

Получив от Давыдова  в ответ:   „квартальный надзиратель Давыдов", изволил шествовать к Петровскому дворцу. На другой день последовало именное повеление о назначении Давыдова в Москве полициймейстером.

 

V.

Щекатихин, обнюхавшись с Кавериным и с Давыдовым, котораго ему рекомендовал Каверин, как известнаго мудреца, одареннаго чутьем для отыскания воров, как собака, чующая под землею труфели.   Сделав  нужныя   Щекатихину с Давыдовым совещания; первый, по предположению своему, поскакал в Ростов на ярмарку, а второй, то есть Давыдов, пустился отыскивать воров в Москве.

Через четыре, пять дней Каверин с самодовольствием донес фельдмаршалу, что Давыдов открыл воров и производит следствия и допросы. Все  изумились  такой   неожиданной,   небывалой, неслыханной деятельности. В Москве был у всех один разговор об открытых ворах; все поздравляли Каверина, хвалили, восхищались его расторопностию, не постигали, каким образом он стяжал такое всеведение. Каверин, слушая хвалы, небрежно, с самодовольствием понюхивал табак. Чрез месяц полиция представила, что по следствию оказалось и при допросах содержавшиеся сознались в преступлении,

 

 

 

202

но что покраденныя вещи посланы ими с московским мещанином для распродажи на Дон.

Для  преследования и отыскания посланнаго  мещанина с покраденными вещами на Дон отрядили чиновника, а сознавшихся в воровстве, на основани воинских   процессов, что собственное сознание есть паче всего света свидетельство, предали суду, скоро осудили, приговорили наказать нещадно кнутом и, вырвав ноздри, сослать на вечную каторжную работу.

Донесли кому следует о сыске воров и о поступлении с ними по законам. Каверин, Давыдов получили за деятельность и искусство отыскивать воров награждения. Посланный чиновник на Дон отыскивать отправленнаго для распродажи покраденных вещей мещанина его не нашел потому, что никого туда не было отправлено.

Щекатихин, явившись на Ростовской ярмарке, собрал тысяч тридцать и более с купцов, потому что имел открытое повеление брать всякаго,  кого признает подозрительным.

Через три месяца настоящие похитители открыты в Петербурге. Сознавшиеся же московские мещане показали на себя, не вытерпев мучительных от Давыдова допросов, ложно. „Что за важность, что 3 или 4 человека мещан московских пострадали невинно; за то какая меткая, исправная полиция—всё отыскала, под водой от нея не скроешься", - так продолжали говорить и рассуждать в Москве о сем событии.

 

 

VI.

Я забыл совсем злополучнаго Федула, что с ним делали? Когда он был  приведен в ярославскую полицию, полуотрезвившийся квартальный послал взять   полштоф Ерошки, фунт паюсной икры, луку и его начал сечь  нещадно распаренными ивовыми розгами! Федула во все   время   завтрака его благородия секли розгами, но несчастный вытерпел пытку не сознался; его понесли на рогожке в тюрьму, а квартальный допивавший последний стакан Ерофеича,   кричал вслед:

- Допытаюсь, дружок, допытаюсь, скажешь. У меня и не такие в переделке бывали, как ты, втрое тебя дюжее, да было и тем, как продерну, так небо с овчинку покажется.

 

 

 

203

Федул, пересказывая о случившемся с ним  злополучии, всегда говаривал, что  Бог  его   помиловал,   ради   молитвы матери его. ,,Я  не мог надивиться, говорил Федул, когда на другой день я еще не совсем пришел в себя от нестерпимой боли изсеченный  розгами,  увидав четырех человек, заключенных со мною в тюрьму; эти 4 чел. были  те  воры, которые обокрали купца", и в числе их находился тот самый, который   отозвался   товарищам  своим  на   улице,    увидав Федула,  словами:   это   Федулка—работник фабрикантов.   Но болee всего Федул не мог  того постигнуть,   что   пойманные воры уличенные   найденными   у   них   украденными   вещами, после трехмесячнаго  в  тюрьме   содержанья   освобождены   по приговору суда:  „освободив, оставить  на грядущее время   в вящшем подозрении". А он, не имевший никогда помысла на воровство, что  никогда во сне ему подобнаго события не представлялось,   содержался в тюрьме  10  месяцев, и  на освобождение его от наказания старик отец его истратил более трех тысяч рублей! и что в приговоре суда о нем сказано: освободив   его,   оставить, на грядущее   время в наивящшем подозрении"...

Федул, как уже знаем, былъ послан В. А. посмотреть на лестнице, в сенях, кто стучится в дверь, Федул нашел двери с улицы крепко привязанными веревкою, но как и кем, того он не мог видеть сквозь дверь. Когда изнутри хотел двери отворить, ему с угрозами закричали: „погоди, не мешай", на что он из-за дверей отвечал: „хозяин его послал"; ему кричали: „велика фигура хозяин твой, что послал тебя, нас (начальство) послало, вот окончим, сделаем - ходи тогда, сколько хочешь".

Федул, знавший  уже на  опыте  сколь   много  неприятно и опасно разговаривать с блюстителями порядка, тишины и спокойствия, господами полицейскими служителями, услышав слова нас (начальство) послало", оробел и думал, возвратясь, что и как сказать хозяину; „начальство послало"—вымолвить страшно; В эти минуту услышал  Федул на улице пред дверью знакомый голос, спрашивающий у действовавших: „что, ребята,  взяли с двери?»

- Мы годовые работники, а слышали, хозяин взял 30 р.

 

 

 

204

с двери. Да вот всю ночь работали, из сил выбились; приказано, чтобы к трем часам пополудни все двери окрасить, шистидесятую дверь пестрим".

Спрашиватель, чей голос казался Федулу  знакомым, был театральный  эфор  (купчина),  которому   В.  А. поручил отыскать для него какую   нибудь   треугольную   шляпу,   который и отыскал в театральном гардеробе негодящуюся на сцену за ветхостию заношенную треугольную  шляпу. Отвечавшие на вопросы эфора были маляры, подряженные по особому повелению и посланные   перекрасить все двери, ворота,   ставни, столбы фонарные,   будки, прилавки — словом все, что было деревянное и показывалось на улицу,   пестрыми,  как ныне (1834 г.) видим раскрашенными будки часовых.

Чрез полчаса пестрительная операция над вхожею дверью по особому повелению совершилась, и к нам вошли эфор с треугольною шляпою для В. А. и Федул с объяснением о совершившемся преобразовании дубовой двери в пеструю.

В. А. предложил мне остаться с ним обедать, на что я ему отвечал:

— „Да если бы ты не оставлял, если бы высылал меня, а не пойду вон прежде 8 часов вечера, когда нельзя будет разсмотреть стоячий или отложной воротник у сюртука".

 

 

VII.

Павел Петрович в продолжение 8 часов царствования своего успел прекратить войну и (разсеять) большую часть стотысячной российской армии, находившейся тогда в Персии под начальством графа Валериана Зубова.

Он послал, помимо главнокомандующаго, каждому полковнику особенное повеление, в сих словах состоящее:  с получения сего выступить на  непременныя   квартиры   такой то губернии в такой то город".

Одному   драгунскому   полку   досталось  по сему расписанию из окрестностей Баку следовать в Иркутск.  Главнокомандовавший граф Зубов и  весь генералитет   остались в неприятельской земле и могли быть взяты в плен, что неминуемо

 

 

 

205

случилось бы, если бы атаман Платов с казаками, вопреки особому повелению, не остался охранять графа Зубова и при нем весь генералитет.

Платов за этот поступок, по возвращении в Poccию, был посажен в Петропавловскую крепость, в которой содержался более трех годов.

Объявлена война в Poccии круглым шляпам, отложным воротникам, фракам, жилетам, сапогам с белыми отворотами и совершенная одержана победа над многочисленнейшими неприятелями. Учреждены по прежнему, как было при Петре Первом, юстиц, камер и ревизион-коллегии, которым было делать нечего потому, что юстиц-коллегию в каждой губернии заменяет гражданская и уголовная палаты, камер и ревизион-коллегии—казенная палата.

Уничтожены все учрежденные Екатериною уездные города и назначено новое разделение губерний, отчего произошло, что уездные жители для подачи в суд какого либо объявления и купить соли в городе принуждены были ездить на 200 и 300 верст; попов нарядили в ордена, дам в фишбейны; обрили у всех военных бакенбарды и с сокрушенным сердцем видели совершенную невозможность всему войску в армии вдруг привить косы и приставить букли! Переменены в войске русския командныя слова: вместо ступай — марш, вместо заряжай—шаржируй, вместо взвод—плутонг, вместо отряд— деташемент,  вместо   пехоты — инфантерия,   и   оборотили  все верх дном...

Безбородко  наморщился,  а генерал-адъютант  Нелидов, брат камер-фрейлины Катерины Ивановны Нелидовой, по особому повелению написал приказ, чтобы во всей гвардии и армии из замочных курков, ружей, пистолетов, штуцеров вынуть кремни и вместо их вставить деревянные крючки дерева, обделанные на подобие в виде кремней; все боевые заряды с пулями от всех полков отослать в арсеналы или артиллерийския депо (должно заметить - арртиллерийских депо не было еще учреждено); артиллерийские боевые снаряды с ядрами, картечами, гранатами и пр. препроводить туда же, т. е. в арсеналы и не существовавшия еще депо! оставив, однако же, при полках и пушках зарядные ящики, в патронных сумках гренадер, муш-

 

 

 

206

кетер и фузилер оставить по  30 боевых с пулями зарядов, но не держать их в сумах у солдат, а каждые 30 зарядов, назначенный комплект для сумы, обернуть в картузную бумагу и, запечатав, хранить в зарядных ящиках или у комендантов и на главной гауптвахте; палашей, сабель у кавалерии, тесаков у инфантерии не отпущать и штыков не отвастривать; привесть немедленно в оборонительное состояние крепости прежде в Санкт-Петербурге Петропавловскую и Адмиралтейскую, в Москве Кремль и круг города Китая потом все прочия во всей Империи; устроить во всех городах государства нашего на въездах шлаг-баумы, гаупт-вахты и пестрыя будки для часовых. В степных местах лежащиe города: на Оренбургской линии, на Сибирской вверх по Иртышу, в Березове, где строевых чинов вовсе не существует, жители были принуждены выписывать шлаг-баумы, будки для часовых и обточенныя сошки для пристава ружей из отдаленнейших мест, как выписывают экзотическия растения из Африки, Америки и прочих отдаленных краев ботаники в оранжереи.

Приказано было, чтобы во всех городах государства русскаго, селах и деревнях, начиная с 9-ти часов после полудня, ходили непрестанно по улицам, нахт-вахтеры и громко кричали по пробитии каждаго часа: столько то часов било, гасите огонь, запирайте ворота, ложитесь спать!

В Петербурге рев нахт-вахтеров услышали в тот же вечер; все были перепуганы, не знали, не понимали, что значат слова   „гасите   огонь, запирайте ворота, ложитесь спать; долго, очень  долго   продолжалось, что в Петербурге в 9 часов  вечера   в домах   окнами  на   улицу ни одной зажженной свечки не видали.

Для мастеровых и преимущественно   портняжнаго ремесла сугубо   тогда   обремененнаго   кроением  и шитьем одежды по новым особо утвержденным формам, последовало, вследствие доклада  военнаго   губернатора  генерала от инфантерии Архарова, изъятие: портные, сапожники и прочие ремесленники, действовавшие и содействовавшие скорейшему приведению особаго повеления в исполнение, имвли право нажигать свечи, сколько им было потребно, и продолжать освещение до самаго разсвета.

 

 

 

207

Еще веление: Павел Петрович, видев всегда в благородном русском дворянстве твердый и непоколеоимый оплот, уверенный в присяге и преданности, повелеть соизволил сформировать 6 эскадронов кавалергардов, в которых кроме литаврщика, трубачей  и  прочих чинов унтер штаба все рядовые должны быть дворяне; шефом-же сего дворянскаго полка назначил происшедшаго в полковники, отданнаго в солдаты, однодворца Давыдова и в тот же день на вахт-параде соизволил благоволить  вступавшаго в караул лейб-гвардии   Преображенскаго полка развода унтер-офицеров дворян строго наказывать.

 

 

VIII. IX. — X.

Нет действия без причины, нет зла, в котором не было бы добра, добра большаго, пользы общей, последствий благотворных. Девять тысяч генералов, штаб- и обер-офицеров, исключенных (в 1797 — 1800 гг.) из службы, были принуждены жить в деревнях, въезд в столицы исключенным был воспрещен. Если одна девятая, то есть одна тысяча исключенных, для разсеяния мрачных мыслей о понесенном оскорблении, от скуки, от нечего, как говорят, делать—занялась настоящим делом, занялась сельским домоводством, начала читать и потом разсуждать, какая существенная произошла оттого польза для целаго! Название „исключенный из службы" соделалось (в 1797—1800 гг.) титло почтенное, отличающее в обществе человека, возвышающее его во мнении других; всех влекло к нему и во всех возбуждало желание принять в нем участие, сострадать о нем, всячески ему вспомоществовать и во всем, наконец, содействовать. Ревностные исполнители особых велений, исключая Чередина, преследовали ,,исключенных" нехотя, дозволяли им многое и такое, за что сами могли пострадать. И никто не видал, никто не чувствовал того, сколь ничтожна, сколь безсильна жестокость противу мнения общаго. Тогда еще люди русские не взошли на ступень верхнюю, не ступили   на место лобное, чтоб увидеть, чтоб почувствовать,   сколь  много значит, сколь сильно мнение общее.

 

 

 

208

В 57 лет жизни моей 1), из коих 40 лет назову я жизнию, — до 17 лет   жизнь  незначительна, -   я   видел три эпохи. 1-я. Девять тысяч изгнанных из службы! Девать тысяч оскорбленных, озлобленных, более или менее один другаго наклонных, готовых к (недовольству). У них родственники ближние и свойственники,   друзья — добрые с детства приятели, и того,   взяв   всех   вместе,   составится   число более 100 тысяч. Этого недовольно.

Павел  учредил   25-ти  летний   вспомогательный   банк, а вдруг,  в течении   двух,   трех  месяцев,   500   миллионов рублей,   монеты  представительной,   но   ходившей   тогда al pari, без всякаго лажа, были розданы из банка упомянутым, оскорбленным, выгнанным с поношением из службы.

Чего  с   деньгами   не можно   сделать?   Что сделало (тогда оскорбленное дворянство всероссийское?

Взятия под залог недвижимаго имения деньги пропило, проиграло, промотало, распутствуя; издержало на подарки Кутайсовым, Обольяниновым, жене князя Лопухина,— мачихе фаворитки, которая ничего не могла сделать, будучи нелюбима падчерицею, но деньги брала охотно и каждому искателю обещала покровительство. Любовница цирюльника Кутайсова, французской труппы актриса, Шевалье, многия сотни тысяч перебрала за то, чтобы исходатайствовать прощение из опалы и принятие по прежнему в службу....

2-я. 1812 год. Испытание, приобретенное в продолжении четырех-летняго (суроваго) царствования Павла I-го; безхарактерность (?) Александра I-го до 1813 года; возникшее вельможеправление, под названием — министерств....

.... Следующий случай дает понятие, как было расположено войско. Граф   Строганов  при  отступлении   первоначально к Смоленску с границы   от  местечка  Трок   всегда находился в арриергарде, который к утешению себя называли  авангардом,   что давало  понятие  читателям бюллетеней,   что армия российская идет, как ходят раки. Когда гренадерская дивизия под  командою   Строганова   состоявшая,   проходила   Поречье

1) Писано около 1830 года; главы в тетрадях Записок А. М. писаны все в разные годы между 1830 и 1844 годами.                    Ред.

 

 

 

209

уездный городок на рубеже древней границы царства русскаго, Екатеринославскаго гренадерскаго полка головной с фланга рядовой, 44 года прослуживший и не хотевший оставить рядов, обдержанный булат в боях, котораго не только весь корпус гренадер, но и вся армия уважала, по имени Иван Семенов, проходя перед графом, дивизионным командиром его, поздоровался с генералом:   „Здравия   желаю вашему  сиятельству!"

Граф любил заслуженнаго гренадера и скомандовал в ответ на приветствие:  „Семенов, ко мне!" Гренадер оставил ряды, подошел к дивизионеру, граф приказал взять с плеча и, увидав, что гренадер плачет, спросил его: „Что это значит, Семенов?"

,,Ваше Сиятельство!" отвечал гренадер, — „как не плакать, 44 года служу отечеству, Бог привел быть на многих штурмах и в сражениях, не чаял я дожить, ваше сиятельство, до несчастия видеть врага на Святой Руси! Что мы скажем народу православному: стыдно будетъ нам глаза поднять. Согрешили! Бог наказывает нас! Ах! в царствование блаженной памяти государыни Екатерины Алексеевны—не потерпела бы она, матушка, чтобы кто стоял на земле ея!"

Граф, ободрив храбраго воина, подарал ему полуимпериал и приказал идти в свое место.

Заметить должно и со вниманием слова гренадера: „что мы скажем народу православному!" Солдаты, ретируясь по приказанию, думали, однако-же, что они обязаны дать отчет в своих действиях—и кому же? народу православному.

3-я. Горестно, когда подумаешь о том, что уже более 20 лет существуют в  Poccии десять  университетов, довольное число других наименований учебных заведений, и что мы ни на один шаг не подались вперед к просвещению, все попрежнему вязнем в тине невежества, варварства, все попрежнему остаемся в состоянии народа полудикаго 1). Можно ли  слышать с хладнокровием, что мы ни мало не заботимся о  том, чтобы стать на ряду с прочими народами Европы, нет!.....

1) Писано около 1830-го года, т. е. 59 лет тому назад.         Ред.

 

 

 

210

Доктора утверждают, что тело человека, разслабленно от накопления в желудке   кислот, от загустения   крови, укрепится и получит силы свои, когда весь застой в нем будет приведен лихорадкою в движение. Лихорадку эту доктора называют   благотворною лихорадкою. Время 1797—1800-х годов в отношении целаго  состава  империи должно признать благотворительною лихорадкою!

 

 

XI.

Последние годы царствования Екатерины, начиная  со дня кончины единственнаго искренняго  и   безкорыстнаго (??) друга ея, князя Потемкина, человека необразованнаго, но  великаго гения, человека выше предразсудков, выше своего века, желавшаго   истинно   славы  отечества своего,   прокладывавшаго пути к просвещению и благоденствию народа русскаго, привели государство в совершенное   изнеможение   от слабаго  правления и безнаказанности за преступления. Фаворит Платон Зубов с   прекрасным  лицом,   но   не более,   забавлял, украшал чертоги, как цветущий нарцис в ropшке, поставленном на окошко.

Екатерина много заботилась о том, чтобы   научить, образовать  Платона Зубова, сделать из него человека государственнаго, и ничего не могла сделать. Мы видели после кончины императрицы, когда весь блеск, озарявший Зубова, помсрк, что из него вышло! Светлейший князь, повелевавший  незадолго  обширнейшею империею,   цари соседственные искали  его благорасположения себе, князь, поселившись жить в имении, подаренном ему Екатериною,   на  границах  Курляндии,   принадлежавшем герцогу Бирону, вступил в сотоварищество с жидами, вошел в подряды,   бездельничал с провиантскими комиссионерами и промышлял с товарищами своими, жидами, контрабандою на границе.

Генерал-губернаторы, губернаторы, военные начальники делали, что хотели. Те и другие (речь, конечно, не о всех грабили государство по произволу, как кто мог....

 

 

 

211

....У   князя   Платона  Зубова — Грибовской,   по   военной части у вице-президента военной коллегии  Николая Ив. Салтыкова - племянник его обер-секретарь военной коллегии Дмитрий Михайлович Волынский;  у генерал-прокурора   гр. Самойлова—правитель канцелярии Петр Алексеевич Ермолов за деньги делали из чернаго белое, из белаго черное!

Всем было хорошо,   всем казалось превосходным такого рода (порядки),   всем,   говорю,   всем, кто  брал,  мог платить  а у кого расплачиваться   было нечем,   тому было весьма худо!....

За губернаторство или губернаторское место платили у Зубова Грибовскому. За полк или назначение начальником полка платили у Салтыкова Д. М. Волынскому. За вице-губернаторския места, за председательския и все прочия, от короны наполняемыя, платили у Самойлова—Петру Алексеевичу Ермолову. По части провиантской—кривой Новосильцев— Петр Петрович, генерал-провиантмейстер, брал сам обеими руками. Генерал-кригскоммиссар Николай Дмитриевич Дурнов также брал, да был — богобоязлив, бирал по христиански, не раззорял православных. В иностранной коллегии и по управлению почтоваго департамента у Безбородко через женщин было можно все получить, кто что хотел. Что же принадлежит до духовенства в Poccии, то оно, с уничтожением Петром I-м патриарха, было в XVIII-м веке (слабым), в составе правительства....

Наказания в 1797—1800 гг. набегали, как дух бурный, как падает гром, мгновенно разит и удушает! Ужас быть пораженным неожиданно, не иметь никакой возможности уклониться, ускользнуть от стрелы пущенной:   фельдъегеря, развозившие (особыя)   веления,   подобны   были   стрелам,   которых ничто не останавливало, не возвращало с пути, им назначеннаго, -    произвел во всех служащих, во всех сословиях народа русскаго потрясение, как удар силы электрической! Поставлен пред дворцом ящик с прорезанною крышкою, который сквозь прорезъ было предоставлено всем и каждому опусуть прошения, жалобы, изветы,   доносы—словом,   кто что хотел.   Ящик каждый  вечер  приносили  к Павлу   Петровичу. Его величество сам изволилъ сламывать печать, отпирать

 

 

 

212

ключем,   который   всегда  носил   в кармане,   вынимал вложенныя бумаги,   потом  попрежнему  запирал его, обвязывал снурком и, приложив печать с императорским гербом, повелевал ставить ящик на назначенное ему место.

Первый любимец, первый сановник его, знатный вельможа, царедворец и последний  ничтожный  раб,   житель отдаленной страны от столицы—равно  страшились  ящика.   Лишение дворянства,   чинов и сослание  в   Сибирь, в каторжную  pаботу генералов, князя Сибирскаго и Турчанинова  за взятки и сделку  их  с  поставщиками   коммиссариата, о чем  император сведал чрез ящик, омертвили  руки  лихоимственныя. Генералы и полковники не отваживались удержать горсть муки у солдата, из полка ему ежемесячно отпускаемаго,—отнять гарнец овса у казенной   лошади;   перестали   грабить  жителей, у которых были постояльцами. Правосудие и без корыстие в первый раз после Петра I-го ступили чрез порог в храмины, где творили суд и расправу верноподданным.  Народъ был восхищен, был обрадован, и приказания чтил благодеянием, с небес посланным.

Шесть обрезов доски сосновой, длиною аршин с четвертью, из которых был сколочен ящик — друг царя, стоивший царству полтора рубля, в продолжение года трех месяцев указывал самодержцу зло, где и как оно творилося, и верней, и справедливей, чем жандармы-назидатели, чем наемные лазутчики.

Следующее происшествие положило начало уничтожения ящика.

Два брата—близнецы Хитрово, служили гвардии в Преображенском полку капитанами; один — нельзя наименовать старшим—они увидели свет в одну минуту времени—один был умен, трезв; другой также не глуп, но любил, стомаха ради, частых недуг, сырой погоды и холода,— приобщаться ликером жерофе, то есть Ерофеичем! — напиток, миллионами народа русскаго чтимый, здравию и телу преполезнейший. Оба Хитрово были лицом, ростом, поступью весьма на друга похожи, до того, что товарищи, увидав одного умели сказать, который то был: Иван или Петр. Оба брата отлично   разумели   премудрое  искусство вступать   в караул

 

 

 

213

мастерски кричать слова командныя, выкидывать салют экспантоном.  Император обоих соизволял любить  и жаловать,   но никогда  не умел узнать в Иване  Ивана,   в Петре  Петра, всегда ошибался: когда хотел назвать   одного,   называл именем другаго.

Пьянюшке Хитрово  после  обильнаго   утоления   Ерофеичем недугов, котораго пары, из стомаха поднявшись в голову, столицу разума, согрели, как у поэта, застылое на вахт-парадах воображение его, и пьянюшка вздумал написать Павлу Петровичу послание, в котором, в выражениях самопреданнейших верноподданнейшаго сына, преподал совет беречь более драгоценнное для всех подданных здравие его, не ходить в холод на вахт-парад, не учить развод, когда дождь ливьмя льет.

Написал и опустил xapтию в ящик.

На другой день брат пьянюшки вступил во дворец на караул. Павел, явясь на вахт-парад, начал учить развод, выдумывал новыя построения, крутил строй всячески, желая найти ошибку, придраться, наказать, но капитан и солдаты двигались, как машина. Павел по обыкновению, когда гневался, (тяжело дышал); все ежеминутно ожидали несчастия капитану, офицерам, солдатам развода и, может быть, целому полку; Фрипон (уже на себе испытал раздражение всадника), и Павел кричал:

— „Хорошо, сударь! Хорошо, ребята! По чарке вина, по фунту говядины".

Все ломали себе голову, доискивались узнать,  что  было-бы причиною тому, что Павел во гневе милует и жалует; все перешептывались, каждый   боялся   за  себя,   ожидал, чем все кончится. Развод кончился благополучно, все радовались, благодарили Бога!

Капитан гордился искусством своим в деле вахтпарадном,  товарищи   поздравляли   его  и   никто   не  воображал  о том, что ожидает несчастнаго. Пьянюшка —сочинитель увещательной хартии — относил,   приписывал   себе  благополучное окончание ученья,  с  самодовольством  спешил  в казармы

 

 

 

214

подкрепить утомленныя силы Ерофеичем. Вступивший капитан в главный дворцовый караул был обязан чрез час или два, как то было удобно, явиться  в   кабинет  императора и рапортовать его величеству, что главный и все прочие караулы приняты  исправно,   шинелей,   кенег  и   караульных   будок столько-то,   сошки   и   подтоки   в целости,   засим   не по регистру,  а   на   память   высказать  поименно  всех  арестантов, содержащихся   на   всех гауптвахтах  города.   Это последнее обстоятельство   было   самотруднейшее,    ибо   редко    случалось менее 150 человек, находившихся под арестом; бывали дни, в которые число арестованных превышало 300.

Капитан устоял и на этом камне преткновения, высказал имена содержавшихся, чисто, не запинаясь. Как вдруг Павел Петрович дал волю своему гневу.....

  Я вас научу, сударь, меня учить! Как, сударь,  осмелились вы писать ко мне, чтобы я оставил вахт-парады?

Капитан, пав на колена, отвечал:

  Всемилостивейший государь! знать   не знаю!   В мысли не   погрешил,  государь,   не  только  чтобы   осмелился   писать вашему величеству!

Павел вытащил письмо пьянюшкино из кармана, показал его капитану....

  Государь!   говорил  капитан,   воля ваша,   но  это не я писал.

  Кто-же?

   Почерк писанья походит очень  на почерк руки  роднаго брата моего.

Павел отступил назад шага на два, подумал и ..... капитану, говорит ему:

  Я виноват, сударь. (Даю вам волю) вы   дворянин, вы офицер!

Капитан  пал опять на   колена  и молил его величество помиловать  и  простить   брату его   дерзновение, им  содеянное. Павел, подняв с колен капитана, говорил ему:

   Простите, сударь, меня, Бога ради. Я виноват. Честное слово даю вам,  ничего   брату   вашему   не   сделаю.   Скажите мне, требуйте от меня, чего хотите.

 

 

 

215

На другой день у развода, Павел, увидавши брата (пострадавшаго) капитана, изволил при всех упрекать ему без гнева, но милостиво:

- Вы   сударь, ввели меня в грех, Бог вам судья!

Происшествие это   не   могло   остаться   неизвестным;   сам Павел  Петрович соизволил  на   вахт-параде  объявить   о нем сказав брату (пострадавшаго): „Вы, сударь,  ввели меня в грех. Бог вамъ судья!" Пересказывали друг другу с восхищением о том — сколь много  Павел милосерд и премудр: сам соизволил сознать  свою  ошибку.......

Царедворцы люди разсчетливые осуждали капитана, что он не умел воспользоваться случаем и не попросил (себе) четырех или трех тысяч душ крестьян. „Государь не отказал бы ему в минуту милосердия и сознания ошибки своей", так говорили они; но люди, имевшие причины более прочих страшиться неодушевленнаго друга царскаго—ящика с прорезанною крышкою и, не находя никаких средств к преклонению его на свою сторону, умыслили повергнуть вернаго слугув опалу.

Каждый вечер, по распечатании ящика, Павел находил в нем по десяти и более язвительнейших сатир на действия свои, гнусные пасквили и тому подобное; прочитывал их, приходил в гнев, повелевал розыскивать, чего никоим образом было невозможно розыскать и, наконец, чрез десять или 15 дней после случая с капитаном Хитрово,—ящик, по воле Павла, с назначеннаго ему места сняли и, вероятно, сожгли, хотя на это и не воспоследовало—повеления.

Если бы Павел Петрович был так же премудр,  как Фридрих II, и вместо гнева повелел бы самоязвительнейшую сатиру  на  особу   его,   найденную  им в ящике, напечатать, обнародовать и прибить на перекрестках для прочтения любопытным,   его  величество   в  продолжение   царствования своего учился бы посредством непристрастнаго ящика  весьма многому и вполне пригодному, дабы царствовать  ко благоденствию миллионов народа, от него зависевших.

В продолжение существования ящика, как я уже сказал, вероятно какое существовало правосудие, во всех сословиях правдолюбие  и  правомерность.   Откупщик не смел вливать

 

 

 

216

в вино воду; купец — в муку, соляной пристав — в соль присыпать песок. Вес и мера были верные.

Дозволяю себе, смею безбоязненно   сказать, что в первый год царствования Павла I народ блаженствовал, находил суд и расправу без лихоимства;   никто не осмеливался грабить, угнетать его, все власти предержащия страшились - ящика!

С   падением   в  опалу  ящика — пресечен  был путь правде доходить к Павлу   Петровичу. Он был ежеминутно всеми   и   всегда   обманываем. Одни не  говорили государю правды,   страшась  гнева  его;  если не понравится ему истина, он мгновенно (придет в гнев). Другие в обманах находили свои   выгоды,   выдумывали   ложь,   страшили   его,   предваряя злых на особу  его замыслах,   губили   людей  тысячи,   чтобы тем   соделаться   (якобы) необходимо - нужными,   чтобы иметь полную его доверенность, брать чины, титулы, ордена и много тысячныя волости. Учреждены были шпионы.    По званию моему и должности   адъютанта  у  фельдмаршала   мне  были известны почти все лица, изъявившия готовность свою быть орудием....

 

 

XII.

Скоро по восшествии Павла на трон, князь Алексей Борисович Куракин назначен генерал-прокурором сената, а брат его князь Александр Борисович по дипломатической части и обер-камергером. В канцелярии князя Алексея начал служение свое Михаил Михайлович Сперанский.

Князь Куракин просил митрополита Гавриила дать ему студента духовной академии для обучения детей его русскому языку. Чудо, небывалое дотоле у вельмож—учить детей своих природному языку по правилам грамматическим. Знатнаго происхождения люди знали (в те времена) язык русский наслышкою, красоты и силу языка природнаго изучали от псарей, лакеев и кучеров своих. Должно отдать им в том справедливость, что они изученное наслышкою красноречие у псарей и лакееев знали   совершенно.   Я  знал (в ХVIII веке)   толпу князей -

 

 

 

217

Трубецких, Долгоруких,  Голицыных, Оболенских,  Несвитких,  Шербатовых, Хованских, Волконских, Мещерских,— всех не упомнишь и не сочтешь,  которые не могли написать на русском языке двух строчек, но все умели красноречиво говорить по русски....

Митрополит отвечал князю Алексею Борисовичу Куракину, чтобы он завтра прислал к нему служителя,—он с ним пришлет двух студентов, и который князю поправится, того он, митрополит, уволит из духовнаго звания. На другой день дворецкий князя Куракина прибыл в раззолоченной карете к преосвященному;   сам дворецкий был одет в бархатный с галунами кафтан французскаго покроя, не доставало шляпы и шпаги  всякий почел бы дворецкаго за камергера, да и высокопреосвященный или владыко, не будучи предуведомлен, что от его сиятельства   кн.   Куракина  прислан к нему дворецкий, принял бы его за царедворца и, по крайней мере, титуловал бы его ваше   высокородие, — всегдашнее  приветствие духовных лиц тем, о которых они еще не знают, кто они таковы.

Владыко   приказал позвать двух студентов — Михайлу Михайловича Сперанскаго и Петра Ивановича Дроздова.

Оба  были   первые  в   богословии, оба  намеченные во владыки, то есть во apxиepeи. Митрополит Гавриил соглашался пожертвовать одного в учителя  детей княжеских—желая угодить князю   Куракину,   а что одним apxиepeeм ученым и умным в России менее—беда не велика, ибо три доли владык, тогда    конце  XVIII века),  на   епархиях властвовавших, были люди не ученые.......

Ввели  ко  архиерееви   двух   студентов   в длиннополых, толстаго  синяго   сукна,   сюртуках, с волосами на голове не остриженными. Студиозы повалились пред владыкою ниц, прияли благословенье святителя и со страхом и трепетом, послушникам довлеющим, ожидали веления  высокопреосвященнейшаго. ,,Последуйте", указывая на дворецкаго,  „ему,—он вас приведет ко князю Алексею Борисовичу Куракину.   Котораго из вас будет  угодно его сиятельству избрать для научения детей его княжеских глаголу русскому и Закону Божию, того уольняю от иноков."

 

 

 

218

Сперанский  и   Дроздов опять пали ниц пред владыкою, прияли благословение и изошли во след дворецкаго. Когда дело дошло до сажанья в карету, то дворецкий не успел еще поставить   ногу  на   ступеньку   каретную,   как   Сперанский и Дроздов торчали уже на лакейском месте, сзади кареты. Лакей, усадив в карету дворецкаго, затворял дверцы, как дворецкий спросил его:

— ,,Да где-же гг. студенты?"

Лакей отвечал:  „Не знаю;   двое влезли сзади на карету и места не будет стать сзади".

Стоило большаго труда дворецкому убедить Сперанскаго и Дроздова сесть с ним в карету,—долго оба кланялись в пояс и говорили дворецкому: „не подобает, не подобает нам сидеть в карете, златом и муссикиею украшенной".

Разсказывая событие cиe, должно упомянуть о том, что студиоз, не осмеливавшийся сесть в карету, златом и муссикиeю украшенную, рядом с дворецким князя Куракина, по пострижении своем, то есть по вступлении в чин иноческий, чрез несколько месяцев мог быть наречен и поставлен во apхиереи; ему вверялась бы епархия, то есть (сонм) священников, над коими предоставлено ему властвовать по произволу, разъезжать уже в своей карете, златом и муссикиею украшенной, видеться, за одним столом кушать с представителями высшей власти—и они стали бы целовать руку его.

Князь Куракин избрал М. М. Сперанскаго, вероятно, по привлекательной наружности его. Мы знаем, что вышло из Сперанскаго.

Петр Иван. Дроздовъ, не терпевший чина иноков, не соглашавшийся вступить в монашество, прогневивший непослушанием архипастыря, был исключен из духовнаго звания и отправлен гражданскому ведомству для определения его  в военную  службу. Бедою,  несчастием это не могло бы быть, но Дроздов, к злополучию своему, поступил на службу в лейб-гренадерский полк, которым командовал желчный, злой, полуученый полковник Петр Федорович Желтухин. Будучи небольшаго роста, Дроздов назначен был в писаря.  Желтухин, кичась ученостию  своею, хотя весьма   плохо знал кое-

 

 

 

219

что, начал Дроздова переучивать по солдатски, бил его нещадно палками, довел до отчаяния, до пьянства. В походе 1812 года противу французов нашел я Дроздова  разжалованным в фурлейты. Я взял его в канцелярию дивизионнаго начальника, для письма; узнал его и был столь много счастлив, что Петр Иванович Дроздов послушал совета моего—перестал пить. Я испросил ему у графа  П. А. Строгонова  прощение: его возвели   попрежнему в чин унтер-офицера. По окончании войны посчастливилось мне исходатайствовать Дроздову увольнение из военной службы и, посредством друга моего, почтеннейшаго Ивана Осиповича Тимковскаго,  бывшаго  директором санкт-петербургской  гимназии,  определить учителем в  уездном училище.

Долго-ли М. М. Сперанский преподавал детям княжеским русскую грамоту и поучал их Закону Божию—того не знаю, видим только (1832 г.), что князь Борис Алексеевич, сын князя Алексея Куракина, не словесник; дщери князя, сестры Бориса, из коих одна была  в замужестве за  Салтыковым, оставила его и вышла за Чичерина в замужество, другая была в замужестве за графом Зотовым, не знаю—жива ли  еще или нет (1831 г.), но кто не знал графиню Зотову....

Сперанский поступил в канцелярию генерал-прокурора экспедитором; товарищами его были   гениальный,   честный  и справедливый Н.Н. Сандунов и подьяческое семя некто Пшеничный. Сандунов не мог долго остаться в канцелярии генерал-прокурора   князя   Куракина; он был очень правдолюбив, говорил прямо без оборотов,—вышел и был определен обер-секретарем сената в Московских департаментах. Один только он (в то время) и был обер-секретарь, который с задняго крыльца у себя  в доме никого не принимал, и руки его были чисты от взяток.

М. М. Сперанский  благую  часть  избрал. Тонкий, гибкий, большой ум его в короткое время сделался господствующим. Сперанский соделался необходимым и умел еще более утвердить себя на месте, им занимаемом. Он женился на англичанке, жившей в доме кн. Куракина; вошел в родственное свойство с знаменитым в тогдашнее время откупщиком

 

 

 

220

Злобиным,   другом и по связям дел  прибыльных близким человеком князю Алексею Куракину. На публичной продаже имущества Злобина я сам видел портрет кн. Алексея Борисовича  Куракина с подписью внизу: „Другу моему Василию Алексеевичу Злобину", — проданный без рамы за семь рублев 40 коп., а рама   была   продана  особо за   147   рублей. Pедкий случай здесь: la  valeur  intrinseque  porta  moins  de  value que l'externe.  По мнению моему, продажа  портрета   князя   Алексeя Борисовича Куракина с молотка есть лучшая биография князя. Если с многих живых портретов  снять  accessoire,   за внутреннее  достоинство и по 7 рублей 40 коп. не дадут.

 

А. М.   Тургенев.