Сиверс Д.Р. Записки Д.Р. Сиверса / Примеч. П.И. Бартенева // Русский архив, 1909. – Кн. 2. – Вып. 7. – С. 518-526.

 

Записки Д. Р. Сиверса.

 

Флигель-адъютант Петра IIII-го, полковник Давид Рейнгольд Сиверс (1732—1814), Голштинец, оставил Записки. Оне напечатаны Эмилем Лобеданцем в 37-й книге издания: Zeitschrift der Gesellschaft für Schleswig-Holsteinische Geschichte. Это дядя славнаго графа Якова Ефимовича Сиверса. Давид Рейнгольд собрался жениться на одной из двух незаконных сестер Петра III-го, Фредерике, жившей в Киле, по дворце, устроенном на Русския деньги для дочери Петра Великаго Анны Петровны. У его родителей было небольшое владений в Рижсской ryбернии, но он числился в Голштинской слулжбе. При дворе Елисаветы Петровны Сиверсы уже имели некоторое значение, так как один из них был кофишенком, т. е. заведывал кофеем, и от него произошли графы Сиверсы (родственники графа Якова Ефимовича, стяжавшаго свое графство государственными заслугами). Но тогда Голштинцев не охотно пускали в Poccию. Они ворвались к нам, когда их герцог сделался Русским Императором, который обильно тратил на них червонцы из сундуков своей тетки.

 

Записки Сиверса внушают к ceбе полное доверие. Он был человек прямой, благодушный и набожный. Приводим из них выдержки.

 

Начато в 1762 году, в Петербурге, продолжено на обратном пути морем у Дагерорта под Ревелем (12) Августа, окончено 10 Декабря 1765.

 

«Вместе с моим двоюродным братом статским-советником Ганертом благополучно, в 6 дней, прибыл я в Петорбург. Государь мой с императрицею Елисаветою Первою в это время возвращался из Москвы. Я прибыл шестью днями раньше, и это послужило мне к счастию, так как иначе Голштинский министр Пехлин лишъ препроводил бы меня из Кронштадта назад; но я успел туда


519

съездить и предъявил себя не-офицером. Вскоре посчастливилось представиться его императорскому высочеству и его супруге. Он вообще очень любил солдат, и для него было новостью увидать офицера, служившаго в любимом его полку1). Через несколько дней он говорил со мною о моем намерении жениться, благосклонно отнесся к оному и сказал, что скоро отбудет в Петергоф и там обсудит это дело. Оттуда последовал рескрипт обер-егермейстеру Бредалю с приказанием ехать в Киль и осведомиться, может ли Фредерика быть моею женою. Скоро пришел утвердительный ответ. Его имп. высочество полюбил меня, оказывал много милостей и почти постоянно говорил мне, ты. Великая княгиня была в это время беременна нынешним великим князем. Положено было, что по ея разрешении я буду назначен камер-юнкером и меня пошлют в Голштинию курьером с известием о благополучном событии. Его императорскому высочеству случилось однажды пировать, при чем до поздней ночи оставалась и великая княгиня. Когда зашла речь о моей предстоящей женитьбе, она сказала, что ждать нечего и что мне теперь же быть камер-юнкером, оно тут же и состоялось2). Их высочества и все сотрапезники поздравляли меня, при чем выпито было довольно вина, и я к величайшему изумлению моему стал камер-юнкером с годовым окладом в 500 талеров и с сохранением 11 талеров поручичья жалования и 8 талеров продовольственных. Лето кончилось во всяких удовольствиях, и в конце Августа последовал переезд в Петербург. Веселье и там не прерывалось. Ординарцем, ежедневно с 9 часов утра, должен я был являться ко двору и лишь ночью, по большой части около 3 часов, мог возвращаться домой. Наконец, 1 Октября новаго счета, в 10 часов утра великая княгиня произвела на свет нынешняго великаго князя Павла. Все радовалось несказанно, тем более, что Русское государство уже девять лет ждало этого счастия. По этому случаю великий князь3) пожаловал меня действительным камергером с 600 талерами годоваго оклада, кроме того флигель-адъютантом и капитаном с сохранением поручичьяго жалованья и 8 талеров на продоволъствие. В добавок получил я большое брилиантовое кольцо, оцененное в 600—.

1) Голштинских офицеров не пускали в Россию иначе как с паспортом за подписью Петра Феодоровича, и Сиверс пробрался в Петербург не как Голштинец, но с паспортом Лифляндскаго дворянина. П. Б.

2)   Бумага о том подписана: «С. Петербург, 25 Июля (5 Августа) 1754. Петр великий князь».—И тут Екатерина съумела снискать ceбе приверженца. П.Б.

3)  В самый день рождения Павла Петровича. II.Б.

 


520

800  талеров   и   прекрасную с золотым   шитьем   одежду,   которая стоила от 500 до 800 талеров».

 

Октября 3-го в 3 часа, у. Сиверс прибыл в Киль благополучно на 15-й день. Известно, что в управлении Голштинским герцогством в то время происходили большие безпорядки и процветала правительственная волокита. Счастью Сиверса позавидовали его сослуживцы и за разными мелочами продержали его в Киле несколько месяцев. По возвращении в Петербург не допускал его до великаго князя тот самый Брокдорф, котораго в черных красках изображает Екатерина в своих Записках. Сиверс подтверждает нам ея отзывы (Брокдорф едва знал грамоте и пробрался в Poсcию под видом торговца стеклом). Сиверсу помог сводный его брат, отец графа Якова Ефимовича. Петр Федорович возвратил ему свою милость (хотя тот еще не вступил с ним в родство) и позвал к ужину. После еды началось куренье. Ему подали трубку; прежде он никогда не курил, но ему сказано, что всякий солдат должен курить. Великая княгиня упрашивала супруга, чтобы он позволил Сиверсу провести зиму в Петербурге, но тот не согласился, а когда он откланивался, послала с ним в подарок его невесте богатое платье. За разными проволочками свадьба Сиверса состоялись лишь 1-го Июля 1756 г., в церкви Кильскаго дворца, где новобрачным отведено было четыре комнаты и где в течении четырех лет у них родилось три дочери (у первой крестной матерью считалась Екатерина, а у второй великий князь).

 

Вызванный в Петербург Сиверс прибыл туда 28 Апреля 1761 года. В начале Мая их высочества переехали в Ораниенбаум. Для него и его семьи отведено еще две комнаты в Кильском замке, жене его послано богатое платье и тысяча рублей. В Феврали 1762 г. он послан был на встречу к принцу Георгу в Нарву, куда пpиехал и сам Петр III, который и повез своего дядю в Петербург в отведенный ему дворец,*), где ожидало их множество Русской и Голштинекой знати и состоялся большой ужин. 4 Марта все находившиеся в Петербурге и в Ораниенбауме Годштинские офицеры повышены в чинах и задан им пир: они обедали на нескольких столах, что продолжалось до 8 часов вечера. 5 Февраля Сиверс участвовал в перенесении тела Елисаветы Петровны в крепость: там, оно оставалось до погребения четыре недели, простояв шесть недель во дворце, где денно и нощно служились панихиды и

*) Нынешнее здание Сената П.Б.


521

дежурили чины и жены их. В день погребения каждую минуту раздавался выстрел изо ста слишком пушек, по улицам  с обеих сторон разставлены войска, из пушек стреляли ежеминутно с 8 часов утра до часу по полудни, и когда тело привезено было в крепость, последовал троекратный залп изо всех пушек крепости и с адмиралтейской верфи. Погода стояла хорошая. Заупокойная обедня длилась три часа1).

 

1762 года, 28 Июня (9 Июля), в 11 ч. утра2) Его Всероссийское Императорское Величество Петр III-й отправился из Ораниенбаума в Петербург с тем, чтобы там следующий день, в Субботу, весело отпраздновать день своих имянин. Отъезд последовал в полной обезпеченности и удовольствии тотчас после вахтпарада; но к сожалению не прошло и получасу, как эта обезпеченность на век пропала, и Петр, бывший в то время Самодержцем во всей Poccии и имевший возможность быть страшилищем для Европы и в особенности для Дании, сделался в эти немногия минуты первым рабом (Sclave) и несчастным человеком в мире. Все последовало за его коляскою; но я не знаю, что-то смущало меня, и я был недоволен. Надо сказать, что мое спокойствие продолжалось при восшествии на престол недолго. В это время Император устраивал в Петербурге и в Ораниенбауме разныя увеселения, которыя были мне как-то не по душе, и мне что-то печальное чувствовалось постоянно. И так за Государем все поехали. Я один оставался на верху во дворце, нагнулся к окну и смотрел на этог отъезд с усвоенным уже себе горестным чувством. Когда Государь отъехал, я пошел к себе на квартиру в казармы, перед небольшою крепостью, так называемым Петерштатом. Это была крепостца, которую Государь устроил для своего удовольствия, недалеко от Ораниенбургскаго дворца. Я скинул верхнюю одежду и помышлял о том, где мне пообедать, так как тут ничего не было кроме хлеба и немного молока. Вдруг мчится кто-то стремя голову мимо казарм к Петерштату. Я разсмотрел, что это был генерал-адъютант Гудович. Он также быстро поехал назад. Тотчас послышался барабанный бой и тревога. Мне подумалось, что Государь захотел узнать, во сколько минут солдаты могут вооружиться; но скоро сделалось известно, что в Петербурге возстание. Больше нам нечего было разузнавать, так как с некотораго времени мы уже не переставали ожидать такого

1) В Щукинском музее хранится изображение похороннаго шествия за гробом Елисиветы Петровны. П.Б.

2) По другим известиям, в час по полудни. П. Б.

 


522

несчастия. Тут все пришло в безпорядок. Бросились к пушкам, достали острых патройов и хватались за все, чем бы защищаться. Император проехал от Оратенбаума всего четверть мили, как ему доложили, что возстание общее, что он низложен и что Императрица супруга его провозглашена царствующею монархинею. Император тотчас приказал Гудовичу ехать назад и выслать находившияся в Оратенбауме Голштинския войска в Петергоф. Их всего было вооруженных 800 человек, почти без всяких военных запасов, и это против 14 тысяч Русскаго войска! Мы готовы были пожертвовать нашею жизнию, тогда как у тех говорила жe совесть о том, что они изменили своему государю. От Ораниенбаума до Петергофа добрая миля разстояния. В 4 часа мы пришли туда. Императору доложили о прибытии этой уже безполезной защиты, и. он услышал о том с удовольствием, а меня спросил, охотно ли пошли мы и готовы ли ко всему. Я отвечал утвердительно. Главным командиром нашей злосчастной толпы был генерал Ловен, из Лифляндскаго дворянства, совсем неспособный действовать в таких обстоятельствах.

 

Kaк скоро мы несколько отдохнули, я поскакали к императору узнать,  как разместить этих 800 человек и что им делать. Kaк давний любимец и всегда верный слуга, а также и как флигель-адъютант, я прямо пошел к Императору, хотя другие, из Русских, хотели сначала обо мне доложить. Я получил от него словесное распоряжение, и поспешил исполнить оное. Император находился в нижнем, ближе к Неве, Петергофском саду. Он сидел на стуле. Рядом с ним графиня Воронцова. Она плакала. Он казался довольно спокоен, но несколько бледен. Он нюхал свой платок (roch auf sein Tucl), обрызганный Лавандовой водою. Тут я видел его в последний раз. Состоявшие при нем кавалеры и дамы находились все в некотором от него отдалении. Они конечно все ждали исхода своей измены, ибо я думаю, что лишь очень немногие не принимали участие в этом преступлении.

 

Император главным образом приказывал, чтобы наши не начинали стрелять. ЯI передал о том генералу Ловену. Он был в смущении, и я как и другие убедился, что гораздо труднее исполнить генеральскую должность, нежели носить генеральское имя. Вскоре стали говорить, что по близости от иас 50 человек Русской кавалерии и что тотчас наступит дело. Каждый начал улыбаясь прощаться с товарищами. Я полюбопытствовал узнать, ужели Русские


523

приближаются и отпросился у нашего генерала и великаго героя Д. О. Фон-Ловена съездить и проведать. Он охотно дозволил; и я поехал, взяв с собою одного порутчика и несколько человек гусар; одних посылал по сторонам для разведки, других держал при себе для безопасности. Несколько верст или с четверть всего пути ехал я не торопясь, но ничего не было видно. Посланные гусары возвращались ни с чем, и я посылал других. Тогда я прибавил шагу и продвинулся верст на 14 или на 2 мили; лошадь у меня была добрая; погода стояла отличная; иначе было бы не благоразумно забираться так далеко. Наконец Господь Бог послал мне на пути Русскаго мальчика, который пробирался проселками, посланный вероятно своими господами из Петергофа или Ораниенбаума за вестями о том, что делалось в Петербурге. Этого малаго я распрашивал как мог и узнал, что в двух тысяч шагах находятся неприятельские форпосты, с заряженными ружьями и выкинутым знаменем. Тогда я повернул назад, а мальчика велел посадить на коня к одному из гусаров. Мы ехали рядом и, продолжая выведывать, я узнал от него, что в Петербурге с ранняго утра страшный шум на улицах, ходят и скачут войска с безпрестанными криками, ура, так как императрица вступила на престол и взбунтовавшийся народ кричит: нет больше у нас императора, есть Императрица! Узнав про это, я уже меньше опасался за свою жизнь, которой грозила беда, если бы на престол возведен был кто из Русских. Тут я дал волю моему коню и когда около полуночи прибыл в Петергоф, то войска нашего там уже не было, а также не было у кого спросить про него. Я спустился вниз в сад, но там не было и Императора. Наконец встретился мне мелкий придворный служитель, от котораго я узнал, что император со всеми отправился в Кронштадт на двух, находившихся перед Петергофом, яхтах, а солдаты наши возвратились в Ораниенбаум. На этих яхтах с ним были: 1) его любимица фрейлина графиня Воронцова, 2) г-жа Брюс жена офицера, 3) жена обер-эгермейстера Нарышкина, 4) княгиня Гагарина с 2-мя дочерьми, 5) графиня Штейнбок с мужем, 6) Брокдорфша из Голштинии, 7) шталмейстерша Нарышкина, муж которой был в большой милости у императора, собственно его шут, 8) брат его обер-гофмаршал, 9) Голштинский обер-эгермейстер Бредаль с женой. Этих я мог припомнить, но там было еще много женскаго пола. В этой поездке участвовал также Прусский министр барон Гольц. В Ораниенбауме я нашел всех людей под ружьем они простояли так целую ночь до утра. У меня не было никакой команды; мой полк стоял в


524

Hapве, и я действовал, как волонтер. Не раздеваясь, лег я в постель. В четыре часа послышался шум: император возвратился из Кронштадта. Если бы он с самаго начала туда поехал, как ему советывал фельдмаршал Миних, то может быть все обошлось бы благополучно.

 

В десять часов прибыл генерал-майор Измайлов (он прежде казался добрым другом недавно произведен в старшие порутчики и пожалован Аннинским орденом) с предъявлением желания императрицы, чтобы Император отрекся от престола и приказал своим людям держаться смирно: тогда не будет им никакого худа. Каждый остался этим доволен, так как ничего нельзя было поделать против 12-ти слишком тысяч человек и 60 или 70 пушек, находившихся у Императрицы в Петергофе. В половине 11-го часа Император должен был отправиться с этим Измайловым в Петергоф. С собою взял он свою графиню Воронцову и Гудовича (котораго по прибытии туда поколотили отлично).

 

Так кончилось императорство для нас Голштинцев. Перед отьездом Император приказал выдать всем месячное жалованье, что и было исполнено.

 

В два часа по полудни произошла между нами. бедными воинами, печальная комедия. Прибыл Русский генерал Суворов (впоследствии граф и фельдмаршал) с конногвардейцами и гусарским отрядом и потребовал, чтобы сдано было все вооружение1). Сначала отобрали его у офицеров, а потом все Голштинское войско было согнано в крепостцу Петерштат, откуда уже никого не выпускали. Этот жалкий Суворов держался правил стародавней Русской подлой жестокости. Когда обезоруженных Немцев уводили в крепостцу, он развлекался тем, что шпагою сбивал у офицеров шапки с голов и при этом еще жаловался, что ему мало оказывают уважения. За тем он начал разыскивать, сколько у кого запасено денег, пожитков и драгоценностей. Злополучным солдатам и офицерам почти негде было прилечь, и они со страхом ожидали, что дальше учинит этот осел, будущий фельдмаршал2).

1) Ниже, в Записке Штелина, показано, что это был отец великаго Суворова, Baсилий Иванович. Эта ошибка Сиверса свидетельствует о том, что он поправлял свои Записки много лет после их написания. П. Б.

2) Выше Сиверс означал, когда именно заносил он на бумагу свои воспоминания; но тут имеем позднейшую приписку. П.Б.


525

Безпомощно провели мы целую ночь. Снова явился Суворов а начал распределять людей. Русским подданным велено оставаться, в Кронштадте назначен иностранцам, и каждому из них, в особенности Прусским, досталось от Суворова по удару и толчку в затылок. Когда это кончилось, Pyccкиe подданные должны были идти в Русскую церковь для присяги, и каждый подписывался на присяжном листе, а затем офицеры отпущены на честном слове и могли разойтись по своим квартирам. По ходатайству моего брата в Петербурге Императрица приказала Суворову возвратить мне шпагу и дать полную свободу: но под разными предлогами он продержал меня до следующаго вечера, полагая, что я стану его упрашивать. Эта задержка раздражила меня чрезвычайно, так как в этих критических обстоятельствах я дорожил каждою минутою, в тревоге о моем семействе, и спешил в Петербург. Разгоряченный, а не стеснялся с Суворовым. Зять мой Зельгорст слышал, как я громко заговорил с ним, чего он никак не ожидал, так как до того был я один из покорнейших. Он сначала удивился, а потом разозлился. Смело сослался я на милость Императрицы, что наконец его смирило и принудило тот же вечер отпустить меня и со мною моего зятя. Его грубость выразилась в том, что одному полному генералу приказал он ехать позади его лошади, а остальным знатным офицерам вместе с другими. Один из бригадиров, проехав немного, оборотился назад. Суворов сказал ему, что если ему пришла охота танцевать, то пусть пошлет за музыкантами. Некоторые офицеры натерпелись ударов и толчков. В то время, как все мы находились в крепостце под стражею, воришки-гусары и кирасиры опустошали наши помещения, так что у иного осталось только, в чем он был.

В Петербург приехал я в 4 часа ночи и занял мое помещение у брата. Утром выражал я ему мою благодарность за то, что он выхлопотал для меня милость у Императрицы, и поручил ему судьбу свою. Приходилось дорожить временем, так как я должен был отправляться назад в Голштинию, а Императрица желала ехать в Москву, чтобы короноваться. В Голштинии я мог разсчитывать всего на 500—600 талеров; но я готов был и на это, думая поселиться где нибудь в деревне. С благодетельным братом моим обдумывал я, как мне быть, и вот пронеслось, что Император скончался от удара. Говорили, что с ним сделался припадок колики и что для облегчения он пил много Английскаго пива, что ускорило его кончину. Никто не верил этому... Бог про то знает, да те лица, которыя с ним были...


526

Ночью, с 7 на 8 Июля ст. счета, тело его было перевезено из места его заточения (40 верст или 6 миль от Петербурга) в Александро-Невский монастырь и стояло до 10-го в гробу, обитом в красный атлас с немногими золотыми украшениями. Он лежал в своем любимом Голштинском мундире, но без всяких орденов, без шпаги и без караула. Стражею при нем были малаго чина офицер и несколько человек солдат.