Ржевская Г.И. Памятные записки Глафиры Ивановны Ржевской // Русский архив, 1871. – Кн. 1. – Вып. 1. – Стб. 1-52.

 

Оцифровка и редактирование – Ирина Ремизова.

 

Ржевская Глафира Ивановна (1759—1826), воспитанница Смоленого монастыря (института). 1760—1800-е гг. Детство и юность: пребывание в Смольном монастыре, взаимоотношения с И. И. Бецким, приемным отцом Ржевской. Замужество. Жизнь при дворе Екатерины II. Отношения с вел. кн. Павлом Петровича, вел. кн. Натальей Алексеевной и вел. кн. Марией Федоровной. Положение Ржевской и се семьи при дворе Павла I.

 

 

 

        ПАМЯТНЫЯ ЗАПИСКИ ГЛАФИРЫ ИВАНОВНЫ РЖЕВСКОЙ*)

 

    1

                                                                                I.

                                  ВСТУПЛЕНИЕ.

 

     Не радостно было встречено мое появление на свет. Дитя, родившееся по смерти отца, я вступала в жизнь с зловещими предзнаменованиями ожи­давшей меня несчастной участи. Огор­ченная мать не могла выносить присутствия своего беднаго 19-го ребен­ка и удалила с глаз мою колы­бель, — а отцовская нежность не мог­ла отвечать на мои первые крики. О моем рождении, грустном проис-

 

*) Сообщением этих Записок в Р. Архив мы обязаны внуку Г. И. Ржевской, Петру Николаевичу Свистунову. Записки написаны по французски, и подлинная рукопись их сохранилась в  Калуге у Варвары Алексан­дровны Зыбиной (получившей воспитание у Г.И. Ржевской).— Глафира Ивановна, урожд. Алымова, была первая по успехам и по времени выпуска воспитанница «Общества благородных девиц» или Смольнаго мона­стыря. В понятиях своих и суждениях, в образе мыслей и действий она представляет собою замечательный тип так на­зываемой «монастырки» добраго стараго вре­мени. К сожалению, некоторый подробности в ея разсказе (кроме чисто семейных) пришлось опустить в печати. Глафира Ива­новна во втором браке была за Савойцем Ипполитом Ивановичем Маскле (переводчиком на Франц. язык басен Хемницера и Крылова и в последствии Русским консулом в Ницце). Она скончалась в 1826 г. в Москве, 67 лет от роду и похоронена на Ваганьковом кладбище. Портрет ея, по выходе из Смольнаго, принадлежит к лучшим произведениям кисти знаменитаго Левицкaro и хранится в Петергофском дворце; Глафира Ивановна изображена играющею на арфе. Портрет этот находился на Петербургской прошлогодней  выставке исторических портретов (по каталогу П.П. Петрова, изд. 2-е, № 480). Сл. Р.Арх. 1870, стр. 0689 - 0694. П.Б.

 

 

     2

шествии, запрещено было разглашать. Добрая монахиня взяла меня под свое покровительство и была моею восприемницею. Меня крестили как-бы украдкой. По прошествии года, с трудом уговорили мать взглянуть на меня. Она обняла меня в присутствии родных и друзей, собрав­шихся для этого важнаго случая. День этого события был днем горести и слез. Отец благословил меня еще до моего рождения и завещал дать мне имя, которое я ношу. Это обстоя­тельство часто служило мне утешением среди горестнаго моего сирот­ства. Мне постоянно твердили о нерасположении ко мне матери моей. Пока я жила возле нея, я нисколько этого не замечала и не страдала от этого: напротив, хотя я была ребенок, но видела, что строгость, кото­рой придерживались в отношении к моим братьям и сестрам, не про­стиралась на меня; причины этого я не понимала. Я нисколько не боялась матери, но всячески старалась ей угодить. Она меня ласкала не более других детей, но чаще улыбалась мне и всегда со слезами на глазах. — Когда, семи лет, меня разлучили с нею, чтобы поместить в Смольный монастырь, я начала огорчаться всем, что приходилось мне слышать до этой поры. Чувствительность моя развилась при виде ласок, которыми осыпа­ли родители моих подруг. Из 50-ти девушек, я была почти единствен­ная, не видевшая родительской нежности. Некотораго рода обожание, предметом котораго служила я для всех окружающих, не могло заменить чувства недостававшаго для мо­его счастия. Я имела повод сомневаться в любви моей матери. Наконец, через 7 лет, дождалась я желаемаго свидания с нею. В ми-

 

 

     3

нуту, доброта ея изгладила все внешния впечатления, а доверие ея развер­нуло передо мной трогательную кар­тину добродетели, борящейся с несчастием. Горе моей матери еще силь­нее привязало меня к ней; я дро­жала при виде страданий, исказивших ея благородныя черты. Степен­ный вид ея внушал почтение, при­давая вес ея речам, из которых почерпнула я познание священных обязанностей супругов, родителей и детей; вся жизнь ея была образцом самого совершеннаго исполнения правил евангельских. Ея советы глу­боко вкоренились в моем сердце. Смотря на нее и слушая ее, я не переставала оплакивать несчастную судьбу, которая так долго удаляла меня от нея, и скоро должна была разлучить нас на веки. Я вскоре имела несчастие лишиться ея.

     Чувство мое к матери, слабое в начали и как бы призрачное под конец, искусственно мной поддержи­ваемое, без поощрения, исчезло в течении трех месяцев.

     Я не знала других моих родных. У меня осталось пять братьев*) и семь сестер; из них всех один Д. был моим другом до конца жизни. Нежность его ко мне дохо­дила до слабости: он только возле меня был счастлив.

     Теперь бы следовало поговорить о муже и детях, на которых сосре­доточились мои чувства. Но предва­рительно разскажу об эпохе, пред­шествовавшей моей свадьбе. Не повторю сказанного о влиянии на меня воспитания; по моему, оно не пере-

 

*) Один из них Григорий Иванович Алымов, служивший в Сибири, женат был на единокровной сестре В. А. Жуковскаго. П.Б.

 

 

 

     4

рождает человека, а лишь развивает его природныя склонности и дает им или хорошее или дурное направление.

 

 

                                                                     II.

          ОДИНАДЦАТИЛЪТНЕЕ ПРЕБЫВАНИЕ МОЕ В СМОЛЬНОМ МОНАСТЫРЕ.

 

     Прелестныя воспоминания! Счастливыя времена! Приют невинности и мира! Вы были для меня источником самых чистых наслаждений. Благоговею перед вами!

     Августейшая и великодушная го­сударыня, положившая первыя основания заведения достойнаго тебя, при­ми здесь выражение столь заслужен­ной тобою благодарности.    Память о тебе не изгладится в самые отда­ленные века!

     Обширнейшее государство в мире провозглашает имя Екатерины II и. История сохраняет славныя события самаго великаго царствования, целое поколение свидетельствует о ея благодеяниях; но ее можно вполне оце­нить, лишь узнав, как она была ласкова к тем, кого называла сво­ими детьми, как была доступна для них.

     Сироты, бедныя и богатыя, имели одинаковое право пользоваться прекрасным воспитанием, основою ко­торому служило совершенное равен­ство. Это была община сестер, подчиненных одним правилам. Единственным отличием служили до­стоинства и таланты. Скрывая всегда разстояние, отделяющее подданных от государыни, мать и покровитель­ница заведения не могла лишь скрыть от воспитанниц великих качеств ее отличавших. Дозволяя детям

 

 

     5

короткое   обращение   с   собою,   она никогда  не роняла своего величия.

     Первый выпуск, к которому я принадлежала, наиболее воспользо­вался всеми выгодами заведения.

     Плоды хорошаго воспитания прояв­ляются во всяком положении: я это испытала как в счастии, так и в горе. Теперь же, в преклонных летах, я с признательностию вспо­минаю об этой счастливой поре мо­ей жизни. Прожив долго в свете и при Дворе, среди вражды и стра­стей людских, я вполне могу оце­нить прелесть этого мирнаго приюта. Образчиком   тамошняго воспитания могу служить я. Поставив себе целью перебрать все мои привязанности, я в тоже время постараюсь доказать мудрость Основательницы заведения. Она с намерением поме­стила   его вне города,  дабы удалить воспитанниц  от сношения  с светом до той  поры, когда вполне развитый разум и твердо вкоренившияся в сердце нравственныя нача­ла способны  будут охранить их от дурных  примеров. Как многих других, природа одарила меня счастливыми наклонностями, основательным же   развитием их я пре­имущественно и единственно обязана воспитанию. В свете ничего нет прочнаго; обычай берет верх над правилами. Видишь лишь обезьян и попугаев, а не встретишь  самобытнаго характера, отличающего че­ловека от других, как отличается он чертами лица; но, при всеобщем однообразии, резко выдаются характе­ры девушек, воспитанных в наших  заведениях: из них каждая имеет свой личный характер. Так называемая оригинальность их, которую осмеивали многие, имела весь­ма хорошия   стороны. Из них вы-

 

 

     6

шли прекрасныя супруги. Им при­ходилось бороться против существовавших предубеждений на счет институтскаго воспитания, встречаемых даже в собственной семье, и против общаго нерасположения. Во всех испытаниях оне действовали прямо, энергично защищая свои правила. Лишь немногия из них отступили от даннаго им хорошаго направления.

     Не считаю эти разсуждения неу­местными, потому что для обсуждения действий необходимо ознакомить­ся с обстоятельствами жизни, их вызвавшими. Впрочем в моих воспоминаниях я не держусь никако­го плана: я лишь самой себе отдаю отчет в том, что видела, чувство­вала и испытала.

     Нельзя вообразить себе более счастливаго положения  как  то,  в котором я  находилась в течении 11 лет в Смольном. Счастие, которым я пользовалась, нельзя сравнить ни с богатством, ни с блестящим положением светским, ни с цар­скими милостями, ни с успехами в свете, которые так дорого обходятся. Скрывая от нас горести житейския и доставляя нам невинныя радости, нас приучили довольствоваться настоящим и не думать о будущем. Уверенная в покровительстве Божием, я  не ведала о могуществе людей и навеки бы в нем сомне­валась, если бы опыт не доказал мне, что упование на Бога не охраняет нас от их злобы.

     Первая наша начальница была княгиня Анна Сергеевна Долгоруко­ва, титулованная дама, пожалован­ная портретом императрицы. Судить ее я не позволю себе, потому что была тогда слишком молода. Помню случай лично относившийся ко мне,

 

 

 

     7

который обнаружил ея неспособность занимать это важное место, вследствие чего ее   осыпали милостями, чтобы склонить отказаться от долж­ности. Она кичилась    богатством, знатностью рода и притом  была ханжа и суеверна. Будучи остроум­на, она не имела достаточно ума для того, чтобы быть выше предразсудков, которыя решено было изгнать из нашего мирнаго приюта. Гордая повелительница, она хотела, чтобы все склонялось пред нею и   не про­держалась на своем месте более 8-ми месяцев.

     Княгиня присутствовала при молитвах воспитанниц. Однажды, во время вечерней  молитвы, кто-то вошел в комнату, и мы все оберну­лись. Каково же было мое удивление, когда в этой общей вине одна я признана была виноватою: меня по­ставили  на колени и   сделали мне строгий выговор. Я очень была огор­чена своим проступком; мне не приходило в голову  разбирать, ви­новны ли были и другия; я плакала целые сутки и даже на другой день, когда стало известно, что наказание мое было лишь предлогом, чтобы сделать неприятность г-же Л. и г-ну Б.*), начальница, нисколько не скры­ла этого, прямо сказав мне, что на­казала их любимицу, и потом, что­бы вознаградить меня, начала нежно ласкать. Правда, что я была общею любимицею в  заведении и осталась ею до конца; но в ту пору я была 8-ми летним  ребенком, не имевшим ни родных,   ни протекции и лишь хорошим поведением старалась заслужить общее расположение.

     Около этой же поры я действительно провинилась, и проступок мой

 

*) Лафонше и Бецкому. 

 

 

     8

был такого рода, что обличал не­обыкновенную гордость и упрям­ство; но он же послужил мне уроком, и потому я стала недоверчиво смотреть на самыя качества свои. Случилось это вследствие наказания, которому подвергся весь класс, ис­ключая 5 или 6 учениц, в числе которых была и я. Их поставили на колени во время обедни, а после службы   простили   и   всем   позволили играть по обыкновению. Сама не знаю почему, я имела превосходство над подругами; оне всегда собирались вокруг меня, во всем спрашивали моего совета и спорили из-за друж­бы со мной. Надо заметить, что в это время все мы   были одногодки, от 8 до 9 лет.   На этот раз я вздумала сторожиться ото всех, ко­торыя были под наказанием, и вме­сте с остальными держалась в сто­роне, не позволяя виновным подхо­дить к нам. Одна из них, от которой я в особенности сторожилась, обиженная оскорбительными словами, сказанными ей с презрением, по­жаловалась гувернантке. Этой выход­ки я не ожидала,  так как я при­выкла, чтобы подчинялись моему при­говору. В этом же случае я уверена была, что поступила вполне с достоинством.  Когда мне доказали громадность  моего проступка, он мне показался до того отвратительным, что от стыда я не хотела в нем  признаться. Свидетельство и улика еще более смутили меня; со­знавая   свою вину и каясь в ней внутренне,  я не решилась сознаться во лжи при подругах,   которыя ме­ня считали своим оракулом. Но преследуемая угрызениями совести и страхом прогневать Бога, в горе­сти, я на коленях  умоляла Его о помощи, обещая вперед не впадать

 

 

     9

в эту вину, лишь бы Он дал мне выпутаться из беды на этот раз. Но мне не уступали; я продолжала отпираться, и меня строго наказали. Это обстоятельство сделало на меня сильное впечатление. Образцовым поведением старалась я загладить случившееся.   Старания мои увенчались таким успехом, что в последствии  ко мне стали требователь­нее, чем к кому либо. Я начала сомневаться в успехе своих усилий; самая большая похвала   могла лишь разочаровывать меня. Благода­ря стараниям и размышлениям, я стала  до того   строга к себе, что, чем более меня отличали, тем старательнее становилась я, желая усовершенствоваться и сохранить общее расположение.

     Между нами царило согласие: общий приговор полагал конец малейшим ссорам.  Обоюдное уважение мы ценили более милостей начальниц, никогда не прибегали к заступничеству старших, не жа­ловались друг на друга, не клеве­тали, не сплетничали, потому не бы­ло и раздоров  между нами. В  числе нас были некоторыя, отличав­шияся   такими качествами, что их слова служили законом для подруг. Вообще большею  частию были деву­шки благонравныя и очень мало дурных, и то считались оне таковыми вследствие  лени, непослушания  или упрямства. О пороках же мы и понятия не имели.

     Г-жа Лафон (Lafond), с редким умом управлявшая заведением в течение 30 лет, утвердила на прочных основах  принятую систему питания. Она всецело предалась делу. С дальновидностию наблюдавшая за общим порядком, она вы­казывала большую   деятельность в

 

 

     10

частных распоряжениях. С свой­ственною ей предусмотрительностью она предупреждала злоупотребления. Твердо и бдительно следя за тем, чтобы все лица, которыя должны бы­ли содействовать успеху ея предприятия, добросовестно исполняли свои обязанности, она как бы воспитыва­ла их прежде, нежели удостоить своим доверием. Ту же заботливость выказывала она при выборе прислу­ги, что так важно в заведении, где чистота нравов почитается залогом всех добродетелей. Г-жа Л. принад­лежала к доброму семейству, которое вследствие религиозных раздоров принуждено были покинуть Францию и искать убежища в России. Посе­лившись в Петербурге, родители ея продолжали свою торговлю вином и открыли первую в городе гостинницу, которую стали посещать знатныя особы. Нажив состояние, они поза­ботились дать хорошее образование своей единственной дочери, которая родилась у них на старости лет; мать родила ее, будучи 50 лет. Кра­сивая и богатая, она имела много женихов и 15 лет вышла замуж за Француза, генерал-майора в Рус­ской службе. Она была несчастлива в замужестве, все свое состояние и спокойствие принесла в жертву мужу, который под конец совершенно сошел с ума и угрожал не раз убить ее и двух дочерей. Разстроив же­нино состояние, он требовал, в припадке сумашествия, чтобы она и дети приняли католическую веру, к которой сам он не принадлежал, но считал это необходимым для получения наследства от своих родителей, находившихся во Франции. Он непременно хотел вернуться на родину; жена возила его за гра­ницу на воды, истратив на лечение

 

 

     11

его последния средства. Ничто не по­могло; он умер, и г-жа Л. с дву­мя детьми осталась в крайней ну­жде, без помощи, на чужой стороне. Она желала вернуться в Россию, чтобы собрать деньги, данныя ея отцем в займы нескольким лицам, и обратилась за помощью к нашему посланнику в Париже. Тут-то по­знакомился с нею г. Бецкий и стал расчитывать на нее как на особу, способную исполнить задуманный им план.

     Возвратясь в Poccию, г-жа Л. продолжала видеться с своими преж­ними друзьями и знакомыми, нахо­дилась в лучшем обществе, всеми была любима и уважаема. В особенности привязался к ней г-н Б.; он ценил общество этой женщины, извлекшей столько пользы из своих несчастий, притом умной, веселой и заслужившей общее уваженье своим примерным поведением. Познания ея были нужны для его любимаго предмета; он часто советовался с ней, так что она уже вполне была подготовлена, когда ей поручено было заведение, и ей оставалось лишь привести в исполнение глубоко обдуманный план. На ея долю пал весь труд. Сначала, находясь при заведении в качестве директрисы, она на каждом шагу встречала противодействие главной начальницы; заменив ее, она ввела надлежащий порядок. Под ея рукою заведение вполне процветало. Ему можно было уподобить лишь Сен-Сирское учреждение во Франции. Чтобы внушить более доверия к этому новому учреждению во главе его поставили знатную особу, пожаловали ее портретом Императрицы, с целью при­дать ей еще более весу. Но выбор этот удовлетворил лишь тех, ко-

 

 

     12

торые прельщаются внешностию, не заботясь о сущности дела. Люди же разумные, принимавшие к сердцу общественную пользу учреждения, ясно видели превосходство г-жи Л. и считали знатность рода излишнею. Вполне достойная вознаграждений за свои услуги, г-жа Л. лишь не за долго перед смертью своей получи­ла портрет вместе с орденом Св. Екатерины. Умерла она в бедности, ровно ничего не оставив своей доче­ри. Общее уважение к ея личным достоинствам вознаграждало ее за недостаток отличий, которых стара­лись ее лишать с помощию интриг. Прежде нежели сказать, как дорога она была для меня лично, я должна была высказать, как ценима она бы­ла вообще. Она была предметом мо­ей первой привязанности. Никто впоследствии не мог мне заменить ее: она служила мне матерью, руководи­тельницею, другом и была покрови­тельницей и благодетельницей моей. Я вполне поняла это, будучи в таких летах, когда могла отдать се­бе отчет в различных чувствах моих к ней. Любить, почитать и уважать ее было для меня необходимостью. Мое чувство в ту пору по­ходило на сильную страсть: я бы от­казалась от пищи ради ея ласок. Однажды я решилась притвориться будто я не в духе, разсердить ее, чтобы потом получить ея прощение: она так трогательно умела про­щать, возвращая свое расположение виновным. Это заметила я в ея отношениях к другим и пожелала испытать всю прелесть примирения. Видя ее удивленною и огорченною моим поведением, я откровенно при­зналась ей в своей хитрости С свойственною ей кротостию она советовала мне умерять мою излишнюю

 

 

     13

чувствительность, которая будет воз­мущать мое спокойствие, если я ей предамся без меры. Она говорила, что предпочитает меня другим, но не должна этого высказывать, чтобы не возбудить зависти. «Дитя мое, ска­зала она мне, вы заслуживаете об­щую любовь в заведении, но не на­дейтесь встретить в свете тоже расположение и бойтесь, чтобы привыч­ка к отличью и предпочтению не сделала бы вас гордою и требова­тельною».

Таким образом эта умная настав­ница не пропускала случая дать мне добрый совет. Я же старалась чаще подавать ей повод к этому, сооб­щая ей самыя тайныя мысли свои и намерения. Я не могла наслушаться ея и извлекала из ея советов и увещаний правила, с которыми со­гласовала свое поведение. По окончании уроков я бежала к ней, чтобы пользоваться ея беседою или чтением. Иногда меня выпроваживали, я угадывала почему и возвращалась в сопровождении подруг. Наконец, благодаря моей настойчивости и похвальной цели моих посещений, г. Л не стала противиться тому, чтобы я находилась возле нея, и сама не могла обойтись без меня. Я стала ея другом; мне поверяла она свое го­ре, я же была ея сиделкою (в послед­нее время она часто хворала).

     Из других моих привязанно­стей в Смольном, одна лишь друж­ба с г-жей Рубановской была cepиозным чувством. Она осталась мо­им единственным, искренним дру­гом до последней минуты своей жизни. С обеих сторон чувство доходило до совершенной преданности. По смерти ея я имела счастие оказать услуги ея семейству, детям и тем исполнила   священный   долг,

 

 

     14

заплатив за ея дружбу, которая до того времени не требовала от меня ни малейшаго пожертвования. Иску­сное перо могло бы написать целую книгу о ея добродетелях, несчастиях и твердости духа, которая послужила бы к назиданию многих.

     Остается мне поговорить о И. И. Бецком, игравшем столь важную роль в моей жизни с самаго дет­ства моего и до замужества. Затру­дняюсь определить его характер. Чем более я о нем думаю, тем смутнее становится он для меня. Было время, когда влияние его на меня походило на очарование. Имея возможность делать из меня, что ему вздумается, он по своей же ошибке лишился этого права. С сожалением высказываю это, но от истины отступать не хочу. Факты докажут, что мы, не смотря на сво­бодную волю, не можем избежать своей судьбы.

     И. И. Бецкий своим усердием, безкорыстием и патриотизмом отли­чался во всех отраслях вверяемаго ему управления. Своими заслуга­ми он достиг высших должностей, всеобщаго уважения и полнаго доверия великой Екатерины. Полезныя заведения, основанныя им для общественнаго блага, были его величай­шими заслугами. О значении, какое он имел, забыли; но заслуги его останутся  всем памятны. Воспита­тельные дома в Москве и Петер­бурге и два заведения при Смоль­ном монастыре, одно для дворянских дочерей, другое для мещанок, послужат незабвенными памятника­ми его трудов. Устав этих заве­дений, им составленный, свидетель­ствуем, о качествах его ума и сердца,

 

 

     15

     Императрица, определившая значительныя суммы на содержание этих зaвeдeний, поручила их Бецкому, которому принадлежит честь составления плана и исполнения его. Буду­чи единственным распорядителем в этом предприятии, он не упустил из виду ни малейшей подроб­ности, победил величайшия затруднения. Он удачно выбирал лиц, которыя должны были помочь ему в деле. Они являлись со всех сторон; каждаго допускал он к се­бе и в выборе своем редко оши­бался, что могут засвидетельствовать даже самые враги его. Этого удивительнаго человека, этого почтеннаго старца приучили нас уважать как отца и защитника.

    Таков он был до последней ми­нуты нашего пребывания в Смольном для всех воспитанниц; достойнейшим старался доставить самыя большия преимущества и был в этом случае справедлив без малейшаго лицеприятия. Отношения его ко мне были иного рода. С перваго взгляда я стала его любимейшим ребенком, его сокровищем. Чувство его дошло до такой степени, что я стала предметом его нежнейших чувств, целью всех его мыслей. Это предпочтение нисколько не вре­дило другим, так как я им поль­зовалась для блага других: ничего не прося для себя, я всего добива­лась для своих подруг, которыя благодарны мне были за мое безкорыстие и вследствие этого еще более любили меня. Я не переставала про­сить его за всех, кто нуждался в его покровительстве, и не тщетно. Он всегда исполнял мои просьбы. Имея намерение доставить какое либо удовольствие воспитанницам, он сооб­щал мне об этом заранее и при-

 

 

     16

водил свою мысль в исполнение лишь по настоятельной моей просьбе, так что за доставленную им радость честь приписывалась мне. Я любила Ивана Ивановича с детскою доверчивостию, как нежнаго и снисходительнаго отца, в котором я не подозревала ни единаго недостатка, и о достоинствах котораго мне посто­янно твердили. Я безсознательно чув­ствовала, что он мне подчинялся, но не злоупотребляла этим, предупреждая малейшая желания его. Ис­полненная уважения к его почтен­ному возрасту, я не только была сты­длива перед ним, но даже застен­чива. Всё мы были очень скромны, не смотря на полную свободу, в ко­торой нас воспитывали. Впрочем, теперь не об этом идет речь. Я говорила о привязанности моей к Бецкому; безграничное чувство мое не имело особенной цены: с его стороны были все жертвы, я же лишь поддавалась упоительному чув­ству, составлявшему мое счастие. Но он мне не внушал такого доверия, как г-жа Лафон: перед нею я из­ливала свои чувства, а при нем радовалась не высказываясь. Г-жу Лафон спрашивала я, хорошо или дурно я поступала. Она так умела направить мои мысли, что поведение мое всегда согласовалось с ея сове­тами. Вскоре г-н Б. перестал скры­вать свои чувства ко мне, и во всеуслышание объявил, что я его любимейшее дитя, что он берет меня на свое попечение и торжественно поклялся в этом моей матери, затеплив лампаду перед образом Спа­сителя. Он перед светом удочерил меня. Три года пролетели как один день, посреди постоянных любезно­стей, внимания, ласок, нежных забот, которыя окончательно околдова-

 

 

     17

ли меня. Тогда бы я охотно посвя­тила ему свою жизнь. Я желала лишь его счастия; любить и быть так все­цело любимою, казалось мне верхом блаженства. Я ровно ничего не смыслила в денежных расчетах и не обращала внимания на нашептывание о его богатстве; меня пугала мысль о перемене, а между тем пора ея настала, и участь моя должна была решиться.

     Г-н Б. стал внимательнее чем когда либо; ни холод, ни дурная погода не удерживали его; ежедневно являлся он ко мне, под конец даже по два раза на день. Только мной и занимался, беседовал со мной о моей будущности. Видя, что я ни­чего не понимаю и что разговор этот мне надоедал, он решился действовать как бы согласно с моим характером и склонностями; на самом же деле, он управлял мной по своему. Стараясь удалить меня от всех, кто пользовался моим доверием и самому вполне овладеть им, он так ловко устроил, что никто не смел открыть мне его намерений, а они были так ясны, что когда я припоминаю его поведение, то удивляюсь своей глупости. Снача­ла он попробовал ослепить меня драгоценными подарками; я отказа­лась от них как излишних для меня. Потом шутя, при всех спросил меня, что я предпочитаю: быть его женой или дочерью. — «Дочерью», отвечала я, «потому что одинаково могу жить возле вас, и никто не подумает, чтобы я любила вас из интереса, а не ради вас самих; говорят, что вы очень богаты». — У вас ничего нет.— «Да разве мне чего либо недостает?» Он смеялся до слез, переменял разговор, а я на все это не

 

 

     18

обращала внимания, как будто дело шло не обо мне.

     При выпуске, надо меня было одеть; родителей у меня не было, и Бецкий взялся позаботиться о моем гарде­робе, приносил мне образчики разных материй и удивлялся, что я вы­бирала самыя простыя: и хорошо де­лала, потому что на другой день свадь­бы мужу моему пришлось заплатить за них. Я была так неопытна, что воображала, что мне доставляют лишь должное. Между тем Императ­рица щедро помогала моему экипированию. Назначив меня для встречи будущей супруги Наследника на Рус­ской границе, она ничего для меня не жалела. Меня всем снабдили на дорогу; к тому же у меня было 100 рублей, которые подарил мне брат Д. Не  зная цены деньгам, я истратила их в Риге, накупив подарков, которые я послала своим приятельницам. Разлука моя с Бецким огорчила его, но он в этой поездке находил ту выгоду, что, удаляясь от подруг и сближаясь со Двором, я нуждалась в его по­кровительстве. Несчастный старец, душа моя принадлежала тебе; одно слово, и я была бы твоею на всю жизнь. К чему были тонкости ин­триги в отношении к самому неж­ному и доверчивому существу?... Те­бя одного я любила и без всяких разсуждений вышла бы за тебя замуж. Значит, ты обманывала меня, говоря, что муж мой будет твоим сыном. И точно, он часто говорил со мной о блестящей участи, кото­рую он мне готовил, и требовал от меня одного условия: выбрать то­го, кто согласится, подчинясь ему, жить в доме, который он хотел мне подарить. Всякая бы другая за­метила, что его поведение не согла-

 

 

     19

совалось с его речами; я же о том догадалась, когда уже было поздно: поведение его сбило меня совершенно с толку. Покамест он все был ласков и выражал страсть свою, не называя ее. Потом, из ревности, начал удалять от меня даже женщин меня полюбивших. Я ничего не скрывала от него и лишь нахо­дила его менее любезным, потому что он дурно отзывался о тех, кто меня любил. Я, ничего не подозревая, простодушно на то сердилась.

 

     Видя, что я не знаю света и что даже подозрение о зле возмущает меня, он всячески старался убедить меня, что все хотят меня обманы­вать, чтобы тем удалить меня от света. Он не выходил из моей комнаты и даже когда меня не было дома, ожидал моего возвращения. Про­сыпаясь, я видела его около себя. Между тем он не объяснялся. Стараясь отвратить меня от замужества с кем либо другим, он хотел, чтобы я решилась выйдти за него, как бы по собственному желанию, без всякаго принуждения с его стороны. Страсть его дошла до крайних пределов и не была ни для кого тайною, хотя он скрывал ее под видом отцовской нежности. Я и не подозревала этого. В 75 лет он краснел, признаваясь, что жить без меня не может. Ему казалось весь­ма естественным, чтобы 18 летняя девушка, не имеющая понятия о люб­ви, отдалась человеку, который поль­зуется ея расположением. Разсуждал он правильно, но ошибался в способах достигнуть своей цели. Повторяю, будь он откровеннее, я бы охотно сделалась его женою. Ме­жду тем многие искали мне нравить­ся. Из них лишь один, мой по-

 

 

     20

койный муж*), обратил на себя мое внимание. Сдержанный, почтительный, он пользовался расположением лю­дей достойных уважения и доверия и желавших мне добра, между ко­торыми был князь Орлов. Он серьезно беседовал со мной об этом и говорил, что Императрица доволь­на бы была этим  замужеством.

     Г-н Ржевский сделал мне предложение. Я ничего не обещала ему, сказав, что завишу от Ив. Ив. Б., к которому пусть он и обратится. Он захотел знать, имею ли я к нему расположение и приму ли его предложение. Я отвечала, что не ина­че как с согласия того, кто заменяет мне отца, а что без его одобрения я не отдам никому ни руки, ни сердца.

     Я поспешила разсказать Ив. Ив. обо всем случившемся. К моему ве­личайшему удивлению, этот человек, обыкновенно столь кроткий и сговор­чивый, разгневался и пришел в отчаяние. Я растерялась, вообразив, что сделала большую неловкость; но хотела однако узнать, в чем имен­но. Успокоившись, он объяснил мне свою вспышку тем, что я огорчила его, необдуманно связав себя тем, что дала слово человеку, котораго не знаю. При этом он мрачными красками описал, как меня поддели, употребив во зло имя Императрицы, и наконец сказал, что умрет с горя, если я буду несчастна. Всего этого достаточно было, чтобы вну­шить мне отвращение от всякаго замужества. Я уверила его, что во­все не стою за эту партию, совершен-

 

*) Алексей Андреевич  Ржевский, один из образованнейших людей того века. Он был в первом браке   женат  на  Александре Федотовне Каменской,  сестре фельдмаршала. Скончался он в 1804 г.

 

 

 

     21

но от нея отказываюсь и подчиня­юсь его воле во всем, что касается моей судьбы.  Успокоенный сверх ожидания, он старался всячески из­гладить сделанное на меня неприятное впечатление, оправдывал свою вспышку самою чувствительною нежностию ко мне, на коленях просил у меня прощения, предлагая мне тре­бовать от него всевозможных жертв. Я стала просить за дочь г-жи Лафон; тотчас же он позволил мне объ­явить ей, что назначает ей 40.000 руб. Эта была счастливейшая мину­та моей жизни. (Слова своего он не сдержал под предлогом, будто бы поставил мне в условие не выходить замуж. Однако он мне не ос­мелился предложить онаго). С этой поры начались неприятности. Он ме­ня опутывал интригами, причинял мне горести и заботы, внушал мне неразумные поступки, сам держась в стороне, и все это с целью лишить меня покровительства августейших особ, которыя разоблачали его хит­рости. Он все это делал не для то­го, чтобы меня   губить, а чтобы за­ставить с отчаяния   выйдти за него замуж.  Желая вооружить меня против разных лиц, он выдумывал на них небылицы и раздражал ме­ня до того, что я готова была забыть­ся перед ними. Он едва не одурачил меня. Но невидимая рука ука­зывала мне правый путь в этом лабиринте интриг, и я выпуталась из сетей, разставленных перед моей невинностию и чистосердечием. Бог сохранил меня невредимою. Это от­несли к моей чести, я же убеждена была, что спасло меня   Провидение. Книги не достанет, чтобы описать все западни, которыя разставлял для
меня человек, долгом котораго бы­ло охранить мою молодость. Но страсть

 

 

     22

не разсуждает. Если никто не любил меня более Ивана Ивановича, за то никто не сделал мне столько зла как он. Господь заботился о моей участи.

     Разберем обстоятельства, сделавшия невозможным примирение, между тем как спору не должно было и существовать. Я более не думала о предложении Ржевскаго. Ив. Ив. принял его прекрасно, разыграв как нельзя лучше роль нежнаго отца. Он составил план своего поведения и непременно достиг бы своих целей, если бы не случилось происшествия, разстроившаго его намерения. Вопервых в разговоре, с г. Р. он уверил его, что препятствия бы­ли с моей стороны, что я противи­лась его желанию выдать меня замуж, увещевал его быть терпеливым, обещая действовать в его пользу. К несчастию он напал на человека, который был хитрее его. Меж­ду тем как он по своему учил меня, кн. Орлов старался разъяснить мне в чем дело; но меня так приучили быть недоверчивою, что нель­зя было подорвать влияния Ив. Ив-а. Орлов не щадил его в моих глазах, а меня сердило, что подверга­ли сомнению чистоту его намерений. С своей стороны Ив. Ив. сообщал мне невыгодные отзывы о моем женихе. Между тем явился новый претендент, граф Брюль, которому покровительствовал Великий Князь. Он был приятный молодой человек; я видала его в Смольном, при Дворе, у гр. Салтыковой,  где мы вместе занимались музыкою. Он пел и играл на мандолине. Этого человека я могла бы сердечно любить, не будь я предупреждена, что девушка долж­на беречь свое сердце для человека который за нее посватается. Я не

 

 

     23

могла понять намерений графа, при­писывая его внимание ко мне обык­новенной светской любезности, кото­рою я была окружена. Распускали слухи о скорой его тайной женитьбе на одной из бывших воспитанниц Смольнаго. Я верила этим слухам, не смея вдумываться в слышанное, тем менее распрашивать его самого. Обратись он с предложением прямо ко мне, дело бы вышло иначе; но мне не разъяснили его чувств, а вмешательство Великаго Киязя, вследствие некоторых обстоятельств, ка­залось мне подозрительным. Видя, что борьба ему не под силу, Ив. Ив. выдумал хитрость, вследствие кото­рой я почувствовала отвращение к ухаживанию графа и к участию Ве­ликаго Князя. Он представил мне дерзость их намерений. Я пришла в негодование, отказала на отрез и не велела мне поминать об этом. Великий Князь, заметивший мое расположение к графу, котораго он очень любил, весьма удивлен был моим отказом, причиной котораго я выставляла слухи о скорой жени­тьбе графа; но так как это были лишь сплетни, Великий Князь не терял надежды победить мое упрям­ство и всеми силами старался об этом. Настойчивость его еще более убеждала меня в истине всего слышаннаго о нем. Ив. Ив. решился, во что бы то ни стало, прекратить эти преследования. Призвав на помощь всю свою хитрость, он стал уве­рять меня, что его обманули в отзывах о Ржевском, что, собрав более точныя сведения, он нашел эту партию выгодною и что мне следует дать свое согласие, но ни­кому не говорить об этом кроме Императрицы. Как сказано, так и сделано. Великий Князь не унывал.

 

 

     24

     Он открыто противился этому заму­жеству, дружески советовал мне иметь доверие к нему в том, что касается моего счастия и говорил, что придет время, и он докажет мне искренность своих слов, обогатив человека, который пока не имеет состояния. Я была непоколебима в своем отказе и, признаюсь, вопреки своей склонности. Ив. Ив. над всем восторжествовал. Надо знать, что делал он в это время. Отвлекая меня от человека, котораго я бы охотно избрала, он запутывал меня в новыя сети. Ему нельзя было уни­жать передо мной того, кого он толь-что возстановил в моем уважении, и потому он стал стараться воз­буждать в нем виновность и рев­ность ко мне, заставлял его играть самую глупую роль, поощряя мои невинныя ласки в его присутствии. Он выходил из терпения и готов был отказаться, если я не освобожу его от даннаго им обещания жить в одном доме с Б. Мне было тяжело огорчить старика, которому я считала себя обязанною посвятить всю жизнь. Я слегка противилась, а между тем сериозно размышляла о последствиях разрыва с Ржевским и о далеко не приятной зависимости от Ив. Ив-а, которая удерживала меня при Дворе, откуда я рвалась. Ив. Ив. не терял меня из виду и едва не достиг сво­ей цели. Но мне на помощь явился князь Орлов, который начал сле­дить за каждым шагом Бецкаго и открыл мне все его происки. Заслужив мое доверие, он добился того, что я решилась впредь слепо не под­даваться человеку, искавшему ввести меня в заблуждение. С помощью двоюродной сестры князя Орлова *),

 

*) Графини Анны Степановны Протасовой.

 

 

 

     25

жившей при Дворе, я ближе познакомилась с Ржевским и понемногу привязалась к нему. Этого не ожи­дали. Я стала тверда и последовательна в своих действиях. Тогда Бецкий    стал еще деятельнее и pешился ввести меня в немилость при Дворе Великой  Княгини,   выставив меня неблагодарною, пред Импера­трицей и пред женихом двуличною, а их всех представил мне неспра­ведливыми и достойными презрения. Я терпеть не могла придворную жизнь, желала распроститься с нею и выйти за Ржевскаго. Все это   происходило весной перед отъездом в Царское Село, где Ржевский, с моего согласия, нашел помещение для себя, чтобы видаться со мной ежедневно. Импера­трица  открыто   покровительствовала моей свадьбе, хотя, посредством преследований, Бецкий вынуждал меня скрывать мое намерение и даже отло­жить свадьбу на два года. Будучи не в состоянии разстроить дело, он надеялся на время и на могущество интриги. И точно, в тот день, когда я укладывалась в дорогу, а Бецкий расхаживал взад и вперед, за мной прислала Великая Княгиня. Она встретила меня в слезах и объявила мне, что Императрица приказала мне остаться в городе. Я просила Вели­каго Князя постараться об  отмене этого приказания. Он два раза ходил к Императрице и объявил нам, что тут кроется какая-то   тайна. Императрица не хотела высказаться, а лишь сказала ему, что не желает стеснять меня и, согласно моему желанию,  позволяет мне подышать  на свободе и отдохнуть от ревности его жены, прибавив, что напрасно я настаиваю, и что он ничему  этому не верит, зная мою правдивость   и неспособность сочинить непростительную

 

 

     26

ложь. Великая Княгиня сильно вспы­лила, я разсердилась и внезапно ушла. Бецкий ждал меня, все устроив по своему. Он уверил меня, что сейчас вернулся от Императрицы, которая сказала ему, что, по настоятель­ной просьбе Великой Княгини, оставляет меня в городе без ведома ея мужа, чтобы удалить меня от него. Мне разсказ показался правдоподобным. Императрица, желая семейнаго согласия, могла потакать капризам невестки. Но последней  я не могла простить ея поведения в отношении ко мне, в случае, в котором она одна была  виновата. Я не сдерживала своего негодования. Вместо того чтобы успокоить меня, Бецкий приходил в ярость, говоря, что эта не­милость окончательно испортит мою репутацию, о которой и без того ходят невыгодные слухи.  Я   клялась, что не хочу   более   оставаться   при Дворе, где служу яблоком  раздора. Этого он только и ждал. Сейчас представил он мне самыя привле­кательныя картины жизни   посреди дружбы, под отцовским   кровом; хотел тотчас же перевести свой дом на мое имя, окружить всеми ли­цами, к которым я была привяза­на в Смольном, выписать оркестр из Германии, инструменты из Англии, дать мне способ усовершенствоваться в музыке и живописи, за­давать балы, играть комедии и т. д. Горесть моя сменилась радостию; я поддалась уму и благосклонности мо­его защитника. Ему необходимо было поддерживать во мне это настроение, поспешить исполнением своих намерений.  Все бы было потеряно, если бы кто либо открыл мне истину. Он не дал мне даже проститься с Их Императорскими Высочествами и повез меня обедать к г-же Лафон. Ей он

 

 

 

     27

насказал, что хотел и расположил в свою пользу, так что, обманутая по­добно мне, она убеждала меня следовать впредь лишь советам Ив. Ив-ча. Мне не пришлось побыть с нею на едине; я лишь заметила, что она была чем-то стеснена и безпокойна: будучи подвластна Бецкому, она считала себя обязанною во всем помогать ему; но грусть проглядывала на ея лице. Привыкши угадывать ея мысли, я поняла, что мне грозит опасность. Я была грустна и задум­чива во весь вечер проведенный у Ив. Ив-ча. Мне хотелось повидаться с женихом; послали пригласить его на следующий день, но он отказался под предлогом нездоровья. Тогда его начали бранить, представили его низким, подлым куртизаном, котораго влекла ко мне лишь выгода и который покидал меня при кажу­щейся немилости. Я стала его защи­щать: такия неосновательный обвинения не согласовались с чистотой мо­его сердца и возвышенностию чувств; я с презрением отвергала их. Г-жа Рибас*) фурия, дьявол воплощенный, заклятой враг, отравила мое чистосердечие. Ядовито отзыва­лась она о Дворе, о всем человечестве, о глупой слепоте моей в отношении ко злу. Я попала точно в ад, и впервыя зло показалось мне возможным. Я считала ее самым злейшим существом, и в ея-то об­ществе мне пришлось бы провести всю жизнь. Я испытывала дотоле неведомую мне грусть, которой я вовсе не скры­вала и, не стесняясь, упрекала ее. По-видимому, она, стараясь помочь Бец-

 

*) Настасия Ивановна, дочь Бецкаго, при­житая им, когда еще он был молод; ибо по некоторым известиям, еще в день 28 июня 1762 г. она сопровождала Екатерину из Пeтергофа в Петербург.

 

 

 

     28

кому, перешла границы. У нея были собственные планы: для нея необходимо было внушить мне отвращение к дому, в котором она была хозяйкою. Бецкий, испугавшись впечатления, сдланнаго на меня  ея речами, присоединился ко мне, осыпая ее упреками. Чтобы раз­влечь меня, он повез меня  ка­таться, и как нарочно мы встретили   Ржевскаго,   который сказывался больным. Старик подхватил этот случай и начал мне доказывать, что Рибас отчасти права и в свою оче­редь описывал   Ржевскаго самыми черными красками.   Грусть овладела мной, но гордость оживила мою потря­сенную душу. Проезжая мимо Ржев­скаго, я приметила знак радости, обещавший мне разъяснение  всего.  Возвратясь во Дворец в сопровождении сестры, я получила через горничную записку от Ржевскаго, который просил у меня свидания в тайне от старика, имея сообщить мне нечто весь­ма важное. И точно, в присутствии сестры моей, он разоблачил передо мной тайны, которыми меня окружали, чтобы поставить непредолимыя прегра­ды между нами. Он признался, что сам был обманут, подозревая, что я изменила ему, и всячески старался добиться истины; передал мне, что Императрица сказала князю Орлову, что Бецкий  весь   день не давал  ей покою, от моего имени прося ее оста­вить меня  в городе для приготовления приданаго. С моей стороны я разсказала ему, как произошло все вышеописанное.   Все разъяснилось и объяснение  это привело к желанной развязке.

Будучи уверена в чувствах Ржевскаго, я все простила Ив. Ив. и, чтобы не сконфузить его оконча­тельно, скрыла от него, как известны мне были все его проделки.

 

 

     29

     Он же до конца продолжал свои интриги; но, совершенно проиграв дело, так  как хитрость его была обнаружена, он должен был охотно согласиться на наш брак. Из уважения я подчинялась его власти. Как отец, он необходим был для моего счастия, единственное же его желание было сделаться моим мужем. Я начала примирением с Великой Княгиней, которая счи­тала себя обиженной моим обращением с нею при таких обстоятельствах, в которых она не бы­ла нисколько виновата. Я написала ей без ведома своего опекуна. Мы объяснились, и прошлое было забыто. Я вернулась ко Двору, где все при­нимали живое участие в моем за­мужестве. Все нас восхваляли, по­рицая моего гонителя и уговаривая меня скорее окончить дело, чтобы избавиться новых преследований. Императрица ожидала лишь моего решения, готовая нас благословить; но я в этом случае не хотела обой­ти старика, заменявшаго мне отца и желая получить высочайшее разрешение по его ходатайству. Он совсем потерялся и полагал, что, отсрочи­вая доложить об этом Императри­це, он в состоянии будет разстроить дело. Он употребил все свое влияние на меня: соблазнительныя обещания, горесть его и отчаяние, котораго я не могла выносить. Ласки его сменялись угрозами. Наконец он заставил г-жу Лафон написать письмо исполненное упреков, в котором она мне доказывала, что я буду самая неблагодарная девушка, если откажусь выйти за Бецкаго. Напрасно уверяла я Ив. Ив-ча, что все это ни к чему не ведет, что я люблю Ржевскаго. Он по своему объяснял вещи, полагая, что я дол-

 

 

 

     30

жна отказать Ржевскому, потому что я привязалась к нему лишь вследствие его собственных стараний об этом и что он мог требовать от меня изменения решения моего. Легко было опровергнуть эти софизмы, тем более, что я вследствие им же данных   уроков   привыкла думать  и разсуждать. Он приставал ко мне и мучил  меня с утра до вечера. Его   проделки лишь ускорили раз­вязку дела. Я устала от страдания и объявила, что ежели он   будет продолжать мучить меня, я обойдусь и без его вмешательства  в деле, в котором он играет роль вследствие моей же собственной воли. Ему пришлось покончить. Тогда он вывел на сцену давно забытое условие, а именно: обещание поселиться у него в доме, которое прежде пу­гало Ржевскаго и на которое он расчитывал, чтобы растроить свадь­бу. Он унижался до мольбы передо мной, представляя  необходимым, для нашей репутации,  чтобы мы хо­тя на несколько месяцев посели­лись в доме, который он устроил для нас. Я окончательно уговорила Ржевскаго согласиться. Тогда интри­ги прекратились, но Ив. Ив-ч   все таки надеялся поколебать мою ре­шимость и добиться моей руки с помощию своего настойчиваго посто­янства. Перед алтарем, будучи посаженым отцем, он представлял мне   примеры замужеств расходив­шихся во время самаго обряда венчания, и подстрекал меня поступить таким же образом. Замужество мое положило конец всем спорам. С дочернею нежностию старалась я уте­шить Ив. Ив-ча, но усилия мои были безполезны: дружба не могла удовле­творить его страсти.  Мое положение становилось невыносимым   посреди

 

 

     31

любви мужа и дружбы Ив. Ив-ча. Оба они считали себя обиженными мною и мучили меня. Удовлетворить их притязаниям не было возмож­ности ― надо было дать   предпочтение одному из них. Бецкий старался поссорить меня с мужем, по преж­нему возбуждая его ревность и уверяя его, что он не может расчиты­вать на исключительную   привязан­ность ребенка, который ему, старику, изменил безсовестно. Мне он представлял ожидающее меня несчастие — жить с мужем  при его подозрительном и вспыльчивом харак­тере. Когда я упрекала  его за все, что он насказывал обо мне мужу моему, он начинал ругать его, го­воря, что он обращает в мрачную сторону его речи, убеждал меня не доверять человеку неспособному оценить меня и который во зло употребил  мое доверие.   В поведении Ив. Ив-ча я ясно видела намерение пос­сорить меня с мужем, отталкивая его от меня оскорблениями, а нежностию и обещаниями богатства завладеть мною. Он   искал   случая захватить меня в свои руки, не за­ботясь добиться на то моего согласия. Я во время остановила его. Доказав ему громадность его вины,  предложив  все способы примирения, я объ­явила ему, что  я  и муж более не должны оставаться в его доме; го­ворила, что от этого зависит его собственное спокойствие  и обещала во всю жизнь мою доказывать ему мою привязанность. Он и слышать не хотел об этом и, видя, что все настояния   безполезны, поклялся отмстить мне. На другой день я уехала. Он заболел, и г-жа Рибас распустила слух,  что я убила его. С этого времени я навещала его, когда он этого желал,   а его

 

 

     32

влекло ко мне неугасавшее чувство. Сначала он попробовал очернить меня в   общественном  мнении с помощию г-жи Рибас, а также и в глазах Императрицы, но поведение мое противоречило его словам. Впоследствии, поуспокоившись, он же­лал   примириться со мною, но аргус его противился этому. Он жа­ловался мне на обхождение   с ним г-жи Рибас, тайно посылал ко мне своего довереннаго камердинера, умо­ляя о помощи и прося оградить его от преследований  г-жи Р., которую он уже не в силах был  унять. Я приезжала  и находила дверь за­пертою для меня: его уверяли, что меня нет в Петербурге. В эту пору он ослеп и почти терял разсудок. Прежде он мне говорил о   своих   распоряжениях, которыя желал привести в исполнение перед смертию, но его заставили изме­нить их. Это меня ни чуть не за­ботило, но мне больно было видеть его в зависимости   от самаго  неблагодарнаго создания, между тем как я не могла за ним ухаживать. Даже в  последние дни его жизни меня не было при нем.

     И. И. Бецкий мог мне сделать много добра, а между тем, имея самыя благия намерения, он принес мне много вреда. Никто в мире не любил меня так сильно и с таким постоянством. Он мог сде­латься моим мужем, служить мне отцом, благодетелем; но, по соб­ственной вине не достигнув своих целей, он стал играть роль моего преследователя… Будучи предметом моей первой привязанности, он мог легко жениться на мне, без огласки, послужившей лишь к его стыду. Можно отчасти извинить скрытность и лукавство в свете, потому что

 

 

    33

они необходимы для преодоления встречаемых препятствий к достижению цели. Честолюбие и другия страсти, нуждаясь в некотораго ро­да оправдании, скрываются под бла­говидными предлогами; но чувства сердечныя не имеют надобности в притворстве. Оба мы были свободны; отчета нам не кому было отдавать; я была покорна и привязана к не­му, он мог прямым путем до­стигнуть цели. К чему было ста­раться уверить свет, что страсть была с моей стороны, а что он женится на мне из желания осча­стливить меня? Вот чего он доби­вался и почему принужден был прибегать к хитрости

 

                            III. ОБ ОТНОШЕНИЯХ МОИХ КО ДВОРУ.

 

     При Дворе и речи не бывает о глубоких и прочных чувствах; тут все поверхностно и подчиняется условным законам, которые безпрестанно изменяются; тут за свои личныя качества столько же можно отвечать, сколько за царскую милость и за отличия, ею доставляемые.

     Я говорила, с каким отвращением поступила я ко Двору; разскажу теперь, как тяжело мне было про­быть при нем около года. Потому странным могут показаться сношения мои со Двором, продолжавшияся 26 лет я прекращенныя вследствие немилости, ничем не заслуженной. Разсмотрим обстоятельства дела личнo меня касавшагося, но о котором до сих пор мне не пришлось сериозно подумать; за то праздные умы находили в нем пищу. Пора и мне поведать об этом и доказать, что не все то золото что блестит.

Не всетщеславны, суетны и низкопоклонны. Я имею счастие принад-

 

 

     34

лежать к исключениям этого рода. Имея некоторую гордость душевную, я не поддавалась превратностям судь­бы и, посреди рабства, сохраняла не­зависимость, хотя и носила цепи им налагаемыя, но только до тех пор, пока положение это могло быть по­лезно детям моим; когда же они перестали в нем нуждаться, я по­кинула Двор.

     Посмотрим, насколько каждый способен быть судьею в своем деле; буду разсуждать по своему. У меня всегда был свой образ мыслей, хо­тя я не отвергала чужого мнения, когда признавала его разумнее своего. Выскажу всю правду. Пожалуй, разсказ мой покажется длинным, но все же может принести пользу неопытному.

     Скажу лишь несколько слов об императрице  Екатерине II-й. Она была великодушна и добра. В моем детстве она облагодетельствовала меня, дав  мне прекрасное образование. Впоследствии она заботилась о моей судьбе, взяла меня ко Двору, где защищала от интриг, которы­ми я была  окружена. Обращение ея со мной было дружески-ласковое и внушающее  почтение. Как нужная и снисходительная мать, она поощ­ряла меня в развитии моих способностей,  выставляла мое чистосердечие и ту долю природнаго ума, которым наградила меня природа, по­могая мне и поддерживая меня в весьма трудном   моем положении. Со времени моего замужества, ей ста­рались представить подозрительными мои сношения со Двором Великой Кня­гини, но она не обращала на это внимания и при всяком удобном случае выражала мне свое благоволение. Вообще   трудно перечислить, сколько я ей обязана. Всею моею лю-

 

 

     35

бовию и почтением не могу я заплатить за ея благодеяния.

 

     Хочу разсказать одно обстоятельство, случившееся за долго до всего разсказаннаго; оно доказывает, что нельзя миновать своей участи.

 

     Еще в бытность мою в Смольном, Наталья Алексеевна,  первая супруга Великаго Князя, очень полюбила меня и всячески доказывала мне свою дружбу. По два и по три раза в неделю приезжала она в монастырь и проводила со мной по нескольку часов. Мы разговаривали и занимались музыкой. Она обещала взять меня к себе по окончании курса, в качестве руга, выпросив согласие у Императрицы. Когда я была нездорова, она навещала меня. В последнее время своей беременности, будучи не в состоянии приехать в монастырь, она прислала ко мне гр. Разумовскаго, которому поручила передать мне цветы и конфеты в доказательство, что она не забывает обо мне. Не за долго перед смертию, лежа в постели, она написала мне записку и прислала букет с гр. Разумовским по случаю раздачи наград перед нашим выпуском из Смольнаго. К несчастию, я затеряла эту записку, но у меня хранится письмо, писанное из Москвы и переданное мне братом ея принцем Дармштадским. Мне более не суждено было увидеть ее; но место, которая она мне назначала, заняла я при той, которая заменила ее. Великий Князь, обожавший ее, разделял ея предпочтение ко мне. С этой поры началось расположение его ко мне, бывшее причиной стольких неприятностей. Она была очень умна, любезна, приятна; вот все что я могу сказать об ней.

 

 

     36

     Я любила ее, жалела о ней и искренно оплакивала ея кончину.

     Вскоре Великий Князь уехал в Берлин, чтобы увидать принцессу, которую ему назначили в супруги. Получив ея согласие, поспешили послать ей на встечу лиц, назначенных для ея придворного штата, в числе которых была я. мы встретилисьс Великим князем за Митавою. Это было мое первое свидание с ним после его горестной потери. Я не могла удержать слез; он был тронут, хвалил мне свою невесту, был любезен и уехал. В Мемеле представили нас будущей Великой Княгине. Меня поразила ея красота, молодость и простота в общении. Когда дошла до меня очередь, он, с улыбкой обращаясь ко мне, сказала, что Великий Князь особенно бранил меня. Во всю дорогу она оказывала мне предпочтение; как казалось, она была предубеждена против супруги фельдмаршала Румянцева и почти не обращала на нее внимания. По приезде в Петербург и до самой свадьбы, происходили представления ко Двору, давались праздники, балы, и мне почти не приходилось видеть Великую Княгиню на едине. Это было самое приятное время в моей придворной жизни. Впоследствии меня назначили компаньонкою к Великой Княгине; я должна была читать ей в слух, присутствовать при уроках, которые она брала, сопровождать ее всюду, ко Двору Императрицы, в концерты, на балы, в собрания, в церковь, на прогулки и т.д. у меня не было свободной минуты. Я отдыхала только во время своего туалета или в те дни, когда под предлогом нездоровья обедала у себя в комнате или оставалась дома, чтобы толь-

 

 

     37

ко избавиться от докучливых выездов.

     Одно время Великая княгиня была расположена ко мне, но это продолжалось не долго. Она постепенно стала охладевать, стала сдержанна, потом начала холодно обращаться со мной. К великому удивлению моему я узнала, что ревность была причиной этой перемены. Мне твердили это со всех сторон. но я знала, что не за что был упрекнуть меня, что напротив любезность моя доходила до того, что я жертвовала свободными минутами, стесняя себя, и потому нетерпеливо выносила нападки Великой Княгини. Когда же мне объяснили, в чем дело, неудовольствие мое сменилось состраданием; я стала к ней еще внимательнее и разуверила ее намой счет; но к мужу она оставалась попрежнему недоверчивою, передавала мне свои горести, сомнения, и мне редко удавалось успокоить ее. Сначала она необдуманно поддалась обидным для меня подозрениям, жаловалась первому встречному и обращала внимание на мое поведение, которое объясняла по своему. Но все это послужило в мою пользу, выказав мою невинность. Видно, что она мало заслуживала мою любовь; но, по свойственной мне чувствительности, я извиняла ея заблуждения и оказывала ей больше уважения и признательности нежели мужу ея, котораго я имела основание любить и уважать. Всегда любезный и почтительный, он старался самою нежною внимательностию вознаградить меня за неприятности, которыя мне приходилось переносить из-за него. Чтобы не подтвердить ложных слухов, он не изменял своего обращения со мною. На него обижались, а он в присутствии же-

 

 

     38

ны и всех вообще только мною и занимался и был любезен до нельзя. Когда я его предостерегала, он отвечал,  что ему надоели все сплетни, что он знать их не хочет, и по прежнему был ко мне внимателен. Это продолжалось до моего замужества. Я  надеялась,  что свадьба моя положит конец этому ухаживанию.  Ни чуть не бывало: оно еще усилилось. Великая Княгиня присоединилась к мужу; оба упрашивали меня прини­мать участие  во всех их удовольствиях. Между нами завязалась друж­ба, продолжавшаяся десять лет. Мне нужно было съездить в Москву. Во время моего отсутствия Великий Князь привязался к Нелидовой. Но пре­жде чем говорить об этом, посмотрим,  что могло быть для меня привлекательнаго в дружбе, отнимав­шей у меня  время, которое я могла бы проводить в семейном кругу и имевшей в глазах  света вид не­обыкновенной милости. Великий Князь искренно любил меня и старался быть полезным всем моим близким. Доверие его было безгранично, равно и постоянство в дружбе. Он смотрел на нас с мужем, как на своих верных друзей. Созна­вая, что мы жертвовали своими вы­годами  ради   его, он был  вполне благодарен.

     Великая Княгиня старалась пре­взойти мужа в любезности к нам, но так как она действовала неис­кренно, у нея выходили противоречия на каждом шагу. Ревность в ней боролась с уважением, котораго я заслуживала. Своим обхождением она даже теряла право на благодар­ность с моей стороны... На то, что Их Высочества езжали к нам, смотрели недоброжелательно. Живя весь­ма скромно, мы не могли доставить

 

 

     39

им ни малейшаго развлечения. Имея возможность постоянно видеть нас у себя, они непременно хотели бывать у нас в доме: приезжали то зав­тракать, то обедать. Все это возбуж­дало толки. Дружба наша была самаго невиннаго свойства. Между тем милость эта обходилась мне весьма дорого, причиняя мне много неприятностей. До сих пор Великая Кня­гиня действовала лишь из подражания мужу. Но Великий Князь не упускал случая доказать нам свое уважение. Не любя шумных удовольствий, он искал общества близких ему людей и в беседе с ними был откровенен и доверчив. Я замеча­ла в нем лишь хорошия свойства: чистоту намерений, прямоту, благородство души, великодушие, весьма приятный ум и особенную способность убеждать людей. Когда он хотел нравиться, нельзя было противиться его обаянию. Его некрасивая наружность и резкия манеры в обществе становились неприметными в дружеском кругу. В эту пору он был хорошим мужем, сыном и отцом. Необходимо было окружать его чест­ными людьми: он легко поддавался влиянию лиц, искавших его доверия, и следовал их советам. Бу­дучи доверчив по природе, он стал подозрительным вследствие обманов, которым подвергался. Что касается до меня, я всегда говорила ему правду. Он так привык ве­рить мне, что даже, когда был мной недоволен, не переставал оказывать мне уважение. Не хвастаясь, могу ска­зать, что я удерживала его в пределах долга в отношении к его супруге, восхваляя ея достоинства. Не так  действовала Нелидова, когда она попала в милость *).

 

*) Читатели, знакомые с перепиской Е. И. Нелидовой (напечатанной в 3-й книге «Осм-

 

 

     40

     По возвращении моем из Москвы, где я провела два года, я нашла большия перемены в образе жизни Их Императорских Высочеств. Они принимали только особ, составлявших их придворный штат. Великая Княгиня тотчас приехала ко мне, но одна. Великаго Князя я встре­тила на бале; он обрадовался моему возвращению, упрекал за то, что я по прежнему не навещаю их, был любезен  во весь вечер и только со мною танцовал. Он  говорил мне о своих домашних неприятностях, причиной которых была г-жа Бенкендорф, любимица его жены. Вели­кая Княгиня и ея наперсница при­шли в негодование и всячески ста­рались выказать свое неудовольствие. Г-жа Бенкендорф начала осуждать мой наряд, который  находила слишком   небрежным. Я объясняла ей, что я только что с дороги, что вещи мои   еще не получены и потому я всячески отговаривалась от бала. Она продолжала  упрекать меня. Наконец я от нея отделалась. Она отошла надувшись, и мне самой было неловко.   Великий Князь издали наблюдал за нами; лишь только она ушла, он подошел ко мне, пригласил меня на польский и настойчиво добивался узнать причину моего неудовольствия. Я сказала, что мне неловко быть в шляпе, когда все в нарядных чепцах,   и хотела удалиться; но он не пустил меня, говоря, что я прекрасно одета и что все завидуют моей красоте, в простом наряде в Английском вкусе. Во весь вечер он не отходил от

надцатаго века» )с трудом поверят этому. Впрочем такого рода толки долго держались; но известно, что императрица Mapия Федоровна впоследствии сделалась и до конца жизни осталась другом Нелидовой. См. также Записки А.С. Шишкова. Берлин 1870, I, 31 и 32. П.Б.

 

 

     41

меня и прислуживал мне за ужином. С Великою Княгинею мне не было времени поздороваться. А Великий Князь приглашал одну меня, давая понять, что без меня не явит­ся на праздник. Когда я ему заметила, что оказываемое мне предпочтение могут истолковать в дурную сторону, увеселения вдруг прекра­тились, и Их Императорские Высо­чества начали жить уединенно. До меня дошли слухи о частых размолвках, происходивших в их до­машней жизни. Причиной этого была г-жа Нелидова, овладевшая умом Великаго Князя. Весьма умная, она была отвратительно нехороша собою. Великий Князь прежде не мог ее терпеть, считал ее страшно злою, и мне не раз приходилось защищать ее. Живя вдалеке от Двора, я не хотела верить этим сплетням. Мой заклятой враг г-жа Бенкендорф (у которой я не бывала и которая не ездила ко мне) подтвердила мне верность всего слышаннаго мной. Она явилась ко мне с поручением пе­редать мне обо всем, завербовать меня в приверженницы Великой Княгини и заставить противодействовать ея врагам. Я неспособна бы­ла к интригам и со свойствен­ной мне прямотой искренно пожалела о Великой Княгине, общая быть ей преданнее чем когда либо. Любя Великаго Князя, я сначала не xoтела мешаться в это дело. Однако я поговорила откровенно с г-жой Нелидовой, высказав ей свой образ мыслей. Она нисколько не разсердилась на меня, а Великий Князь, с которым я встречалась лишь в обществе, продолжал оказывать мне величайшее внимание. Великая Княгиня начала хвалить меня, сравнивая мое поведение с поведением Нели-

 

 

     42

довой. Восхваляя мою добродетель, она думала заслужить расположение мужа; но этим лишь возстановила его против себя, окончательно повредив мне без моего ведома. Во время моих последних родов, она у меня назначала свидания г-же Бенкендорф, которую Великий Князь выслал из города, о чем я и не зна­ла. Это дошло до сведения Великаго Князя, и с этих пор он не переставал сердиться на меня. Однако, сделавшись Императором, он не мстил мне, а ограничился лишь тем, что более не оказывал мне милости; но при всяком удобном случае выражал свое выгодное мнение о моем характере и изъявлял свое уважение ко мне. Со времени вступления его на престол, мы стали реже видать­ся. Супруга его сделала фрейлиною дочь мою и пожаловала мне малый орден Св. Екатерины. В обществе она отличала меня; в частной же жизни стала неприступною; а я с сво­ей стороны не заискивала ея расположения.

     Не желая уронить своего достоин­ства, я держалась в стороне. Возвра­щаясь с ауд5енции. я встретила знаменитаго Кутайсова. Он радостно схватил мои руки, говоря: «Я надеюсь, что мы заживем по прежне­му». — «Как бы не так», думала я про себя.

     Так произошло наше первое свидание. Но надо отдать справедливость Великой Княгине. Сделавшись Импе­ратрицею, она не только оказывала мне свое расположение, но и ходатай­ствовала перед супругом своим за мужа моего и за детей. Видно было ея желание вознаградить меня за все, что приходилось мне терпеть до той поры. Не смотря на это, она пола­гала нужным, для сохранения досто-

 

 

     43

инства своего высокаго сана, прини­мать меня стоя. Во все царствование она одинакова была в отношении ко мне. Но сама она не была счастлива. Каждый раз, когда она выражала мни свое расположение, Император сердился. А когда он занимался мною и        Императрица  хотела принять участие в нашей беседе, он поверты­вался и уходил.

     Не смотря на недоброжелательство и козни завистников, обращение его со мною было иное чем с другими. Все замечали, что он расположена был возвратить мне прежнюю милость; но я не желала этого, и нехотя являлась ко Двору, сопровождая дочь мою. После. же ея замужества я пере­стала бывать при Дворе.

     По случаю этой свадьбы Импера­тор был очень в духе, желал присутствовать при одевании невесты и велел сделать роскошныя приготовления. Свадьба должна была происходить в Павловске. Фавориты Им­ператора, Кутайсов и княгиня Га­гарина, были не довольны всем этим. Чтобы досадить мне, Кутайсов, бывший в должности обер-штальмейстера, замедлил прислать к нам в Царское Село придворные экипажи. Зная, что Император терпеть не может, чтобы опаздывали, мы сели в свои кареты и отправились, найдя придворные экипажи около дворца. Мы прибыли ко Двору двумя часами позднее назначеннаго времени и на­шли всех в тревоге. Императрица, будучи в отчаянии, всячески стара­лась скрыть от меня причину тревоги, а между тем все бегали, шеп­тались, и туалет невесты не подви­гался. Деликатность Императрицы в этом случае не изгладится из моей памяти. Дело было в том, что Император приказал отрешить от долж-

 

 

     44

ности моего мужа, жениха и его отца*). Тщетно старались умилостивить разгневаннаго Императора. Ни император ни императрица не присутствова­ли на свадьбе, и был отдан строгий приказ, чтобы никто не смел на ней присутствовать кроме необходимых свидетелей. По прибытии в церковь, не начинали службы, надеясь, что удастся укротить гнев императора. Я не видала причины всей этой сума­тохи, думала лишь о решавшейся участи моей дочери, молилась о ея счастии и ждала вместе с другими прибытия Их Величеств. Наконец вбежал запыхавшись Нарышкин и объявил, что Их Императорския Ве­личества не будут. Я, как бы проснувшись при этом известии, обра­тилась к нему, спрашивая, что все это значит. Он отвечал, что ему очень прискорбно, но что Государь ужасно разсержен. Я сказала ему, что так как он отчасти виноват в этом, то должен немедленно объявить императору о нашей невинно­сти. Потом я в первый раз в жизни заговорила с кн. Гагариной, настойчиво требуя, чтобы она отпра­вилась к императору и объявила ему, что я не выйду из церкви, если не будет им признана наша невинность, что все это вредит репутации моей дочери и что наконец сама я заслуживаю более уважения;

*) Камергера Николая Петровича Свистунова. Он и отец его Петр Семенович (сенатор, александровский кавалер. мальтийский командор и член гдавнаго правления училищ) были любимцами императора Пав­ла. Н. П. Свистунов долго не мог прими­риться с воцарением Александра, тотчас вышел в отставку и лишь в 1812 году по настоянию своего приятеля С.К. Вязмитинова, поступил директором департамента в министерство полиции. Он скончался в 1815 г., а супруга его в 1868 г. (близ Парижа).

 

 

     45

словом, я высказала ей все, что было у меня на душе. Напрасно уверяла она меня, что не имеет свободного доступа к императору. На это я сказала ей, что в подобных только случаях свободный доступ ея к царю может принести ей честь, и что я знаю, что император всегда охотно выслушает истину. Наконец она решилась написать госу­дарю из церкви, карандашом, на клочке бумаги. Записку тотчас от­правили; венчание не кончилось, когда прибыл Кутайсов, умоляя меня во имя Бога не выражать своего неудовольствия перед императором, ко­торый успокоился и приглашает меня со всем семейством к себе в кабинет: такой милости он ни­кому доселе не оказывал. Он обо­шелся с нами как нельзя лучше, осыпал нас любезностями, и все мы остались весьма довольны его приемом.

     После этого произшествия я пре­кратила всякое сношение со Двором. Там становилось не безопасно. До меня доходили слухи о бурях, происходивших при Дворе, где громо­вые удары сыпались без различия на больших и на малых. Отдаление мое от Двора не оградило меня от опалы. Муж мой со многими дру­гими сенаторами, столь же пожилыми и честными как он, без всякой вины отрешен был от должности. Но ему назначили пенсион за 50- летнюю службу.

     С 16 летним сыном моим Павлом поступили недостойным образом. Прямо из маскарада его повезли в крепость, где он провел ночь в сыром и душном каземате, из за того только, что он в польском осмелился пройти близко к императору. Впрочем не стану разска-

 

 

     46

зывать дело в подробностях, потому что император старался вполне за­гладить этот поступок, как бы извиняясь в нем перед моим мужем. Он не знал сына моего и весьма сожалел об огорчении, ко­торое причинил нам. Через четыре недели государя не стало. Последний раз я его видела за год до кончины. Таким образом, зло, которое мне делал Павел I, всегда было не об­думано. Снисходительность его ко мне считаю за особенную милость, потому что он никого не щадил. Но между тем ни один государь не может сравняться с ним в расточитель­ности касательно наград. Он обогащал, под час и возводил в важныя должности, лиц не имевших ни заслуг, ни особенных достоинств, являвшихся неизвестно откуда. При возшествии на престол, он во все стороны раздавал громадныя состояния и не знаю почему он обделил мою семью. Я имела немало прав на его милость. Это все, сознавали, даже обогащенныя им лица осуждали его несправедливость ко мне. Я никогда не искала его милостей, не же­лала их и не сокрушалась, будучи лишена их. Быть может, в душе я даже слишком презирала их. Кн. Безбородко поместил мое имя в списки лиц, представленных к награде. Император вычеркнул его, и мне передали слова, сказанныя им по этому поводу: «она через чур горда». Он заслуживает упрек с моей стороны. Император не обязан оказывать милости подданным, но должен быть к ним справедливым. А он был несправедлив в отношении к моему мужу в одном процессе с казною. Тяжба была давно окончена в нашу пользу, оста­валось вознаградить нас за понесен-

 

 

     47

ный ущерб. Мы очень нуждались в вознаграждении, так как состояние наше было незначительно; кроме того мы имели долги. Государь не хотел отвечать на многократныя про­сьбы наши. Это был единственный случай, в котором я была огорчена его поведением, потому что мужу моему это было очень прискорбно. Во­обще же я никогда не разбирала причин его поступков.

     Мне было легче чем кому либо узнать Двор, если б я желала изу­чить его. Но я говорила, что моим единственным желанием было из­бавиться от придворной жизни. Я пользовалась малейшим  неудовольствием, чтобы удалиться; но меня постоянно вызывали обратно. Неволь­но сравнивала я свое положение с положением придворных вообще, ко­торые, имея титулы, богатство, знат­ность, льнут ко Двору, подвергая себя унижениям, лишь бы добиться снисходительнаго взгляда монарха. Но меня удивляло, что моему положению при Дворе приписывали ка­кую-то прочность. Не будучи тще­славна, я оставалась чужда и  радостям и безпокойствам. Я как бы поставлена  была выше всех поче­стей, пользуясь непрочным титулом друга. При Дворе дружба — своего ро­да должность, требующая постояннаго подчинения. Считая вас вполне вознагражденными отличием, котораго вас удостоивают, вам отказывают в  услугах, даже  когда  вы крайне в них нуждаетесь. Мне вменялось в обязанность быть всегда любезною. Оно не трудно, когда все расположены признавать вас любез­ною: при Дворе тех, кто пользуется милостию, восхваляют не по заслугам. Положение мое, заслуживая мне уважение и внимание, не приносило

 

 

     48

никаких существенных выгод, и потому у меня не было и завистников. Но мне в тягость было при­дворное рабство при любви моей к домашней жизни, и я более делала усилий, чтобы выйти из моего положения, нежели сколько нужно было для сохранения его, о чем я не за­ботилась. Всякий раз, возвращаясь домой из дворца, я позабывала о всем там происходившем и лишь жалела о потерянном времени. Я оставалась всегда покойна. На поприще, где всякий подвигается ощу­пью, я с безпечностию отдавалась на волю судьбы. Среди развращения я сохранила чистоту нрава и всегда действовала прямо, никого не воору­жая против себя. Все это истинная правда.

     Перечисляя вкратце все происшествия царствования императора Павла, относящияся ко мне лично, сделаю несколько общих замечаний, дающих повод к размышлениям. Во первых история г-жи Нелидовой по­требовала бы целые томы, если бы описать ее подробно. Так как она происходила в моем отсутствии, разскажу лишь ея важныя черты. Павел сблизился с Нелидовой, еще будучи Великим Князем, что было причиной изменений в домашней жизни его, не свидетельствовавших в пользу Нелидовой. Произошла раз­молвка между супругами. Их явныя ссоры повлияли на множество лиц как придворных, так и не принадлежащих ко Двору. Могу осно­вательно говорить о всем происхо­дившем в эту пору, будучи един­ственной поверенной Великой Княги­ни во время нерасположения к ней супруга ея, так как из всех ея дру­зей я одна отваживалась навещать ее попрежнему, не подвергаясь личным

 

 

     49

оскорблениям подобно другим ея друзьям. За то при возвращении монар­шей милости одну меня лишили вознаграждения за незаслуженную опалу.

     При восшествии на престол им­ператора Павла все милости оказы­вались через посредничество Нели­довой. Я обращалась к ней с прось­бой за двух сестер моих, которым она оказала большия услуги, за что я ей благодарна. Вообще же она ко мне не благоволила. Но что казалось странным для всех, это расположение императрицы к Нелидовой. Она доставляла ей все по­чести и отличия зависящия исключи­тельно от благоволения императри­цы; это можно было приписать воле императора; но необъяснимо было то, что она сделала ее своим другом и защищала во время немилости, которой она вскоре подверглась; а по смерти государя она стала с ней неразлучна.

Упомяну о низости людской, от которой мне пришлось пострадать по смерти императрицы Екатерины.

     Первой милостию императора Павла при вступлении его на престол было пожалование в фрейлины дочери моей, из чего все заключили, что мне придется играть важную роль при Дворе, вследствие чего, в течение нескольких дней, ко мне нахлынуло множество друзей, принимавших участие в моей судьбе. Будучи опытна, не стала разделять их надежд. К счастию я вскоре от них избавилась. Впоследствии я узнавала, не выходя из дому,  кто в милости при Дворе и кто нет. Те, кому не везло,  постоянно вертелись у меня в доме; чуть лишь судьба  им   улыбалась, они переставали ездить ко мне.  Из этого я заключила, что меня не жа-

 

 

     50

ловали при Дворе. О суета сует, до чего ты доводишь людей!

     Я еще не упоминала о нашем юном императоре Александре I. Посвящаю ему особую главу в моих воспоминаниях в знак моей при­знательности.

     Он   вырос на  моих   глазах и в   детстве   играл вместе с моими детьми. Во время отрочества его, об­стоятельства отвлекли меня от Двора, и нам не суждено было сблизиться. Когда, вследствие изменений при Дворе Великаго Князя, я стала реже посещать его, я видала Великаго Князя Александра лишь вскользь. При жизни императрицы Екатерины мне не при­ходилось иметь сношений с молодым Великим Князем, и я не думала в   ту  пору,  что в   последствии   он будет иметь влияние на мою участь.

     Моему возлюбленному, достойному и добродетельному старшему сыну Александру пришлось поступить в Семеновский полк в ту пору, когда Великий Князь был назначен его шефом. Расположение В. Князя к моему сыну отозвалось на всем семействе нашем. Он отличил его, удостоил своей дружбы, доверия, уважения и начал оказывать мне са­мое лестное внимание, как матери своего любимца. Мы оба, сын мой и я, были от него в восторге.

     Встречаясь со мной, он постоян­но говорил мне об Александре, не мог нахвалиться им.   Слова его ра­довали меня более, чем некогда друж­ба его августейших родителей. Он окончательно очаровал меня своим поведением во время несчастья, случившагося с моим вторым сыном. Оно предсказывало, что под­данные найдут в нем нежнаго отца. Сочувствие к нашим страданиям служило залогом для счастия

 

 

     51

наших детей в будущем. Из ты­сячи случаев приведу один ко мне относящийся и свидетельствующий о добром его сердце. Угадав нашу горесть при арестовании сына моего Павла и не осмеливаясь открыто дей­ствовать, он дождался времени, ког­да   император заснул и отправил к нам в 1-м часу ночи князя Пет­ра Михайловича Волконскаго и г-на Федора Петровича Уварова  утешать нас, обещая в следующий день всячески ходатайствовать за сына на­шего. Он сдержал свое слово. В последствии  я узнала, что, заступа­ясь за несчастныя жертвы произвола, он подвергал самаго себя отцовскому   гневу. Во век не забуду, как он порадовал нас своим участием.

     По смерти мужа моего Император назначил мне 4000 рублей пенсии и соизволил пожаловать мне 63,000 на уплату долгов. Кроме того он исполнил мою просьбу об одном бедном семействе и вывел его из бедственнаго положения, также оказал помощь и другому семейству.

     По мнению вдовствующей импера­трицы, я была виновата перед ней в том, что, не посоветывавшись с нею на счет моего замужества*), об­ратилась прямо к императору.  Она еще более разсердилась, узнав, что император удостоил меня своим посещением. Я вовсе  этого не до­бивалась, а случилось это вот каким образом. Я просила аудиенции у   императора  чрез гр. Толстаго.

 

*)  Вторичнаго.

 

 

 

     52

     Последний вернулся через полчаса и объявил мне, что Император просит позволения приехать ко мне. Я приняла его, внутренно недовольная оказанною мне честью,     предвидя гнев вдовствующей императрицы. Когда я ему изложила все причины принятаго мною решения, вот в каких выражениях он мне отвечал: «Никто не в праве разбирать, сооб­разуется ли такое  замужество с на­шими летами и положением в све­те. Вы имеете   полное право распо­лагать собою и, по моему, прекрасно делаете, стараясь освятить таинством брака чувство, не воспрещаемое ни религией ни законом чести. Так должно   всегда поступать, если  это только  возможно. Я понимаю, что одиночество вам в тягость; дети, будучи на службе, не могут оказы­вать вам должнаго ухода. Вам нужен друг. По уважению, которое вы внушаете, в достоинстве вашего вы­бора нельзя сомневаться». Единственным его вопросом было, предупре­дила ли я детей моих и его мать о принятом мною решении. Я отвеча­ла, что предупредила детей моих, а касательно вдовствующей   импера­трицы намекнула, что не миновать мне грозы, когда до нея дойдет о том слух;  сказала, что равно и со стороны  света ожидаю осуждений и прибавила, что в поведении моем я обязана отдать отчет Богу да мо­ему государю,  которым я облагодетельствована; что, получив его одобрение, я смело могу надеяться на его покровительство, буде   окажется в нем нужда....