Ришелье де. Пребывание Петра Великого в Париже. Из записок герцога де Ришелье [Пер. П. Ар-в] // Телескоп, 1831. - Ч. 2. - № 5. - С. 3-23.

 

I.

ПРЕБЫВАНИЕ   ПЕТРА   ВЕЛИКАГО   В ПАРИЖЕ.

ИЗ    ЗАПИСОК

ГЕРЦОГА   ДЕ   РИШЕЛЬЕ   (а).

 

Между тем как правительство, (не совсем еще обмороченное шарлатанством Лава), доискивалось средств наполнить истощенную казну, посреди тайных козней не-

____________________

(а) Записки Герцога де Ришельё (Memoiares historicues et anecdoticues du duc de Richelieu), изданные недавно в свет (Paris, 1829-1830), занимательны не одною юмористическою искренностию, с коею |предлагается в них собствоноустная исповедь перваго шалуна, волокиты и проказника Двора Людовика XV. Оне содержат в себе множество любопытных подробностей о важнейших собы-


 

 

[4]

удовольствия, н религиозных прений, раздиравших королевство; посреди внешних переговоров для поддержания мира, стоившаго толиких пожертвований: Регент, (Герцог Орлеанский), получил известие, что Царь Петр намеревается посетить Париж. Для нашей народной гордости было очень лестно, что победитель Карла XII идет изучать Францию и дивиться ей.

Петр I, сотворив самаго себя, хотел вместе сотворить и народ свой. Слава об нем гремела по Европе и сосредоточивала всеобщее внимание на сем чудном Монархе, в коем величие произникало из недр варварства. Не льзя было не любить в нем этой необыкновенной страсти к просвещению, которая заставляла его работать простым плот-

__________________

тиях прошедшаго века, коих Герцог де ришельё, по большей части, был, так сказать, домашним свидетелем и поверенным. Содержание предлагаемого здесь отрывка давно уже известно по многим разсказам и описаниям; но оно не покажется старым, по множеству, хотя мелких, но тем не менее новых, черточек, схваченных с живой действительности живым вниманием очевидца. Ветренность разсказа, иногда уже забывающаяся до излишества, извиняется характером разсказчика. Изд.


 

 

[5]

ником между Голландскими матросами; этой руки, которая с толикою славою дер­жала скипетр и меч, и не гнушалась дей­ствовать орудиями самаго последняго реме­сленника. Он ехал в Париж для того, чтобы ознакомиться с тайнами усовершенствования художеств; и тем признавал уже превосходство нашей столицы над всякими прочими столицами Европы. Ему давно хотелось видеть Францию; и он изъявлял сие желание в последние годы царствования Людовика XIV. Но Король, изнуренный недугами старости и, по причине разстройства финансов, приведенный в несостояние развернуть пред ним пышность Двора, прежде столь блистательнаго, умел искусно отклонить Царя от принятаго им намерения.

Спустя несколько времени после смерти Людовика XIV, Царь поручил Князю Куракину, своему Посланнику, сообщить нашему Двору о желании его видеть Францию и известить о своем прибывании. а) Регент с удовольствием

_____________________________

а) Ришельё рассказывает здесь что будто Куракин, до облечения его в звание Посланника при Французском Дворе, находился три года в Риме, без всякаго дипломатическаго характера, тайным поручением от Царя попытаться сбли-


 

 

[6]

обошелся бы без такого гостя, как по причине издержек, коих требовало его пребывание, так и по причине хлопот, коих опасался от характера и привычек сего Государя, который, будучи весьма короток и обязателен с ремесленниками и матросами, мог быть при Дворе тем взыскательнее. Но особенно приводила в за­мешательство Регента, исполненнаго тогда уважением к Англии, ненависть, которую Царь имел к Королю Георгу и которую сохранил он до самой смерти. Известно, что Царь полагал свою славу в том, чтобы торговлю своих подданных привести в цветущее состояние. На сей конец он велел провести множество каналов. Один из них был остановлен Королем Георгом; потому что должен был захватить маленькую частичку его немецких владений: и Царь никогда не мог этого простить

зить. Греко-Российское исповедание с Римско-Католическим; и что будто излишния притязания Папы восприпятствовали исполнению его намерения покориться Святому Престолу, предпринявшаго якобы для облегчения средств ко вступлению в родственныя связи с Католическими Немецкими Дворами, котораго он усердно домогался. Нелепость, которая не заслуживает упоминания, не только перевода. Изд.


 

 

[7]

ему. Неудовольствие, которое он питал, к Английскому Королю, было причиною весьма забавной шутки, сыгранной им в Амстердаме над Английским посланником, который просил у него аудиенции. Царь, который в это время шел на корабль, велел сказать ему, чтобы он явился туда. Когда посланник прибыль, Царь, взобравшийся уже на верх мачты, закричал ему, чтобы он лез туда же для получения своей аудиенции. Будучи не очень легок, сей последний охотноб отказался от сей чести; но постыдился показать себя столь явным трусом. Царь дал ему аудиенцию в люльке; и позабавившись довольно боязнию министра, отпустил его.

— »Ну, господа!» сказал Регент своим лю-бимцам: «кто из вас отправится принять, от имени Короля, великаго гостя, который к нам жалует?«

— »Говорят,« »отвечал Носе, »что у Царя рука не очень легка и что плеча перваго министра его Меньшикова редко заживают от дубинки.« —

—»Ваше Высочество« подхватил Бранка,  »это будет прекрасный случай взять несколько уроков по примеру Дюбуа.« —

— »Jeu de main? Jeu de villain,« проворчал Дюбуа, который накануне получил пощечину от Регента.


 

 

[8]

И так, Герцог отправил Маркиза де Нель и дю Либуа, простаго придворнаго, с Королевскими экипажами, дожидаться Царя в Дюнкирхене  и принять его при вступлении на берег. Дано было повеление платить все путевыя издержки высокаго гостя и воздавать ему такияже почести, как Королю. Маршал де Тессе отправлен был к нему на встречу в Бомон и сопровождал его оттеле до Парижа, куда прибыл он 7-го Мая.

В девять часов вечера Царь остановился в Лувре. Ему отведены были комнаты Королевы, кои были освещены и обмебелированы с пышным великолепием. Он нашел это для себя слишком роскошным, спросил квартиры в частном доме и немедленно сел опять в коляску. Его отвезли в гостиницу Ледигьера, подле Арсенала. Но как и там мебель была не менее великолепна, то он нашелся принужденным взяться сам за дело. Он велел достать свою походную койку и поставил ее в гардероб.

Между тем Верио, один из Королевских гофмейстеров, должен был каждое утро и вечер приготовлять для Царя стол на сорок кувертов, не включая офицеров и служителей. Маршал де Тессе имел надзор за всем домом и


 

 

[9]

должен был всюду сопровождать высокаго путешественника, с отрядом гвардии.

Петр I был высок, весьма хорошо сложен, довольно сухощав: лице его было смугло и выразительно, глаза большие и живые, взор проницательный и иногда суровый, особенно в то время, когда лице его подвергалось судорожному сотрясению, которое было следствием яда, даннаго ему в детстве; но как скоро ему хотелось сделать ласковый прием кому нибудь, физиономия его становилась приятною и дружелюбною, хотя северная жесткость никогда ни сглаживалась с ней совершенно. Его движения, быстрыя и стремительныя, обнаруживали характер рьяный и страсти неукротимыя. Вид величия, запечатленнаго безстрашною самоуверенностию, показывал Монарха, который везде чувствует себя самодержцем. Его мысли, желания, прихоти, быстро сменяли друг друга и не терпели ни малейшаго противоречия: оне нелюбили соображаться ни с временем, ни с местом, ни с обстоятельствами. Иногда наскучивал стечением зрителей, но никогда не стесняясь им, он удалял их одним словом или одним мановением: толпа расходилась, но для того, чтобы итти ожидать его там, куда завлекало его любопытство. Если экипаж его не был го-


 

 

[10]

тов, то он садился в публичную карету, а иногда занимал без церемонии экипажи тех, кои приезжали его видеть. Однажды завладел он таким образом каретою Маршальши Матиньон, и велел везти себя в Булонский лес. Маршал де Тессе и гвардия должны были скакать за ним опрометью. Два или три подобныя приключения заставили держать всегда при нем наготове экипаж и лошадей.

Сколь ни мало, по видимому, занимался он соблюдением этикета, приличнаго его сану; бывали однако случаи, когда он не пренебрегал им; весьма не редко, в своем обращении, он отмечал различие достоинств и лиц оттенками, довольно тонкими.

Хотя с самаго приезда ему очень хотелось осмотреть город; но он не хотел никак выходить из комнаты, не приняв посещения от Короля.

На другой день, по прибытии Царя, Регент отправился к нему. Царь вышел из своего кабинета, сделал несколько шагов для встречи Регента, обнял его, потом указав рукою на дверь кабинета, тотчас обернулся и пошел первый, а за ним Регент и Князь Куракин, который служил им переводчиком. В кабинете пригото-


 

 

[11]

влено было двое кресел, из которых одне Царь занял первый, между тем как Куракин оставался стоя. Поговорив с полчаса, Царь встал и остановился на том же месте, где принял Регента, который, уходя, поклонился ему низко, на что Царь, отвечал легким наклонением головы.

В понедельник, 10го Мая, Король сделал ему посещение. Царь вышел на двор, встретил Короля при выходе из кареты; и оба рядом, (Король с правой стороны), вошли в покой, где Царь первый предложил, кресла. Посидев несколько минут, Царь встал, обнял Короля, поцеловал его несколько раз с нежностью и с изъявлением живейшаго восторга.

»Государь« — сказал он ему — »вы превзойдете вашего дедушку.«

Король, хотя был еще дитя, ни сколько не смешался. Он сказал ему маленькое приветствие и охотно принимал от Царя ласки. Разставаясь, оба Государя соблюли тот же церемониал, как и при свидании. Царь, ведя Короля за руку до кареты, сохранял постоянно осанку равенства; и если иногда, может быть, с намерением, позволял себе вид некотораго превосходства, на которое лета давали ему право; то старался прикрыть это изъявлениями сердечной при-


 

 

[12]

вязанности к ребенку, котораго безпрестанно брал в объятия.

На другой день, 11го числа, Царь отплатил Королю за посещение. Он был принят при выходе из кареты; но лишь только увидел, что Король по Тюльерийскому крыльцу шел к нему на встречу, поспешно отворил дверцы, бросился к Королю, схватил его в объятия, взошел таким образом на лестницу и донес его до покоев. Все шло точно также, как накануне, исключая того, что король везде давал Царю руку, как сей последний делал с ним у себя.

Приняв посещение от Короля, он начал прогуливаться по Парижу; входил в лавки и в мастерския, останавливался над всем, что обращало его внимание; распрашивал чрез Куракина художников, и везде обнаруживал свой ум и познания. Произведения моды, роскоши и щегольства мало его занимали; но все, имевшее полезную цель, все, касавшееся до мореплавания, торговли, художеств – возбуждало его любопытство, привлекало внимание и заставляло дивиться сметливости обширнаго и вернаго взгляда, коего быстрота равнялась жадности к познаниям. Он едва взглянул на коронные алмазы, которые ему показывали; но любовался гобеленскими обоями, дважды ходил в Обсервато-


 

 

[13]

рию, долго пробыл в Саду Растений, осматривал со вниманием механические кабинеты и разговаривал с плотниками, строившими Pont-Tourant.

Весьма легко догадаться, что Государь с таким характером не был слишком заботлив о своем наряде. Баркановой или суконной кафтан, широкой пояс, на котором висела сабля, круглой напудренной парик, который не спускался ниже шеи, рубашка без манжет — вот что составляло его одежду. Он заказал себе парик. Парикмахер, думая, что ему непременно нужен модной, а в моде были тогда парики длинные, сделал ему точно такой. Царь велел обстричь его кругом ножницами, чтобы привесть в меру тех, которые он носил обыкновенно.

Мать Регента (Madame), Герцогиня Беррийская и Герцогиня Орлеанская ожидали, что Царь, вскоре после свидания с Королем, посетит и их; но не слыша о том ничего, послали, каждая особенно, поздравить его чрез своих Шталмейстеров. В следствие чего Царь отправился к ним и был принят ими, как следует Королю.

В тот день, когда он был у матери Регента, в пятницу 14го числа, Регент заехал за ним и повез его в Оперу, в большую ложу, где они сидели только двое


 

 

[14]

на одной скамье. В середине представления Царь спросил пива; Регент тотчас приказал принести, встал и сам представил ему на подносе бокал, а потом салфетку. Царь выпил, не вставая, отдал бокал и салфетку регенту, который все стоял, и отблагодарил его улыбкой и движением головы. В четвертом действии он уехал из оперы ужинать.

Царь обедал обыкновенно в одиннадцать часов, а ужинал в восемь. Издержки для его стола простирались до тысячи осьми сот ливров в день. Стол у него всегда был пышный, хотя он с перваго дня приказал сделать уменьшения. Ему однако противно было не изобилие, а роскошь. Он ел довольно много за обедом и за ужином, выпивал по две бутылки вина за каждым столом, а за десертом одну ликера, не включая пива и лимонаду. Большая часть чиновников его не уступали ему в этом отношении; и в особенности, бывший с ним духовник, котораго он очень любил и уважал – вероятно – не за одно это. В один вечер, я, Малюн и Бранка, пригласили к себе на ужин этого достопочтеннаго отца; и он удивил нас своею вместимостию. Мы дали ему в собеседники одного маленькаго аббата из хорошей фамилии, который с четвертой бу-


 

 

[15]

тылки    покатился    под   стол.    Духовник Петра видел это падение с геройским  презрением.

Царь особенно посетил Регента, но не сделал сей чести никому другому из членов Королевскаго дома, кроме; трех Прин­цесс, о которых было упомянуто. Ему до­несли, что Принцы крови желают явиться к нему, если он даст слово посетить потом Принцесс. Он гордо отвергнул сии условия; и с тех пор не было о том ни сло­ва. Если церемонияльные визиты, зрелища и праздники мало занимали его: то за то с удовольствием проводил он время везде, где надеялся найти что - нибудь поучитель­ное. Утро того дня, в который он ездил в Оперу, проведено им было все в чер­тежной галлерее; его провожал туда Маршал Виллярс и бывшие в Париже Генералы.

Маршал сопровождал также его и в дом Инвалидов. Это было 16го числа, в Троицын день. Царь хотел здесь все видеть, все высмотреть; и пришедши в столовую, спросил чарку солдатскаго вина, выпил за здоровье инвалидов, называл их своими товарищами и потрепав по плечу тех, ко­торые сидели к нему ближе. Дамы начали находить его не очень вежливым. Я прово­жал тогда Маршальшу Виллярс, которая на-


 

 

[16]

ходилась между зрителями. Петр, приметив, ее, подошел к ней и спросил, кто она, сказал: »Сударыня – я видел сегодня Венеру и Марса.« Этот мифологической комплемент, вероятно был подсказан ему каким нибудь придворным, привыкшим соединять Марса с Венерой. »Он очень мил!« прошептала мне Маршальша, когда он удалился, Маршал был еще счастливее.

Во вторник 18го числа, Маршал д’Эстре давал Царю обед в своем доме, в Исси, и очень понравился ему тем, что показал ему множество ландкарт и морских планов

Проезжая в Тюльери, 24го числа, Царь зашел к Маршалу Вильруа, куда и Король приехал как будто случайно. Церемониал брошен был тогда совершенно: и Царь показал снова искреннюю привязанность к нашему молодому Монарху. В тот же вечер он отправился в Версаль, где провел три дня в осматривании замка, зверинца, Трианона, Марли и в особенности машины, которая тогда казалась гораздо удивительнее, чем теперь, при нынешнем усовершенствовании механики.

В этот день Царь ночевал в Трианоне коего сады вдруг наполнились нимфами


 

 

[17]

Велико было негодование Блюэня, стараго управителя Госпожи Ментенон, когда он увидел, что одна из сих гамадриад пробиралась из парка именно в ея комнаты. Это по его мнению, значило осквернять жилище добродетели. Говорили однако, будто эта красавица была важная придворная дама, прокравшаяся контрабандою в толпе нимф, дабы выхлопотать от Царя особенную аудиенцию. Я не упоминаю ее име­ни, потому что она жива еще, равно как и сын ея.

Высокий путешественник не забыл и Академий. В Академии Наук он поправил собственноручно карту России: этого было довольно, чтоб признать его членом.

Мая ЗОго, Царь ездил обедать в Пети-Бург, к Герцогу Антенскому, который в тот же день проводил его в Фонтенебло, где Граф Тулузский поутру доставил ему удовольствие позабавиться охотою. По возвращении своем, он захотел отобедать с своими на острове Пруда (ile de l’Etang) . Пировали долго и славно.

Во вторник, 4го Июня, Царь поехал по Сене в Париж. Он остановился в Шуази, где приняла его вдовствующая Принцесса Конти. Обошедши сады, он воротился в


 

 

[18]

свою гондолу, проехал Парижем, под всеми мостами, и вышел на берег ниже ворот конференции (de la Cnference).

На третий день, Июня 3го, он опять поехал на несколько дней в Версаль, Марли и Трианон, которые ему хотелось осмотреть подробнее. Оттуда, 11го числа, отправился он в Сен-Сир, где обходил все классы и велел себе разсказать подробнее об упражнениях воспитанниц.

В этот день я находился у Госпожи Ментенон; ей доложили, что Царь, узнав о ея пребывании в Сен-Сире, желает ее видеть.

»Попросите извинения у Царя,« отвечала она; »состояние моего здоровья лишает меня возможности принять эту честь.« »Нет« сказала она мне, - »я не могу его видеть; Людовик XIV не соглашался, чтобы он приехал во Францию.«

- »Сударыня« - сказал я ей - »возьмите свои меры: Его Московское Величество не удовольствуется вашим отказом: он в состоянии взять вашу комнату приступом. В его государстве с дамами обходятся не порыцарски.«

 »Правда ваша« - отвечала она – »мне должно не только сказаться больною, но и лечь в постелю.«


 

 

[19]

»Вы тем увеличите только опасность.« Вдова Людовика XIV, привыкшая к моему ветреничеству, не осердилась на меня; но отвечала мне с улыбкою: »я уже так стара, что мне нечего бояться!« Между тем я приметил, что она нарумянилась, как будто в самом деле ожидала Царя. Я вышел, чтоб дать ей время исполнить свое намерение. Лишь только успела она улечься в постелю, как Петр I, которому не хотелось уехать, не видав ее, появился у двери ея комнаты, и не слушая никого, вошел. Я в это время был в коридоре; и пошел в след за Монархом, который, при жизни Людовика XIV, нажил бы себе ужасную войну, за такое нарушение этикета! — »Как— думал я неужели он хочет завоевать вдову великаго Короля, как какую-нибудь Шведскую провинцию ?« —

Занавесы у кровати были задернуты. Царь подошел поспешно, открыл их, посмотрел внимательно на Госпожу Ментенон, и удовлетворив своему любопытству, вышел, не сказав ни слова. Я никогда не видывал такой оригинальной сцены; Госпожа Ментенон лежала в постели, как окаменелая; присутствующие едва могли опомниться.


 

 

[20]

Чрез несколько дней я отправился в Сорбонну, куда ожидали Царя. Я стал возле статуи кардинала Ришелье. Лишь только увидел ее Петр, как растроганный подбежал к изображению знаменитаго Министра, обнял его со слезами и сказал: »великий человек! я отдал бы половину цар­ства моего гению, подобному тебе, чтобы он помог мне управлять другою« Все зрители были поражены изумлением. Кто-то, указав на меня, сказал Царю: »это наследник имени Ришелье!« — »Милостивый Государь!« сказал мне Петр: »вы носите прекраснейшее имя во Франции.« Я уверен, что, еслиб я поехал в Россию, то одно это имя отворило бы мне путь к высшим Государственным достоинствам.

Июня 15го, Царь ездил обедать к герцогу Антенскому. Герцогиня приехала туда же с своими дочерьми, чтоб увидеть его хотя один раз до отъезда. Герцог Антенский, желая удовлетворить их любопытству, предложил Царю прогуляться по саду, и повел его мимо нижняго этажа, где Принцессы стояли у окон с своею свитою. Приближаясь к ним, Государь был предупрежден, что здесь дожидается герцогиня, желающая его видеть он ничего не отве-


 

 

[21]

чал, не спросил даже, которая она, пошел медленно, взглянул на всех их,   поклонился слегка   всем   вообще   и   прошел   хладнокровно.

Вошедши в столовую, Царь изумился, увидев под балдахином портрет Царицы, который Герцог Антенский нашел средство достать. Это ему так понравилось, что он вскричал: »только Французы способны на такия вещи!« Во время обеда сделан был и его портрет. Это еще более заставило его дивиться Французскому проворству.

На другой день, 16 го, он осматривал Королевский Дом. Великолепие мундиров, по видимому, ему не понравилось. Не дождав­шись конца, он уехал поспешно и отправился в Сен-Уэн,  где ужинал у Герцога де Трем.

Царь свободно говорил, полатыни и понемецки; он мог бы объясняться на Французском языке, который понимал довольно хорошо; но, как думали, для большей важности употреблял переводчика.

Июня 18го, принял он последнее посещение от  Регента и ездил лишь прощаться с Королем, который на другой день сам к нему приехал. В оба сии раза не наблю­далось никакого церемониала; но и здесь все


 

 

[22]

показывало сердечное радушие и даже нежность со стороны Царя.

В тот же день, он присутствовал в Верховном Суде (tribune de la grande chamber) при разбирании одного дела. Генерал-Адвокат Ламуаньон, что ныне Канцлер, читал извлечение из него, упомянул о чести, которой удостоилось в этот день сие судилище: положено было внести это в протокол.

Самое приятнейшее удовольствие доставлено было Царю на монетном дворе. Разсмотрев устройство, силу и ход машины, которой тиснят медали, он стал вместе с работниками приводить ее в действие. Каковож было его удивление, когда он увидел, что из станка вышел его портрет которой по сходству и отделке превосходил все медали, доселе для него оттиснутыя. Ему также очень понравился и оборот этой медали: на нем представлена была Слава, летящая от севера к югу, с следующей надписью, взятою из Виргилия: vires acquirit eundo (идучи приобретает силы). Это был намек на познания, собираемыя сим Государем во время путешествий.

Царь принял от Короля два куска гобеленских обоев, и отказался от шпаги, осыпанной брилиянтами. Он подарил множе-


 

 

[23]

ство серебряных и золотых медалей, изображающих главнейшия произшествия его жизни, и портрет свой, осыпанный алмазами, Маршалам д'Эстре и де Тессе, Герцогу Антенскому и Вертону. К тому, которой служил ему во все время пребывания в Париже, он почувствовал особенное расположение; и просил, чтобы Регент прислал его в Россию поверенным в делах от Франции. Всем прислужникам, бывшим при нем, велел раздать 60.000 ливров. Ему очень хотелось заключить с нами дружественной союз; но как это не сообразно было с планами Регентовой политики, или, справедливее сказать, политики Аббата Дюбуа: то он получил в ответ неопределенныя изъявления дружества, которыя не имели никаких следствий.

Царь выехал из Парижа 20 го Июня в Спа, где нашел Царицу.