[Понятовский С.-А.] Из записок короля Станислава Августа Понятовского [Извлеч. и пересказ В.Т.] // Русская старина, 1915. – Т. 164. - № 12. – С. 364-378; 1916. – Т. 165. - № 2. – С. 271-285. Публ. не завершена.

 

РУССКАЯ СТАРИНА

ЕЖЕМЕСЯЧНОЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ ИЗДАНИЕ.

 

Год XLVI                        ДЕКАБРЬ                        1915 год

 

Из записок короля Станислава Августа Понятовского.

 

Последний король польский—Станислав-Август  Понятовский, — этот „природный Пяст", получивший престол из рук  Екатерины II, был совершенно неподготовлен и не подходящ для той роли, которую ему пришлось играть волею судеб. Он был легкомыслен, безбожен, предан веселой, развратной жизни, мало интересовался судьбою Польши и не съумел снискать расположения поляков, которые, видя, что он смотрел совершенно равнодушно, как гибло польское государство, под конец возненавидели его.

Великая драма, разыгравшаяся в Польше во время его царствования, не произвела на него никакого впечатления. Когда подготовлялся раздел Речи Посполитой, у него не хватило мужества стать на сторону партии патриотов и вступить в открытую борьбу с соседними государствами; он только мечтал о том, чтобы соседния государства „оставили ему кусок земли величиною хоть в треугольную шляпу, на котором он мог бы прожить до конца дней своих". Эта мечта не осуществилась: после отречения от престола Понятовскому пришлось жить в Петербурге; тут он и скончался 12 февраля 1798 г. в Мраморном дворце, где ему было отведено помещение по повелению императора Павла; „Живя в Петербурге, вдали от государственных работ, располагая своим временем, как частный человек, Станислав-Август начал вести дневник, в котором он тщательно отмечал все сделанное и все виденное им за день. Князь Адам Чарторый-


365

ский, проводивший зиму 1797—1798 г. в Петербурге, видел его не раз утрами, когда он нечесанный, в халате, писал свои мемуары" 2).

Кроме  дневника после Станислава-Августа осталось много всевозможных бумаг: писем, заметок, записок. Он всю жизнь  отмечал  события,  коих  он был свидетелем, хранил свою корреспонденцию, записывал свои впечатления и на основании этих заметок составил впоследствии свои записки, которыя были начаты им лишь в 1771 г. и писались с перерывами, более  или менее   значительными в течение десяти слишком лет. Пролежав под спудом более ста лет, оне издаются ныне иждивением Академии Наук, при ближайшем участии С. Горяинова, который в  обстоятельном предисловии знакомит читателя с историей этих объемистых записок. Оне   писаны   по-французски,   под диктовку   короля,  его секретарем Христаном-Вильгельмом  Фризе, и снабжены и дополнены собственноручными  заметками Станислава-Августа. „По смерти короля, Фризе передал восемь переплетенных томов  князю  Репнину,   который   препроводил их по повелению Императора  Павла в кабинет Его Величества, между тем как граф Сергей  Румянцев передал два непереплетенных тома в архив коллегии иностранных дел", откуда они перевезены  впоследствии вместе с прочими бумагами на хранение   в   московский   главный архив министерства   иностранных дел.

„Король, при жизни, давал некоторым лицам для прочтения отрывки из этих записок. Так напр, князь Адам Чарторыйский упоминает в своих мемуарах, что у него был в руках тот том записок, в котором повествуется о посольстве Станислава Понятовскаго в Петербург в царствование Августа III".

„В первой части записок Понятовский повествует о своей молодости, о своем путешествии в Вену, Лондон и Париж и о первом посещении им Петербурга в 1755 году. Во второй части он описывает свое пребывание в столице, возложенную на него дипломатическую миссию и отъезд из России в 1758 г. Третья часть относится к годам, предшествовавшим его вступлению на престол (1759—1764). В четвертой части описываются первые годы царствования, поку-

 

1) Memoires du roi Stanislas-Auguste Poniatowski. Tome I. St. Petersbourg. 1914. (720 + I-XV стр.).


366

шение на его жизнь 8 ноября 1771 г. и процесс цареубийц. В пятой части описаны события 1772—1773 г. Шестая заканчивается последним заседанием сойма 11 апреля 1775 г. В седьмой описан сейм 1776 г. Восьмая заканчивается 1788 годом".

Изданный ныне первый том записок короля Станислава-Августа Понятовскаго содержит их четыре первыя части. Описывая свое детство и воспитание, которым руководила с большой заботливостью его мать, „женщина во всех отношениях выдающаяся", придававшая огромное значение выработке в сыне нравственных правил, Станислав-Август объясняет недостатки, которые обнаружились в нем впоследствии слишком строгими требованиями, которыя мать предъявляла к нему с ранняго детства, из желания, чтобы он был лучше сверстников, чтобы он стоял выше их нравственно.

„Видя недостатки умственнаго и нравственнаго воспитания современной польской молодежи, мать требовала, пишет Понятовский, чтобы я избегал говорить с теми людьми, которые могли повлиять на меня дурным примером". Но это было обоюдоостро. „Сознание, что я не делаю того, что считалось предосудительным в других детях, развило во мне гордость и самомнение. Стараясь отыскать людей во всех отношениях безупречных, я почти ни с кем не говорил, и число лиц, полагавших, что я их презираю, было так велико, что в 15 лет я уже имел врагов; это избавило меня, впрочем, от дурной компании, весьма вредной для молодых людей, и я стал презирать все неискренное и двоедушное".

Преждевременно развитая разсудочность, отсутствие свойственной детям шаловливости и воспитанная с детства привычка относиться слишком критически к тому, что говорили и делали окружающие — таковы были свойства, привитыя Понятовскому воспитанием, но это не спасло его от крайняго легкомыслия и не выработало в нем тех твердых нравственных правил, которыя старалась привить ему мать. „Принимая во внимание мои лета и мое положение", говорит Станислав-Август, „я вижу, что я слишком рано стал относиться нетерпимо к тому, что меня приучили считать пошлостью и посредственностью, я, так сказать, слишком рано перестал быть ребенком. Теперь я вижу, что эта потеря невознаградимая, и очень горюю об этом. Я думаю, что некоторая склонность к меланхолии, которая часто гнетет меня, есть следствие слишком рано привитаго и не свойственнаго мне от


367

природы благоразумия, что не спасло меня однако от многих ошибок".

„В шестнадцать лет я был прекрасно образован для своих лет: правдив, безпрекословно повиновался моим родителям, благоговел перед их душевными качествами, которыя по моему мнению ни с чем не могли быть сравнимы, и считал ничтожеством всякаго, кто не походил на Аристида или Катона.

„Что касается внешности, я был мал ростом, коренаст, неловок, слаб здоровьем и во многих отношениях дик и чудаковат".

Таким изображает себя Станислав Понятовский морально и физически в тот момент, когда он покинул впервые родительский дом.

Это было в 1748 г. В то время 86 тысячный корпус русских войск, под командою кн. В. А. Репнина, шел через Польшу на помощь Марии Терезии. Отец Станислава-Августа хотел, чтобы его сын принял участие в походе, но его еще не успели снарядить, как были подписаны предварительныя условия Аахенскаго мира, окончившаго войну за австрийское наследство. Тем не менее Понятовский, по желанию отца, отправился, в сопровождении маиора Кенигсфельда, в главную квартиру фельдмаршала Левендаля — в Маастрихт.

Отпуская сына в заграничное путешествие, родители взяли с него честное слово в том, что он „не будет играть в азартныя игры, не будет пить вина и крепких напитков вообще и не вступить в брак до тридцатилетняго возраста".

С точки зрения военной, заграничное путешествие не принесло Станиславу-Августу никакой пользы, так как войска, в то время как он доехал до Бельгии, были уже распущены, но он с большим увлечением и интересом осмотрел художественныя сокровищницы Фландрии.

По возвращении в Варшаву, в октябре 1748 г., Станислав - Август был послан к своему дяде, литовскому вицеканцлеру, князю Чарторыйскому. Человек высоко образованный, энергичный, пользовавшийся большим влиянием, Чарторыйский был в то время одним из самых видных политических деятелей Польши. Он вел обширную переписку с польскими общественными деятелями, которые собирались часто в его доме и вели с ним оживленныя беседы о современном состоянии Польши и о делах общественных, которыя так или иначе на него влияли. Отец Станислава


368

считал пребывание в доме Чарторыйскаго для своего сына наилучшей школой, где он мог приобрести полезныя познания, ознакомиться с положением страны, с надеждами и чаяниями поляков и приучиться к письменным делам.

„Пробыв около года в доме вицеканцлера, я не получил однако того политическаго воспитания, на которое расчитывали мои родители", говорит Станислав - Август; я никогда не проводил время так праздно; дядя не давал мне никакого дела и редко справлялся о том, дает ли мне работу его старший секретарь; он только наставлял меня, говоря со мною время от времени об общих местах; единственная польза, которую я извлек из этой школы, было знакомство со связями, какия он поддерживал в особенности в Литве". Слабый здоровьем, то и дело прихварывавший, Понятовский был вскоре по возвращении от дяди послан родителями в Берлин к тогдашней знаменитости, доктору Либеркюну. Благодаря протекции стараго друга его родителей, саксонскаго посланника при дворе Фридриха II Бюлова, который пользовался особым расположением короля, он был представлен ко двору. Вот что записал Станислав - Август о своих берлинских впечатлениях.

„Вдовствующая королева и супруга короля прусскаго принимала два раза ъ неделю иностранцев, местных дам немецкаго происхождения и немногочисленных подданных короля прусскаго, не состоявших на военной службе; военные, всецело занятые военной муштрой, не имели времени бывать в обществе; мне говорили, будто королю прусскому известно из минуты в минуту, что делает каждый офицер; он не любит, чтобы они посещали общество. В силу этого и вследствие строгих требований службы, часы которой не совпадают с распределением дамскаго дела, большая часть прусских офицеров предавалась от скуки пьянству и разгулу, и они становились грубиянами и крикунами".

„Когда я приехал в Берлин, короля не было в столице; он вернулся только три недели спустя. Я видел его два раза, и он оба раза говорил со мной. Фридрих II производил впечатление человека, который стесняется в обществе, считает долгом сказать что-либо умнее других и боится, что это ему не удастся.

Он смотрит угрюмо, блуждающим взглядом; в нем нет уверенности в себе; он одет грязно и в его осанке нет благородства; то же мнение о его наружности высказы-


369

вали многие другие... Я видел в Сан-Суси комнату, где он обыкновенно живет и работает, в ней царствовал величайший  безпорядок:  книги,  бумаги  валялись где попало; везде валялись  бумажки с написанными его рукою стихами, даже мебель   была  нагромождена  кое-как;   прислужницы, которыя показывают публике королевские дворцы и называются кастеляншами, говорили мне, что им строжайше приказано ничего не  перекладывать с места на место, когда король выходит из комнаты; я видел напр, в Шарлоттенбурге, под диваном,  мраморный бюст Юлия Цезаря, и меня  уверяли,  что его   не   тронут. В  каждом дворце,   в  спальном  покое короля   прусскаго   висел   расшитый   кафтан   из   дорогой материи, но мне говорили, что Фридрих никогда их не носит. Я обратил внимание на эти кафтаны потому, что мне казалось, что они висели только для вида и не гармонировали вовсе с представлением о домашнем наряде философа-воина. В королевской спальне в Сан-Суси я видел две совершенно одинакия кровати, стоявшия рядом.  В Берлине  злословили   по поводу   этих кроватей,  но кастелянша уверяла,  что король переходит с одной  кровати на другую, когда его  постель слишком нагретая; между тем он любит тепло. Комната, которую он занимает летом, расположена на юге, и однако ее топят чуть не круглый  год ежедневно; говорят, что с теми, кого король  принимает в этой комнате, не делается дурно от жары".

В восторженных  выражениях  описывает   Понятовский свое   пребывание   в   Саксонии,   при  дворе   польскаго  короля Августа III, где все дышало весельем „все были радостны и довольны и, повидимому, не имели иного дела, как веселиться". Шесть  недель,   проведенных  им осенью   1750 года   в Губертсбурге,   охотничьем   замке  Августа III, Понятовский называет   "счастливейшим  временем  своей   жизни".   В охотничий сезон туда съезжались иностранные послы, аккредитованные при дворе короля польскаго, и все знатные иностранцы, бывшие в то время в Дрездене; всем отводилось помещение и предоставлялось полное содержание от двора.

Великолепный лес, веселое, нарядное общество дам, составлявших свиту королевы, любезное, приветливое обхождение короля, который в Губерстбурге был доступен, разговорчив и ни чуть не походил на надменнаго, серьезнаго, угрюмаго, соблюдавшаго строгий этикет, Августа III, каким он держал себя в столице, — по вечерам спектакли, балеты,


370

ужины в обширном, ярко освещенном, зале. Все это очаровало юнаго Понятовскаго.

Совершенно иное впечатление произвела на него после Саксонии Вена, с ея импозантным двором, „о котором никто не позволял себе злословить"; тут, после веселаго Губертсбурга, Понятовский изрядно скучал.

По возвращении в Варшаву, Станислав-Август, которому минуло тогда двадцать лет, был избран депутатом в сейм, который должен был этот раз состояться в Гродно.

Быть избранным в депутаты было делом нелегким: мало было иметь друзей в каком-либо избирательном округе; надобно было добиться того, чтобы против кандидата не было подано ни одного голоса, а для этого приходилось скрывать, где ставишь свою кандидатуру, чтобы личный враг или соперник не повредил.

„Быть депутатом было не особенно интересно, говорит Понятовский, ибо все знали наперед, что всякий сейм будет сорван, что король сеймами не интересовался так же, как и большинство министров. Между тем чтобы добиться жалкаго звания депутата, приходилось каждые два года ухаживать за сотнею лиц, которыя по своему происхождению имели неоспоримое право именоваться шляхтичами и землевладельцами-избирателями, хотя половина их была безграмотна и большинство, в то время или прежде, находилось в услужении у тех же вельмож, которые добивались теперь, чтобы эти шляхтичи подали голос за них или за их сыновей. На шумных собраниях, именуемых сеймиками, приходилось с утра до вечера молоть вздор, восторгаться болтовней шляхтичей, делать вид, что восхищаешься их остротами, и обнимать и лобзать их грязныя, вшивыя персоны. В виду отдыха приходилось десять раз в день совещаться с влиятельными горожанами, или, лучше сказать, выслушивать подробности их семейных дрязг, обсуждать с ними вопрос о том, кому из благородных избирателей сколько заплатить; приходилось завтракать, обедать, закусывать, ужинать с ними за грязными, плохо сервированными столами". Проделав всю эту скучную и тягостную процедуру, Станислав-Август был избран депутатом в сейм и осенью 1752 г. отправился в Гродно. „Надобно представить себе эту, якобы вторую столицу, где кроме королевскаго дворца было всего на всего два каменных дома; все остальные были деревянные, на вид очень ветхие и убогие; но их внутреннее убранство претендовало на известную

 


371

роскошь, которая поражала еще более потому, что рядом были явные   следы  варварства в обнищания.  Ни одна гродненская дама не могла себе  представить  сколько-нибудь  приличнаго существования   без огромнейшей,   богато отделанной галунами постели,  в то время, как стены в комнатах не были  ничем оклеены. У одной шляхтянки, которая хотела перещеголять  других, в двух  комнатах стояли две  громадныя кровати: из них одна под балдахином, обтянутым дорогой парчей.   Эта особа   была   предметом  всеобщей  зависти в Гродно.  Но  в  этих деревянных особняках или скорее лачугах  жили  прехорошенькая  женщины;  их  мужья были гостеприимны и у них в доме ежедневно танцовали. Как провинциалы,  жители   Гродно относились  к  варшавянам с особым почтением".

Одновременно с Станиславом Понятовским приехал в Гродно сэр Уильямс (Charles Hanburg Williams), великобританский посланник при прусском дворе, с которым он познакомился в бытность свою в Берлине и, несмотря на разницу лет и положение, сошелся так близко, что в Гродно они поместились в одном доме, а затем посланник, в один из своих приездов в Варшаву, взял с Понятовскаго слово, что если он поедет когда-либо в Россию, то Станислав-Август будет сопровождать его.

В 1765 году Понятовский получил от Уильямса письмо с извещением, что он назначается посланником при русском дворе, и напоминает о данном ему слове. Родители Станислава ухватились за случай послать сына в страну, с которой они давно считали нужным познакомить его. В июне 1755 г. Понятовский приехал в Петербург и поместился в доме посланника.

„Время, проведенное мною в доме Уильямса, было для меня хорошей школой, пишет он. „По дружбе и по доверию ко мне, посланник давал мне читать и расшифровывать самыя секретныя депеши. Это была своего рода наука, которую, при моем тогдашнем положении, я мог пройти только в его доме. Благодаря его дружескому ко мне отношению, мне пришлось быть участником в одном анекдоте, настолько любопытном, что он может заинтересовать дипломатов всей Европы.

„Дело в том, что Уильямсу повелено было его правительством начать переговоры о заключении союза с Россией, в силу котораго русское правительство, за известное вознагра-


372

ждение, должно было предоставить в распоряжение английскаго правительства   55   тысячный   корпус,   сухопутнаго войска и известное число военных судов для действий против короля прусскаго;  хотя его  имя не упоминалось в тексте договора, но   границы   его   владений   были   обозначены   так  ясно,   что недоразумений быть не могло. Вначале переговоры шли весьма успешно, к удивлению всех, кто знал, как медленно делались в то время  дела  при русском  дворе и как нерешительна была Императрица Елисавета Петровна. Не прошло и двух месяцев со времени приезда Уильямса в Петербург, как договор был подписан. Уильямс  расчитывал  получить соответственную благодарность, как вдруг курьер, с которым он ожидал  получить  ратификацию  договора,  привез  ему  письмо   от  статс-секретаря,   в   котором   тот писал: „Вы навлекли на себя неудовольствие короля, унизив его достоинство тем, что ваша подпись стоит ниже подписи русских   министров; король  не   ратификует   подписаннаго вами договора до тех пор, пока ошибка не будет исправлена". Пораженный этим известием, Уильямс  тут только заметил ошибку, которая, собственно говоря, была не так велика, как полагали в Англии, но имела для посла роковыя последствия.   Оказалось,   что   его   подпись   стояла   первой  на  том экземпляре, который остался в руках русских дипломатов: их же  подписи   стояли на  первом  месте  на  экземпляре, посланном Уильямсом своему монарху. Уильямс, два русских дипломата, два русских секретаря, секретарь Уильямса и я — семеро лиц, заинтересованных в успехе переговоров, все одинаково были   виновны   в ошибке,   совершившейся  волею судеб.   В   первый   момент   казалось,  что дело  не трудно будет исправить, русские министры, которым пришлось выслушать выговор Императрицы, тотчас согласились обменять экземпляры договора, и курьер Уильямса отправился обратно в Англию. Первый раз ему удалось совершить путь быстро, теперь же он был задержан в пути  противным ветром и разными  неблагоприятными обстоятельствами,  и   когда   он вернулся, наконец, в Петербург с ратификацией договора, обстоятельства совершенно  изменились и дело  приняло иной оборот. Слух о переговорах, которыя вел Уильямс, дошел до сведения  короля  прусскаго,  а в  Англии  узнали  в это время, что Австрия и Франция начали переговоры о заключении союза; это побудило английское правительство войти поспешно в  сношение  с королем  прусским и  заключить  с ним


373

соглашение, коим Георг II обязался не допускать вступления в Пруссию иностранных войск.

„Таким образом договор, заключенный Уильямсом, потерял всякий смысл, и опасность, угрожавшая Пруссии от сближения России с Англией, была устранена. Неудача, постигшая английскаго посланника, навлекла на него неудовольствие Императрицы и совершенно разстроила его здоровье".

Уильямс сыграл огромную роль в судьбе Станислава Понятовскаго: он был в Петербурге его „поверенным, его советником и пособником" в сближении Понятовскаго с великой книгиней Екатериной Алексеевной, которая была в ту пору в самом расцвете молодости и красоты.

„Как посланник, он мог говорить с личностью, к которой я не имел возможности приближаться публично", пишет Понятовский, он облегчал наши сношения.

„Ему   же,   Уильямсу,  было  поручено  сообщить  канцлеру Бестужеву тайну, которую тот не мог выведать более полугода, несмотря на бдительность своих шпионов и на свое страстное желание направлять   по своему желанию симпатии великой княгини,  которую  он  боготворил и в которую едва-ли не был влюблен  сам. Все его старания дать ей фаворита по своему  выбору  были  тщетны; он  обратил одно время свое благосклонное внимание на некоего графа Lehndroff'а, который был представлен ко двору в один день со мною, и в тот же вечер  услужливые царедворцы расхваливали его великой княгине. На эти похвалы она отвечала, что из этих двух лиц  ей более  понравился  поляк.  Это вскользь брошенное слово,   сказанное  без всякаго   умысла с ея  стороны, было подхвачено  Львом  Александровичем Нарышкиным, в то время   камергером великой княгини.   Он познакомился  со мною, постарался  сблизиться,  передал мне  ея слова,   то   и дело сообщал мне все то, что могло возбудить во мне какия-либо надежды,  но я до того был   напуган разсказами о придворных кознях и интригах и в особенности об интригах при русском дворе, что долгое время избегал слушать то, что он мне говорил.

„Я наслушался разсказов о царствовании Анны Иоанновны, одно имя которой заставляло русских трепетать. Я знал, что моим предшественником был Салтыков, котораго Императрица Елисавета Петровна удалила, возложив на него какую-то миссию в Гамбурге, впрочем, мне было также известно, что он дал великой княгине повод быть им недовольной. Мне


374

казалось, что для нея, главное, было удовлетворение ея честолюбия, и что все ея симпатии были на стороне Пруссии; между тем мне с детства была внушена антипатия ко всему прусскому — мне казалось также, что она относилась с презрением ко всему, что было по уму ниже Вольтера, словом, она казалась мне совсем не той, какою она была на самом деле, поэтому я целых три месяца не поддавался уговорам Нарышкина.

„Он вел себя как царедворец, угадавший тайну, которую   ему   поверили   и  питающий  в тайне надежду, что ему будет поставлена в заслугу смелость, с какою   он хотел ускорить развязку, как бы против воли той особы, которой он служил. Он столько раз говорил мне обо всем этом, что мне захотелось, наконец, попытать счастья, и я рискнул написать записочку, на которую  Нарышкин на другой же день принес мне ответ. Прочитав этот ответ, я забыл о том, что на свете существует Сибирь. Несколько дней спустя, Нарышкин повел меня к ней, предупредив ее об этом только тогда, когда я очутился   у дверей ея уборной. Был вечерний час; Великий Князь мог каждую минуту появиться, и ей ничего не оставалось, как впустить меня к себе и скрыть меня, иначе мы оба могли бы подвергнуться  величайшей опасности. Вот как описывает Понятовский Екатерину Алексеевну: „Ей было 25 лет.   Она  только - что оправилась  от  первых родов  и была в полном расцвете своей обаятельной красоты. У нея были черные волосы, ослепительной   свежести и белизны цвет лица, большие выразительные   голубые глаза на выкат, черныя очень длинныя резницы, несколько заостренный носик, рот как бы созданный для поцелуев, очаровательная форма рук, гибкий, стройный стан, быстрая и в то же время благородная походка, приятный тембр голоса. Роста она была скорее высокаго, смеялась заразительно. Живая и веселая от природы, она с удивительной легкостью переходила от самой веселой чуть не детской   забавы к умственной работе, как бы она ни была трудна. Стеснение,   в каком она жила со времени  своего  замужества,  отсутствие подходящаго ей по уму общества, заставило ее пристраститься к чтению. Она обладала большими познаниями, была ласкова, приветлива, умела понять слабую сторону каждаго; она уже в то время пролагала себе путь  к  престолу,  который она занимала впоследствии с такой славой. „Такова была возлюбленная, ставшая властительницей моей


375

судьбы; я готов был посвятить ей всю жизнь, говорю это гораздо более искренно, нежели это говорится обыкновенно в таких случаях. По странной случайности, несмотря на свои двадцать два года, я принес ей в дар свою невинность...

„Не могу отказать себе в удовольствии описать наряд, в котором я застал ее в тот день: на ней было короткое белое атласное платье, скромно отделанное кружевами и розовыми лентами.  Она  не  могла дать себе отчета, каким образом я очутился у нея в кабинете; да я и сам проходя, впоследствии в дни приемов, в толпе придворной   челяди,  не раз недоумевал, как я мог  проникнуть   словно  невидимкой в те места, на которыя я не дерзал и взглянуть при посторонних. „Выше я сказал, что Уильямсу было поручено сообщить Бестужеву   об   участии,  которое  принимала во мне Великая Княгиня; это было   необходимо, так как канцлер, пустивший в ход все пружины, чтобы вернуть Салтыкова из Гамбурга, где он проживал,   должен был изменить свою тактику, ибо Великая Княгиня предпочитала высылать Салтыкову известную сумму денег, нежели видеть его в России. Кроме того нужно было   склонить  Бестужева  воспользоваться   влиянием Императорскаго двора на Саксонский кабинет и добиться моего назначения в Петербург в каком-нибудь оффициальном звании.

„Четырех строчек, написанных Великой Княгиней собственноручно, было достаточно, чтобы Бестужев обещал исполнить желание".

А вот портрет влиятельнаго в то время канцлера Алексея Петровича Бестужева, набросанный Понятовским.

„Если Бестужев не был заинтересован разговором, он не мог связать двух слов и, казалось, будто он заикается; но как только беседа начинала интересовать его, из его уст лились потоки  слов и целыя фразы,   построенныя впрочем не вполне правильно, но полныя энергии и огня; его маленькие глазки начинали сверкать. Лицо его, багроваго цвета, было покрыто пятнами, которыя придавали ему очень страшный вид, когда он сердился, что случалось частенько; смех его был сатанинский.

„Он прекрасно говорил по-французски, но с иностранцами, говорившими по-немецки, предпочитал объясняться на этом языке. Излагать свои мысли письменно он не умел ни на каком языке и, не обладая, собственно говоря, никакими познаниями, только инстинктивно, но почти всегда пра-


376

вильно оценивал труд других людей. Он не имел никакой подготовки, чтобы судить о производствах искусства; между тем можно сказать наверняка, что из нескольких рисунков он выбирал всегда самый красивый; так же точно он был способен оценить благородство стиля в архитектуре. Властвовать без помехи —было его страстью. Он мог иной раз поступить великодушно потому именно, что он чувствовал красоту во всех ея проявлениях, но ему казалось столь естественным устранять со своего пути все, что мешало осуществлению его намерений, что он никогда не стеснялся средствами. Предлагая оказать какую-нибудь услугу тем, кого он величал своими друзьями, он находил странным, если люди стеснялись пользоваться теми неразборчивыми средствами, к которым он готов был прибегнуть.

„Бестужев был всецело предан Австрии и решительный противник Пруссии; внося во все известную долю страстности, он отказался от миллионов, предложенных ему королем прусским, но без церемонии не только принимал то, что ему предлагали посланники Австрии, Англии, Саксонии и других дворов, сторону которых он считал нужным держать для блага России, но в беседе с ними даже сам намекал на желательность получить от них что-либо. Принять подарок от монарха дружественной державы было по его мнению не только позволительно, но он считал это даже знаком уважения, оказанным могущественной стране, о славе которой он по-своему радел.

„По вечерам он обыкновенно напивался в обществе одного или двух друзей. Ему случилось явиться выпивши к Императрице Елисавете Петровне, что очень повредило ему, так как Государыня ненавидела этот порок.

„Под влиянием гнева он мог быть жесток, но в отношении своей жены, которую он называл Ксантиппой, с тех пор, как кто-то разсказал ему историю Сократа, он всегда был кроток и снисходителен. Бестужев познакомился с ней и женился на ней в Гамбурге. Она происходила из скромной семьи, была хороша собой, умна, обладала музыкальными способностями, но отличалась большими странностями. Она сумела взять верх над мужем, и я сам, однажды, был свидетелем того, как за столом при посторонних, он молча выслушал целый поток брани за то, что он порицал поведение их сына; между тем, молодой человек был дей-


377

ствительно бездельник и сама Бестужева жаловалась на него посторонним и говорила: кто иметь такого сына — несчастье. „Ко мне  Бестужева благоволила, говорила, что я приношу ей счастье в картах, усаживала мена за столом подле себя, и за  вторым  блюдом  начинала   разсказывать скандальную хронику двора, при чем называла всех поименно и говорила не стесняясь так громко, что я трепетал от страха, хотя не мог удержаться от смеха.

„Несмотря на то, что Бестужева так часто и так неосторожно злословила об Императрице Елисавете Петровне, которой были известны ея отзывы, Императрица относилась к ней с уважением".

Подчинение, в котором Императрица держала своего племянника, Великаго Князя Петра Феодоровича, было так велико, что когда он пригласил Понятовскаго дня на два в свой загородный дворец в Ораниенбаум, то ему пришлось испросить особое разрешение на то, чтобы я и швед — граф Горн, могли посетить его.

„Я был счастлив провести там два дня, говорит Станислав-Август, хотя шпионы, которых Императрица держала при молодом дворе, зорко следили за мной. Мне еще никогда не пригодилось так много пользоваться обществом Великой Княгини и прелестью ея беседы.

„Во время моего пребывания в Ораниенбауме, я имел возможность содействовать   сближению сэра Уильямса с Великой Княгиней, что в связи с дружественной поддержкой, оказанной в то время Екатерине Алексеевне королем английским, вероятно не мало способствовало   ея симпатии   к   Англии   в ущерб Франции".

В бытность свою в Петербурге Понятовский заболел ветряной оспой; болезнь оказалась  легкой и непродолжительной. „Когда я стал поправляться, говорит Понятовский, меня навестила та личность, посещение которой было для меня особенно лестно; но последствия, которыя могло иметь это посещение, так страшили меня, что оно осуществилось против моего желания; усугубив мою привязанность к ней, оно вместе с тем усугубило и горечь предстоявшей разлуки.

„Я не мог не повиноваться воле родителей, которые желали, чтобы я был, в тот год, депутатом в сейме. Великая Княгиня пересилила себя и согласилась на это, но с затаенной мыслью устроить дело так, чтобы я вернулся в Петербург и занял там более определенное положение, ко-


378

торое дало бы мне возможность бывать в кругу лиц, составлявших ея общество.

„Я уже говорил, каким образом исполнение этой воли было возложено на Бестужева. Для того, чтобы я мог убедиться в искренности его желания устроить это, он прислал ко мне своего довереннаго секретаря, по фамилии Канцлер, с письмом к графу Брюлю, которое Канцлер запечатал при мне печатью Бестужева, после того как я прочитал письмо.

„Сэра Ульямса случайно посетил в тот день австрийский посланник, граф Эстергази; он зашел и в мою комнату и застал у меня Канцлера; это обстоятельство, как он признался мне впоследствии, когда мы сошлись с ним ближе подтвердило его подозрение относительно моей связи и послужило пищей для толков, которые ходили на мой счет и доводились до сведения Императрицы Елисаветы.

„Как бы то ни было, я уехал в начале августа, вместе с графом Горном...

„На другой день по приезде нашем в Ригу, мне доложили о приезде какого-то офицера, который желал видеть меня, и в комнате появился небольшого роста невзрачный господин, который с самым почтительным видом остановился, держа в руках полуоткрытый футляр, в котором сверкали бриллианты; он бормотал какое-то приветствие; я ничего не мог понять, пока он не подал мне письмо от вице-канцлера Воронцова и от камергера Ивана Ивановича Шувалова, фаворита Императрицы Елисаветы Петровны, извещавшей меня о пожаловании мне подарка, привезеннаго этим офицером".

„Я передаю эти ничтожныя подробности потому, что оне свидетельствуют о том, что в данном случае ничто не могло смутить, а тем более напугать меня, между тем как лица, старавшияся повредить мне в мнении Елисаветы Петровны, уверили ее, что при виде этого офицера я выказал величайший испуг, и из этого вывели заключение, что я имел причины бояться, а Императрица сказала на это: „знает кошка чье мясо ела".

 

В. Т. (Продолжение следует).


 

 

 

РУССКАЯ СТАРИНА

 

ЕЖЕМЕСЯЧНОЕ

ИСТОРИЧЕСКОЕ ИЗДАНИЕ.

 

Год XLVII-й.                        ФЕВРАЛЬ                        1916 год.

 

 

Принимается подписка на „Русскую Старину" изд. 1916 года.

 

Подписная цена на 1916 год—10 руб., за границу—12 руб.

Прием по делам редакции по понедельникам и четвергам от 1 ч. до 3 ч. пополудни.

Редакция помещается в Петрограде, Фонтанка, д. 18. Телефон 37-66.

 

II-я книга „Русской Старины" вышла 1-го февраля 1916 года.


 

Из записок Станислава-Августа Понятовскаго1).

 

Понятовский не долго пробыл вдали от Петербурга; приехав к родителям в исходе августа 1756 г., он 13 декабря уже отправился обратно ко двору Елисаветы Петровны, этот раз в качестве чрезвычайнаго посла, получив по желанию великой княгини, за несколько дней до отъезда из Варшавы, польский орден Белаго Орла.

Молодого посла сопровождал в качестве секретаря некто Огродцкий, о котором Станислав-Август отзывается с наилучшей стороны. По его словам, Огродцкий получил более разностороннее образование, нежели многие из современников; он обладал редкими качествами: был трудолюбив, исполнителен, скромен, терпелив, умел хранить тайны и — что имело особенное значение в глазах Станислава-Августа— всей душою был предан семейству Понятовских, поэтому считал священным долгом стать полезным молодому человеку, всячески оберегал его, не беря в то же время на себя роль докучливаго ментора; словом, для Станислава это был человек незаменимый.

Уехав из Варшавы 13 декабря, Понятовский прибыл 29 числа в Ригу, где провел три дня, чтобы быть на балу, данном фельдмаршалом Апраксиным по случаю, тезоименитства императрицы. „Я считал нужным быть приятным Апраксину, пишет Понятовский, который командовал армией, выступавшей на защиту прав моего монарха. Я познакомился с ним в мой первый приезд в Poccию и знал его как

 

1) См. „Русская Старина" декабрь 1915 г.


272

человека, кичившагося тем, что он был одним из денщиков Петра Великаго.   Лично  он  ничем   не   отличился   по службе и не обладал  талантами, которые давали бы ему право на такое видное  назначение.   Его   ближайшим   помощником был генерал Ливен, тот самый, который   привел  войска из Германии в 1749 г. Но самым деятельным в корпусе Апраксина был храбрый генерал  Петр Панин, в звании дежурнаго генерала ведавший  всем, успевая, как говорили, в то же время, очень  энергично и с   успехом   ухаживать за супругой  фельдмаршала".

Приехав в Петербург 3 января 1757 г., Понятовский получил 11-го числа аудиенцию у императрицы. Так как по правилам придворнаго этикета посланники второстепеннаго ранга не могли, в продолжение своей миссии, говорить с императрицей о делах, то Станислав воспользовался своей аудиенцией, как единственной возможностью изложить императрице сущность возложеннаго на него поручения.

Король приводит в своих записках содержание произнесенной им перед императрицею речи.

„Имея честь говорить  с Вашим  Императорским Величеством от имени   Е.  В.   короля   польскаго",   так   начал Станислав Понятовский, „я исполняю его повеление   с  чувством верноподданнаго и ревностнаго патриота; смею уверить В. И. В. в том, что дружественныя чувства   и  преданность польскаго народа к священной особе В. И. В. так же неизменны при   данных   обстоятельствах,  как   они   были   доныне,  о чем свидетельствует письмо, которое я имею честь вручить Вам от имени моего короля".

„Справедливость, коей отмечены все решения В. В., а равно интересы Вашей империи говорят одинаково в пользу короля, моего монарха, и против дерзостнаго захвата его наследственных владений. Основываясь на этом, я  мог  бы   надеяться на успех возложеннаго на меня чрезвычайно  важнаго   поручения, хотя бы В. И. В. еще не высказались на  этот   счет, но Европе  известен   взгляд   на  этот   вопрос   В. В. из высочайших грамат, в которых она с восторгом узнала дщерь Петра Великаго".

"Поэтому полученныя мною инструкции повелевают мне прежде всего выразить В. В. живейшую и почтительнейшую признательность, коей преисполнено сердце короля, моего монарха, эти чувства без сомнения найдут отклик в любвеобильном сердце В. В. Вы высказали, государыня, свое спра-


273

ведливое негодование против монарха, честолюбие коего грозит Европе, теми же бедствиями, каковыя обрушились ныне на Саксонию. Вы обещали отомстить за них. Для императрицы всероссийской не существует невозможнаго; когда же императрица Елисавета возвестила о том, что она намерена предпринять, это надобно считать не только возможным, но и непререкаемым; потому можно уповать на то, что король, мой монарх, будет с почетом водворен в своих владениях, ибо В. В. высказали свою непреклонную волю.

„Не стану рисовать В. В. печальную картину страны, наводненной неприятелем, не стану говорить о нарушении, среди глубочайшаго мира трактатов, не стану говорить о короле, которому, величая его другом, оставляют на выбор лишь позор или смерть; ни о королевской семье, обреченной на крайнюю нужду, подвергающейся самым тяжким оскорблениям, не стану говорить о капитуляции, вынужденной варварским обращением с офицерами и солдатами, коих преданность и верность королю, своему монарху, внушили бы уважение всякому иному врагу, наконец, не стану говорить о положении страны, разоряемой врагом уже четыре месяца, и сгущать краски картины, без того слишком хорошо известной. Я убежден в том, что любвеобильное сердце В. И. В. будет взволновано при мысли, что бедствия ни в чем неповинной Саксонии усугубляются с каждым днем и что каждый месяц, каждая неделя промедления усиливает могущество короля прусскаго.

„Силы, которыя он мог собрать и употребить в дело в 1745 г. после неудач, им испытанных в 1744 г., свидетельствуют о том, что это гидра, которую мало ниспровергнуть, но которую ниспровергнув нужно раздавить".

„В. В. суждено нанести королю прусскому решительный удар. Прочия державы в виду их отдаленности не могут расчитывать на столь быстрый успех предпринятых ими мер; спасая своего угнетеннаго союзника, В. В. тем самым докажете миру, что захотеть для вас значитъ исполнить. Ничто не может остановить русское войско, когда, защищая правое дело, оно идет по пути к славе и побед".

„Да ниспошлет мне Господь силу убеждения; все мои желания были бы увенчаны, если бы я съумел достойным образом оправдать выбор моего монарха, заслужив во время пребывания моего при высочайшем дворе В. И. В. своим поведением продолжение тех милостей, кои В. В. столь щедро и великодушно излили на меня при отъезде моем отсюда".


274

„Моя признательность слишком глубока, чтобы я мог выразить ее словами, могу только засвидетельствовать В. И. В. мое почтительнейшее благоговение".

Станислав-Август остался доволен своей речью. „Императрице приходилось обычно выслушивать только банальные комплименты от лиц, которыя не имели по большей части навыка говорить публично, поэтому моя речь, произнесенная громко и с воодушевлением, понравились ей, тем более, что та была убеждена в том, что объявляя войну король был неправ".

„По приказании императрицы моя речь была напечатана. Когда ее прочитали в Варшаве, родные осудили меня за слово „гидра" и боялись гнева короля прусскаго; он же, узнав содержание моей речи, сказал: „хотел бы, чтобы это была правда, и чтобы отсеченныя мои головы отростали вновь". Ответ достойный великаго человека".

Станислав-Август надеялся на быстрые и решительные успехи русскаго opyжия; между тем военныя операции русской армии под командою неспособнаго, слабохарактернаго и недальновиднаго Апраксина были медленны и нецелесообразны. Понятовский дает портрет Апраксина: „Он был так толст, что с трудом мог сесть на лошадь; вставал поздно, любил поздно засиживаться но ночам и засыпал не иначе, как наслушавшись сказок, которыя ему разсказывали, надрываясь, что есть мочи, два или три гренадера; их голоса раздавались к всеобщему изумлению из палатки главнокомандующего до поздней ночи, в то время как в лагере царила полнейшая тишина; это повторялось ежедневно.

„Апраксин ничего не знал о том, что делалось в армии, да такой степени, что 20 августа 1757 г. в день битвы при Гросс-Егернсдорфе он и не подозревал о том, что идет сражение, когда оно было уже на половину выиграно, а когда он узнал наконец, что действительно шло сражение,то он был до того взволнован, что до конца не отдал никаких приказаний, а когда ему донесли об одержанной победе, не съумел сделать ничего лучшаго, как отдать приказ начать на следующей день отступление, тогда как магистрат города Кенигсберга избрал уже депутацию, которая должна была вручить Апраксину ключи от города...

„Послав своего дежурнаго генерала, графа Петра Панина в Петербург с донесением об одержанной победе, Апрак-


275

син подпал, в отсутствие этого храбраго и дельнаго генерала, под влияние лиц, которыя, пользуясь его бездарностью, успели убедить его, что ежели он пойдет вперед, то армия погибнет от недостатка провианта.

„Генерал Ливен был заподозрен в том, что он дал своему начальнику совет отступать, будучи подкуплен королем прусским; между тем он пользовался всю жизнь такой безупречной репутацией, что его память не может быть запятнана этим ничем недоказанным обвинением.

Кто бы ни дал Апраксину этот пагубный совет, суть в том, что он пошел обратно в Самогитию, словно он понес поражание... Дворы Венский и Версальский вопили об измене; Варшавский двор жаловался, что пособие, обещанное Саксонии, не было им получено.

„Было бы излишне перечислять подробно все мои ходатайства и многочисленныя записки, поданныя мною во время моего пребывания в Петербурге, чтобы добиться исполнения обещаний, данных моему монарху; ответы на мои прошения получались всегда благоприятные, по неурядица при дворе и в управлении была так велика, что исполнение обещаннаго замедлялось или исполнялось наполовину.

„Все семь лет, которыя длилась эта ужасная война, Август II не получал накаких доходов со своего курфиршества. Обыкновенные доходы Саксонии равнялись в то время 9 миллионам ефимков; но король прусский извлек из нея по крайней мере в три раза больше разными наборами и налогами, т.-е. Саксония дала ему в семь лет 189 миллионов ефимков. Если прибавить к этому 700 тысяч фунтов стерлингов ежегодной субсидии со стороны Англии, то будет понятно, что невозможное оказалось возможным, т.-е., курфирст Бранденбургский мог в течение семи лет противостоять соединенным силам России, Австрии, Франции и Швеции. К сказанному надобно прибавить те неисчислимые доходы, которые доставило курфюрсту вопиющее злоупотребление, которое он, первый из монархов, позволил себе, начав чеканить монеты с изображанием Августа III; мало того, что он чеканил их на монетных дворах Саксонии, он подделывал их также в своих владениях, вследствие чего оне мало по малу были обезценены, до 1/3 их прежней стоимости".

От этого страдала не только Саксония, но и Польша, которая была наводнена фальшивыми монетами, которыми пруссаки расплачивались за хлеб, лошадей, скот, селитру, холст и


276

солдатское сукно, приобретаемые для войска. В Польшу было ввезено до ста миллионов фальшивой монеты прежде, нежели мои соотечественники, среди коих было не мало сторонников короля прусскаго, поняли, до чего были обезценены их деньги. Когда они наконец спохватились и подняли цены на продукты, то курс еще более упал. К концу войны, в 1763 году, в Польше оказалось до 200 миллионов фальшивых денег.

„Польские евреи, лучше   осведомленные, нежели  остальные жители, быстро  столковались  с  прусскими   евреями, через руки которых шли фальшивыя монеты; польские  евреи  так ревностно работали в то время на пользу  короля   прусскаго, что они содержали на свой счет почту в Турции и  от  границ Силезии до Венгрии, что очень   помогало  пруссакам в их сношениях с этими странами и в особенности с Польшей, где они старались поддержать бодрость духа   среди   сторонников Фридриха, распространяли   нужные  им  слухи  и получали сведения о русских и австрийских войсках, наконец устраивали тысячу разных дел, последствия которых Август III ощущал постоянно, не имея возможности устранить их".

„Король и его двор существовали исключительно доходами с королевских имений, что составляло едва-едва сто тысяч дукатов в год. Субсидии, получаемыя из Франции, шли на содержание королевы и многочисленной королевской семьи в Дрездене и на уплату жалования саксонским войскам.

„Таково было по истине бедственное положение Августа III, в которое он попал потому, что не захотел насильно стать союзником короля прусскаго".

„Не берусь судить, которая из сторон была права во время этой ужасной войны", говорит Станислав-Август,   „но она была тяжела для Саксонии; друзья и враги одинаково разоряли ее. Пруссаки и австрийцы бомбардировали Дрезден; последние безо  всякаго повода бомбардировали  Циттау — самый  промышленный город курфиршества.   Обе  стороны   обвиняли   друг друга в грабежах и зверствах. По повелению короля прусскаго был сожжен Губертсбургстй королевский замок, из котораго предварительно была вывезена и продана мебель. Медная крыша замка продана еврею. По  повелению короля   было взорвано великолепное зало в саду графа Брюля в Дрездене, и разрушено две виллы, принадлежавшия   министру,   одна из них была разрушена в присутствии самого короля, который


277

собственноручно разбил о спину привратника зеркало, которое этот преданный слуга пытался спасти. Король утверждал, что это делалось в отомщение за опустошение Пруссии русскими войсками и Шарлоттенбурга австрийцами. Из саксонских тюрем было выпущено до ста преступников; из них четверо, пойманные в Богемии, утверждали, будто король приказал им жечь и истреблять все, что было возможно. Быть может это неверно, но все были удивлены тем, что этих злодеев выпустили на свободу".

„Бедствия, испытанныя Августом III и его подданными во время войны, и разорение его страны прусскими войсками возбудили к нему сострадание и сочувствие России, Австрии и Франции. Императрица Елисавета Петровна и Mapия Терезия хотели вознаградить его, и Понятовскому, как представителю короля польскаго, было поручено представить до окончании войны русскому двору записку с изложением требований, предъявленных королем польским. Записка была представлена 19 сентября 1757 г.; копии с ней были препровождены в Вену и в Париж, но обстоятельства сложились так благоприятно для короля прусскаго, что обещания держав не были исполнены.

„Франция сочла момент благоприятным, чтобы возстановить влияние, каким она пользовалась одно время при дворе Елисавете Петровны. Французским посланником был назначен в это время маркиз Л'Опиталь. Он прибыл с многочисленной свитой и с большой пышностью, которую он старался выставить напоказ, очевидно с целью произвести впечатление. По его заказу была написана картина, изображавшая его переезд со свитой через Карпаты, в двадцати трех экипажах; он показывал ее всем с восторгом.

„Л'Опиталь был плохо образован и не особенно умен; он походил скорее на стараго комедианта, нежели на стараго аристократа; он старался всеми силами мне вредить, будучи во время проезда чрез Варшаву возстановлен против меня французским посланником при дворе Августа III, графом де-Брольо.

„Когда последний был назначен в Дрезден, в Париже хохотали и задавали друг другу вопрос: „уж не хочет ли король объявить войну королю польскому?" В самом деле, Брольо был человек крайне вспыльчивый, гордый, повелительный, сварливый и неуживчивый; впрочем, он был умен и трудолюбив, хотя и не прочь был развлечься; он хотел


278

по-своему вертеть Саксонией и Польшей и не мирился с тем, что Россия пользовалась при дворе Августа III большим влиянием. Считая меня сторонником Англии и опасаясь, чтобы, благодаря моему присутствию, в Poccии не усилилось влияние моей семьи, которую Брольо считал враждебной Франции, он старался, чтобы я был отозван из Петербурга. Граф Брюль целый год противился его настояниям, боясь навлечь на себя гнев Бестужева и великой княгини; к тому же я снискал расположение Венскаго двора, оказав ему немаловажную по тому времени услугу.

„Считая своим долгом ради общей пользы изменить, насколько это от меня зависело, недружелюбное отношение великаго князя к графу Эстергази и Венскому двору, я пользовался для этого всяким удобным случаем, и это мне настолько удалось, что уже весною 1757 г. князь Кауниц писал графу Эстергази:

„Его Величество и министр с особым удовольствием узнали из Вашего сообщения о том, что граф Понятовский искренно старается разсеять неблагоприятное впечатление, которое сложилось в уме великаго князя но отношению к вашему превосходительству, и доставить вам случай лично объясниться по этому поводу с его высочеством... Это разсеет всякое coмнение относительно удостовереннаго вами дружелюбнаго и осторожнаго поведения графа Понятовскаго.

„Предубеждение, которое мы имели вначале против названнаго графа, было очень велико; но так как наш двор привык относиться скорее доброжелательно к посланнику, известному своей проницательностью и дорожащему своей честью, то здесь рады быть лучше осведомленными и ваше превосходительство поступите согласно с намерениями нашего двора, оказывая графу Понятовскому полное доверие и поступая сообразно с этим.

„15 июля 1757 г., при ближайшем участии Понятовскаго, между Mapией Tepeзией и великим князем Петром Федоровичем был заключен на время войны договор относительно Голштинских войск, которыя великий князь обязался в случае надобности предоставить в распоряжение императрице, а она, в свою очередь, обязалась уплачивать на снаряжение этих войск сто тысяч флоринов ежегодно".

„Зная фанатическую приверженность Петра III к Пруссии, Венский двор вполне оценил услугу, сказанную ему Понятовским, который успел склонить великого князя к этому


276

шагу. Поддержка, оказанная в свою очередь Понятовскому австрийским посланником, дала Станиславу-Августу возможность с успехом бороться в течение целаго года против происков Франции; тем не менее вопрос об его отозвании из Петербурга был решен окончательно в исходе 1757 г., когда Брольо удалось, наконец, по настоянию своего правительства, убедить графа Брюля в том, что „пребывание графа Понятовскаго при Петербургском дворе опасно для интересов Франции ".

Так как можно было предполагать, что английский посланник при дворе Августа III, Стортинг, в виду своих дружеских отиошений к семейству Чарторыйских и в интересах своего правительства постарается воздействовать на графа Брюля с целью удержать Понятовскаго в России, то Брольо также было повелено добиться отозвания Стортинга.

Одновременно с отзывными граматами, которыя были присланы Понятовскому с французским курьером, он получил письмо от короля и от графа Брюля.

Король благодарил Станислава-Августа за усердие и за службу и писал, что он помимо воли вынужден отозвать его, что он не мог поступить иначе, так как король Франции, подозревая его в симпатии к Англии и в поддержке с этой страною тайных сношений в ущерб интересам Франции, настаивал на его немедленном отозвании.

То же подтвердил король отцу Понятовскаго, когда последний, встревоженный, отозванием сына, испросил у Августа III аудиенции.

„Вы видите мое положение", сказал король, „необходимость заставила меня отозвать его, ибо в противном случае Франция угрожала лишить меня дальнейшей поддержки"; он же, король, писал сыну Понятовский, только и существует субсидиями, получаемыми от Франции и Poccии, без них у него не было бы куска хлеба для себя и для королевы; ошибки, сделанныя Апраксиным, не позволяют более расчитывать на русское войско, поэтому он вынужден держаться Франции, которая дает ему средства к существованию".

„Говоря это, король был растроган до слез.

Когда в Петербурге стало известно об отозвании Понятовскаго, все, не исключая Л'Опиталя, поспешили выразить ему свое сочувствие; молодой фаворит, Иван Иванович Шувалов, относившийся с большим уважением к великой княгине Екатерине Алексеевне, уверял, что он в отчаянии по


280

поводу случившагося и будет всячески стараться изменить это решение; сама Императрица Елисавета Петровна вместо того, чтобы дать послу прощальную аудиенцию, о которой он просил, милостиво высказала ему во всеуслышание свое сожаление по поводу его отъезда — „факт выдающейся, так как она не имела обыкновения в дни оффициальных приемов говорить с посланниками второстепенных государств".

Вышесказанное имело последствием, что канцлер Бестужев заявил, что он считает отозвание Понятовскаго актом недружелюбным по отношению к нему лично и в виде удовлетворения требует, чтобы Станислав был вновь назначен в Петербург, этот раз полномочным министром короля польскаго для решения возникающих спорных вопросов.

Понятовский пробыл в России еще несколько месяцев. В это время великая княгиня разрешилась от бремени дочерью, скончавшейся в 1759 году.

„Я виделся с нею часто", записал Понятовский. „Теперь мне для этого уже не было надобности в содействии Нарышкина.

„Подъезжая к дворцу, я выходил из экипажа, шел немного пешком, а затем, подымаясь по той маленькой лестнице, по которой  Нарышкин провел меня первый раз; часовые, которых  очевидно   предупреждали,   ничего не спрашивали и не   задерживали  меня. Иногда Великая Княгиня выходила в условленный   час  по   той   же  лестнице,  одетая в мужское платье, садилась в сани, и я вез ее к себе. Однажды, когда я   поджидал  ее   в  санях,  какой-то унтер-офицер долго вертелся около меня и даже задал мне несколько вопросов. Я  был  в  меховой  шапке и закутан в шубу. Я притворился спящим,   как слуга, поджидающий барина. Признаюсь несмотря на сильный мороз, меня бросило в жар; наконец, унтер-офицер ушел, и Великая Княгиня вышла. Но это была ночь   приключений.   Сани   налетели   на  камень   и   их  так встряхнуло,   что Екатерина Алексеевна упала из саней, лицом вниз. Она   лежала   не  шевелясь, и я думал, что она убилась   до   смерти; я поспешил поднять ее.   Она отделалась одними ушибами; но когда она вернулась домой,  то оказалось, что ея камеристка по ошибке заперла дверь в ея  спальню; ей  угрожала величайшая опасность; к счастью, другая особа успела впустить ее".

25 февраля   1758  г.,  возвратясь   в 10 часов вечера из театра,   Понятовский   застал  у себя Бернарди, ювелира из


281

Венеции, который часто передавал Великой Княгине письма от меня и кацлера и приносил нам ея ответы.

„Все пропало", сказал он, канцлер Бестужев арестован; у его дома стоит стража; я узнал об этом в доме Далолио. Умоляю вас, прикажите бросить меня в колодезь, чтобы мне не изнывать в тюрьме".

„Подумав с минуту, разсказывает Понятовский, я спросил его: есть ли у вас в настоящую минуту хотя какая-нибудь бумажка, написанная рукою канцлера или Великой Княгини?"

„Нет", возразил он.

„Ну, так отправляйтесь преспокойно домой... дело кончится вероятно не так трагично, как вы полагаете, если же вы теперь спрячетесь, это только ухудшит ваше положение".

Долго пришлось уговаривать и ободрять Бернарди; наконец он послушал моего совета. Мне редко приходилось переживать такую тяжкую минуту; Бернарди не только оказывал мне не мало услуг, но это был человек в высшей степени милый и честный; он не избегнул тюрьмы; но его уже собирались выпустить, как дело Бестужева приняло неблагоприятный оборот, это отразилось на участи Бернарди, который был сослан в Казань, где и скончался. Его жена и дети, жившие в Венеции, получали от меня определенную пенсию".

Опала, постигшая Бестужева, была весьма неприятна Великой Княгине и так сильно повлияла на Понятовскаго, что он слег в постель и проболел несколько недель. С этих пор у него начались головныя боли, которыми он страдал всю жизнь.

„Хотя Лев Александрович Нарышкин и дал Великой Княгине повод не доверять ему, однако исчезновение Бернарди заставило ее вновь обратиться к посредничеству Нарышкина, чтобы возобновить сношения со мною, — пишет Понятовский. Наши свидания происходили по-прежнему; в то же время отношения Великой Княгини к Императрице Елисавете Петровне улучшились, и мы имели основание думать, что она одобряет нашу связь. Это ободрило меня и более способствовало моему выздоровлению, нежели все лекарства моего врача Берграва.

"Так как дело канцлера Бестужева приняло плохой оборот и все прочия обстоятельства не особенно благоприятствовали моему пребыванию в Петербурге, то я решил на некоторое время взять отпуск и уехать из России.


282

„В виду этого мои ночныя поездки в Ораниенбаум, где жил молодой двор, участились.

„Я так приспособился к этому и так удачно проезжал никем не замеченный, что уже не считал эти посадки для себя опасными (я  ездил всегда переодетым), и 6-го июля я даже рискнул пуститься в путь, не условившись предварительно с Великой Княгиней, как бывало раньше. Я нанял, по обыкновению, маленький крытый экипаж: возница был мне незнаком, но на запятках сидел переодетый слуга, который обычно меня сопровождал.

„Этот раз мы встретились в Ораниенбаумском парке Великаго Князя со свитой. Вся компания была навеселе. Кучера спросили, кого он везет? Он отвечал: не знаю; мой слуга заявил, что я портной. Нас пропустили, но фрейлина Елисавета Воронцова, фаворитка Великаго Князя, бывшая с ним, так зло подсмеивалась над мнимым портным и высказывала такия предположения, что Великий Князь пришел в ярость и когда я вышел в парк, проводя несколько часов с Великой Княгиней в маленьком уединенном павильоне, где она в то время помещалась, на меня напали три верховых с саблями наголо; они схватили меня за шиворот и потащили к Великому Князю; узнав меня, он приказал нам следовать за ним. Мы шли некоторое время по дорожке, которая упиралась в море. Я думал, что настал мой последний час; дойдя до берега, мы свернули к другому павильону; войдя туда, Великий Князь без обиняков спросил меня, что я делал?.. с его женою. Я отвечал: нет.

„Говорите правду, сказал он; если сознаетесь, все уладится, если нет, вам придется плохо.

— Я не могу сказать, что я делал то, чего я не делал, отвечал я.

Он вышел в соседнюю комнату, где повидимому советовался со своей свитою; вернувшись, он сказал:

„Ну если вы не хотите говорить, вы останетесь тут до дальнейших приказаний" и оставил меня вдвоем с генералом Брокдорфом.

Мы просидели в глубоком молчании два часа; наконец явился граф Александр Шувалов, двоюродный брат фаворита. Это был великий инквизитор, начальник грозной тайной канцелярии. Словно для того, чтобы усилить страх, который внушало его имя и возложенная на него обязанность, его


283

лицо передергивалось какими-то судорогами, что придавало ему безобразный вид.

„При появлении его я понял, что Императрице все было известно. Он сконфуженно пробормотал несколько слов, которых я не понял, но угадал, что он требует у меня объяснения по поводу случившагося.

„Не входя ни в какия подробности, я сказал: „вы вероятно поймете, м. г., что честь вашего собственнаго двора требует, чтобы вся эта история разрешилась с наименьшей оглаской и чтобы вы меня извлекли отсюда как можно скорее".

„Вы правы, я об этом позабочусь", сказал он, заикаясь, ибо в довершение всего он был заика.

Он ушел. Вернувшись приблизительно час спустя, он заявил, что карета для меня готова и что я могу ехать в Петергоф.

Карета была запряжена парою лошадей, маленькая, плохенькая, и вся в стеклах, как фонарь. Было 6 часов утра, когда я потащился в ней по песчаной дороге; путь показался мне безконечным.

„Подъезжая к Петергофу, я остановился и, отпустив карету, решил далее итти пешком, закутавшись в шинель и нахлобучив свою серую шапку на уши. Меня легко могли принять за разбойника, но все-таки я менее обращал на себя внимание любопытных, чем в карете.

Дойдя до деревяннаго дома, в котором я жил вместе с свитой принца Карла 1), и увидав, что окна нижняго этажа были открыты, я решил не входить в дверь, чтобы не встретиться с кем-нибудь, а влезть в мою комнату через окно; но я ошибся окном и попал в комнату моего соседа генерала Роникера, который в эту минуту брился. Он подумал, что перед ним привидение: мы стояли несколько минут молча, затем расхохотались, и я сказал:

„Не спрашивайте меня, откуда я явился и почему я явился через окно; но как добрый товарищ дайте мне честное слово, что вы не разболтаете об этом".

Он обещал; я лег и попытался уснуть, но это было тщетно.

Я провел два дня в величайшей тревоге. По лицу окружающих я отлично видел, что мое приключение было всем известно, но никто об этом не говорил со мной. Наконец Великая Княгиня нашла способ переслать мне записку, из

 

1) Любимый сын Августа III, бывший в то время в Петербурге.


284

которой я узнал, что она сделала попытку задобрить фаворитку своего мужа. Через день великий князь с супругой и весь двор прибыли в Петергоф; это было 29 июня, день Петра и Павла.

Вечером при дворе был бал; танцуя менует с Воронцовой, я сказал ей: „есть люди, которых вы могли бы осчастливить".

Она отвечала: „дело уж почти улажено, приходите в час ночи с Львом Александровичем в Нижний сад к Монплезиру, где помещаются их Высочества". Я пожал ей руку и пошел посоветываться с Л. А. Нарышкиным. Он сказал: „приходите, я буду у Великаго Князя".

Я колебался некоторое время, затем сказал Браницкому: „рискните прогуляться со мною сегодня ночью в Нижнем саду? Одному Богу известно, куда нас заведет эта прогулка, но по всей вероятности она окончится благополучно".

Он сразу согласился и в назначенный час мы отправились в указанное место. Шагах в двадцати от павильона я встретил Елисавету Воронцову, которая сказала мне:

„Вам придется обождать тут; у Великаго Князя гости, они курят трубки; когда они уйдут, он вас примет".

Она подходила несколько раз к павильону и прислушивалась. „Войдите", сказала она наконец. Великий Князь быстро подошел ко мне с веселым видом и сказал:

„Ну не дурак ли ты, что не сказал мне все откровенно? Если бы ты это сделал, всей этой кутерьмы не было бы".

Я во всем признался и тотчас стал восхвалять военныя способности Великаго Князя. Это так польстило ему и привело его в столь прекрасное настроение духа, что через четверть часа он сказал мне: „ну вот мы и помирились, однако для полнаго удовольствия нам кое-кого не хватает" и пройдя в спальню жены, он поднял ее с постели; она едва успела натянуть чулки и набросить капот, как он притащил ее к нам в комнату, как она была, без сапог и без юбок и, указывая на меня, произнес: „Ну вот. Надеюсь мною будут довольны".

Она поймала его на слове и сказала: „не достает только записочки от вашего имени к вице-канцлеру Воронцову с приказанием похлопотать в Варшаве о скорейшем возвращении нашего друга сюда".

Великий князь приказал принести стол с письменными принадлежностями, но такового в павильоне не оказалось;

 

285

нашлась доска, которую ему положили на колена; и он набросал записку Воронцову и кроме того дал мне писанную карандашем записку Воронцовой следующего содержания, которая по сей час хранится у меня.

„Будьте уверены, что я сделаю все возможное, чтобы вы вернулись. Я буду всех просить об этом и докажу вам, что я о вас не забуду.

„Прошу вас не забывать меня и верить, что вы всегда будете иметь во мне друга. Остаюсь преданная вам слуга Елисавета Воронцова".

„Затем мы все шестеро стали хохотать, болтать и баловаться с фонтанчиком, который был в зале, как будто все было как нельзя лучше и разошлись только в 4 часа утра.

„Как все это ни покажется дико, но я клянусь, что все это истина; с этого дня началась моя дружба с Браницким.

На другой день все были со мною любезны. С ведома Великаго Князя я был еще 4 раза в Ораниенбауме. Я приезжал вечером; проходил по потайной лестнице к Великой Княгине; где заставал Великаго Князя и его фаворитку. Мы ужинали вместе, после чего он уводил Воронцову, говоря: „ну, дети мои, вам меня кажется, более не нужно"; и я оставался, сколько хотел.

Иван Иванович Шувалов был со мною любезен, Воронцов также. Но все же мне пришлось уехать из Петербурга, как это было решено раньше.

 

В. Т.

(Продолжение следует).