Панин Н.И. Всеподданнейшее предъявление слабого понятия и мнения о воспитании его императорского высочества, государя великого князя Павла Петрович. Записка графа Н. И. Панина. 1760 г. / Сообщ. Т.А. Сосновский // Русская старина, 1882. – Т. 35. - № 11. – С. 313-320.

 

ЦЕСАРЕВИЧ ПАВЕЛ ПЕТРОБИЧ

1754 — 1796 гг.

Помещаемый далее план воспитания великаго князя Павла Петровича, по замечанию князя А. Б. Лобанова-Ростовскаго, напечатан был до сих пор только в извлечении, именно Д. Н. Бантышем-Каменским в его «Словаре достопамятных людей» изд. 1836 г. часть IV, стр. 98—99, в помещенной там биографии Н. И Панина 1). Документ этот напечатан, как обыкновенно поступали лет 40 тому назад, с округлением слога. В виду этого представляется совершенно необходимым напечатать интересный план воспитания 1760 г. по оригинальному тексту, что здесь и исполняется.

Рукопись, с которой мы печатаем, несомненно современная составителю плана, едва-ли даже ни подносный экземпляр, так как написана очень старательно, на золотообрезной лучшей того времени бумаге. Наверху помета руки в. к. Павла Петровича карандашом: „от гр. Никиты Ивановича Панина". Рукопись сохранилась в бумагах Ф. В. Булгарина вместе с копией, которую издатель „Северной Пчелы" предполагал напечатать, для чего испрашивал разрешения, но таковаго не последовало, как видно из надписи на копии:—„Граф Бенкендорф не дозволяет печатать, 25 окт. 1843 г., ген.-маиор Дубельт".

Из напечатаннаго ниже документа лишь несколько строк, и то по тексту Лебедева, приведено в книге Д. Ф. Кобеко: „Цесаревич Павел Петрович". Кстати заметим, что вышедшая в свет после появления на страницах „Русской Старины" Записок С. А. Порошина, книга г. Кобеко является дополнительным, крупным вкладом в литературу отечественной истории, именно для воспроизведения нравственнаго образа наследника Великой Екатерины, столь долго остававшагося в тени; жизнь и характеристика Павла Петровича до сих пор менее всего из Русской истории XVIII в. изследованы. В виду этого труд г. Кобеко, соединивший в себе множество известий о цесаревиче Павле из русских повременных исторических изданий, каковы: „Русская Старина", „Русский Архив" и другие, а также и из иностранных печатных источников, очень полезен. Недостатки его— почти полное отсутствие данных к истории воспитания цесаревича за время, последовавшее за увольнением от должности его воспитателя Порошина (т. е. с 1766 г.), неразъясненность многих подробностей из эпохи перваго брака великаго князя, а главное—сильная односторонность в подборе фактов к полному и резкому осуждению Екатерины II,—прием избитый и чуждый трезвой, безпристрастной исторической критики, которая должна руководить составителя серьезнаго историко-биографическаго изследования; —достоинства же книги — сжатость изложения и обстоятельность свода множества фактов, из которых некоторые впервые являются в русской печати.

Справедливость нашего замечания о том, что пером г. Кобеко руководила предвзятая мысль осудить во всем Екатерину II по отношениям ея к наследнику престола, всего лучше подтверждается тем приемом, кото-

1) П. С. Лебедев в известной своей книге «Графы Н.П. и П.П. Панины» заимствует из «Словаря» Бантыш-Каменскаго отрывок плана 1760 г.

 

 

314

рый он пускает в ход при подборе выписок из дневника Порошина Этот драгоценный исторический памятник хорошо известен читателям „Русской Старины". Они еще недавно прочитали его в приложении к нашему изданию 1881 г. и конечно согласятся с нами, что общее впечатление говорит в пользу того положения, что в 1760—1766 гг. мы застаем царственнаго отрока, волею своей державной матери, поставленным в условия весьма благоприятныя для его образования и воспитания. То и другое было вверено гр. Н. И. Панину—одному из умнейших и образованнейших людей своего времени; в числе наставников цесаревича видим людей, стяжавших славу на ученом поприще; его духовник и законоучитель—знаменитый Платон; вокруг наследника престола, в особенности за ежедневным обедом, Панин соединяет, в большинстве случаев, лучших сподвижников Екатерины II на различных поприщах ея деятельности.... Сколько ума, сколько нравственных правил разсеяно в беседах, к коим прислушивается цесаревич— Но г. Кобеко подбирает только то, что слышит скабрезнаго и неуместнаго в разговорах, происходивших в покоях его героя. Эти неловкости действительно были, но оне бывают всегда там, где является жизнь целаго общества, людей самаго разнороднаго нравственнаго развнтия. Панину невозможно было процеживать весь двор его времени, дабы не обронить сквозь эти решета какого либо легкомысленнаго петиметра в покои его воспитанника, и уж, во всяком случай, при чем же тут Екатерина II?

Она была холодна к сыну. Но в той же книге г. Кобеко читатель найдет объяснение этого явления: с самаго момента рождения сына мать была с ним разлучена волею императрицы Елисаветы. Да притом—не в нынешнем ли только столетии, со времени в Бозе почившей императрицы Марии Александровны, всю душу свою влагавшей в нежныя заботы об образовании ея августейших детей,—мы видим прямое, непосредственное участие государыни в наблюдении за воспитанием своих детей?

Как свод только печатных известий, труд г. Кобеко, при всем обилии фактов, представляет однако множество пробелов, которые в его положении было бы крайне легко восполнить, обратившись к двум-трем архивам. В виду этого его книга требует полной переработки и всего лучше, если он сам за нее примется. Не перечисляя здесь всего того, на что особенно следовало бы обратить внимание почтенному изследователю, скажем, что он должен, между прочим, остановиться на документах, относящихся к описанию серьезных болезней, поражавших цесаревича Павла Петровича,—они тем особенно важны, что именно не гадательно, а положительно выясняют причины того душевнаго, вполне ненорнальнаго, состояния, в котором находился Павел Петрович уже в 1780-1790 годах, т. е. задолго до восшествия своего на престол. Автору при этом должно будет значительно полнее и обстоятельнее (нежели как он сделал это в настоящем своем труде) изложить жизнь цесаревича именно за последний период до 6 го ноября 1796 г.

За всем тем мы вполне благодарны г. Кобеко за настоящий его опыт. При всей его неполноте и бьющей в глаза односторонности, он самым появлением своим расширяет поле исторических изследований в области новейшей отечественной истории; книга вполне свидетельствует о живом интересе, какой возбуждает в сопременном обществе изучепние послед-

 

 

315

них двух веков, и указывает на то, что настало время обобщать те драгоценныя данныя, те исторические материалы, которые „Русская Старина" и другия повременныя историческия издания и сборники в такой массе обнародовали по отношению к XVIII и первой половине ХIХ-го веков.

В внешнем отношении книга Д. Ф. Кобеко не оставляет ничего желать: издание роскошно, выполнено с любовью и вкусом. Напечатанная в небольшом числе экземпляров (всего 600), она конечно скоро потребует втораго издания—прекрасный случай исправить и дополнить ея содержание.                                Ред.

Мерекюль.

23-го июля 1882 г.

 

ВСЕПОДДЕННЕЙШЕЕ ПРЕДЪЯВЛЕНИЕ СЛАБАГО ПОНЯТИЯ И МНЕНИЯ О ВОСПИТАНИИ ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЫСОЧЕСТВА, ГОСУДАРЯ ВЕЛИКАГО КНЯЗЯ ПАВЛА ПЕТРОВИЧА.

Записка графа Н. И. Панина. 1760   г.

 

Еслиб благоразумие позволяло, или бы по крайней мере снести могло, принять единым общим правилом, не всегда и редко случающияся в свете происшествия, тоб совершенно излишним было всякое дальнейшее уважение о сем драгоценном воспитании: ибо нигде и никогда, заимство освященной крови, и примеры великих предков, надежнейшаго к общему благополучию плода обещать не могут, каков теперь ожидают своим потомкам российския дети и с ними соединенное множество разных народов.

От самаго рождения его императорскаго высочества, продолжаемое материнское об нем попечение нашей мудрой монархини, доказывает собственное монаршеское признание долга ея природнаго милосердия к Отечеству, чтоб благостояние наших потомков просто не отважить прямое разумение на учении самаго Спасителя нашего о человеческих стараниях точно исполнить, и так ежели возможно сказать, быть органом посредства тому благополучию, которое Он Всемогущий восхотел утвердить и обнадежить Росийским потомкам под правосудным скипетром ея императорскаго величества, при возобновлении освященнаго племени Российскаго отца и возстановителя.

Из сего монаршескаго намерения видится заключить возможно, что при безпрестанных к Богу молитвах от верных подданных, о произведении того, еже ея императорское величество насаждать соизволяет для общаго блага, теперь наиглавнейше потребно, чтоб

 

 

316

человеческим старанием, приуготовить нежную душу и сердце его императорскаго высочества, ко времени созрения его разсудка: тогда тем с большею чувствительностию изображаться будут в дарованном ему от Бога понятии, как примеры великих дел, его. освящснных предков, так и те безпосредственныя обучения, коими он всечасно научаться будет в царствование нашей всемилостивейшей государыни, какое сердце, нрав и чувствительность благой монарх имеет, какия средства он употребляет к воздвижению себе престола на сердцах своих подданных! А из таких примеров и обучений, он сам в своем чувствии откроет духовной и естественной закон, которой Бог безпосредственно предписал откровением священнаго писания, и в здравой совести Своим избранным помазанным, яко Его во плоти наместникам, о попечении народнаго благосостояния в сей времянной жизни. Из чего познает его императорское высочество, что нет народу наивящшей от Бога милости, как поданием ему государя боголюбиваго, правосуднаго и милосердаго, следовательно он так, как любезнейшие отечеству его предки, сам же признает обязуемой его пред отечеством долг и то, что он вышним промыслом произведен в свет в радость своей человеколюбивой государыни, и к обнадеживанию насаждаемаго ея материнскою рукою благополучия, до наиотдаленнейших времен Российской империи.

Одним словом сказать, ничто достаточнее изооразить не может в чувствительности воспитываемаго как монаршеския принципии, правила и дела ея императорскаго величества: что добрый государь не имеет и не может иметь ни истиннаго интереса, ниже истинной славы разделенными от пользы и благосостояния ему Божеским призрением подданных народов, которые устрояют ему жертвенники в сердцах своих.

Но дабы здесь представленныя, и столь много отечеству обещающие способы, произвели полное свое действо, я к тому достаточнейшее предъоставляя мнениям искуснейших, сам думаю по крайним силам моего малаго смысла, что тот, кому ея величество cиe драгоценное воспитание поручить всевысочайше соизволяет, должен с крайнейшим прилежанием, и так сказать, равно с попечением о сохранении здоровья его императорскаго высочества, неусыпно стараться, предостерегать и не допускать ни делом, ни словами ничего такого, ежеб хотя мало могло развратить те душевныя способности к добродетелям, с которыми человек на свет происходит; а напротив пристойными к тому средствами, оныя так распространять, чтоб еще в детских хотениях у его императорскаго высо-

 

 

317

чества, нечувствительно произросла склонность и желание подражать добру и честности, претительность же к делам худым, и честность повреждающим. Можно достигнуть до сего намерения, порядочными по состоянию лет обучениями, наставлениями и исправлением, когда только дневное время, да и самыя забавы его высочества так обращены будут, чтоб изъ каждой вещи ему происходило, или что к добру наставляющее, или хотяб единственно что от худа отвращало.

Три главныя и начальныя человеческия добродетели, о которых здесь упомянуть должно, суть: чувствительное познание своего Творца; Его святое намерение в создании нас, и нашей за то Ему посвященной должности. Первое происходит тогда, когда уже наполнится сердце любовию и повиновением к Нему и ко власти, от Него постановленной; второе—от сердечнаго желания о точном исполнении своего звания, для которых на свет производимся; третие от ревности и попечения—учинить себя способным к исполнению долга того звания. Простое человеческое бытие воображает понятию первыя начертатя сих трех правил жизни; наше же православное христианство просвещает оныя, и отворяет в сердце к добру дорогу. Почему обучения закона, есть несумненно наиважнейший пункт добраго воспитания,—следовательно избранной к тому наставник—должен иметь речь внятную и ласковую, душу прямую и безкорыстную, разсудок здравой, и был бы чужд всякаго предуверения и суеверства, вещь, свойственная одним ложным законам, разорительная же нашему благочестию, где вера с добрыми делами не разрывно сопряжена. И так по моему слабому понятию в настоящем нежном детстве его императорскаго высочества, должно наипаче поспешествовать плодам научения закона, ограждением его добрыми нравами, нравоучительным просвещением в нем произрастающих мыслей и разсуждений, к чему особливо математическия понятия полезны: ибо они, очищая разсудок, больше приучают к основанию правды, нежели все другия основания разума. Но дабы не уважаемою поспешностию не изнурит, или и не отяготить нежные органы его императорскаго высочества: то надлежит все умериватьего летами, и оказывающимися сорожденными способностями, так чтоб в начале все обучения не прямою наукою, но больше наставлениями производимы были. Тоже разумеется и о всех других, как о нужных, так и о украшающих разум любопытных науках и знаниях. Между первыми, где гистория будучи по справедливости почитаема лучшим руководством для тех, кои рождены к общему благополучию, и потому она достойна особливаго места в сем вос-

 

 

318

питании и начаться должна без упущения времени нарочными краткими и внятными сочинениями—предпочтительно о своем отечестве Что   касается о добром  научении   собственнаго   нашего   языка хотяб Россия еще и не имела Ломоносовых и Сумароковых, тоб, при обучении закона, чтение и одной древняго писания псалтири, уже отчасти оное исполнило. Притом сначала малыя и легкия письменныя экзерциции мыслей и разсуждений его императорскаго высочества тому же поспешествовать  будут;   а  имеющие  честь  быть к нему приставленными, должны прилежно наблюдать, чтоб его высочество не привыкал к употреблению  подлых наречений и слов, нижеб поносныя и язвительныя из уст его выходили.

Нашего времени обычай и множество изрядных книг, учинили в Европе общим французской язык; немецкой же в России надобен в разсуждении соседства и завоеванных провинций; но и тому и другому, яко живым языкам, возможно в детстве обучать больше наслышкою разговоров, дабы без нужды не тратить дорогое время воспитания. А когда лета дойдут до той зрелости, где без отягощения понятия научение грамматических правил способны будут, тогда его высочество найдется в состоянии сам себя поправлять в тех погрешностях, кои почти завсегда в разговорах попадаются.

Кавалерския экзерциции также по мере возраста употребляемы быть должны, по натуральной же веселаго дитяти склонности к невинным забавам, танцам и рисовальному художеству надо дать первенство.

Во время, когда его императорское высочество достигнет помощию Божиею тех лет, в которыя всем пристойным наукам сам обучаться изволит в обыкновенном порядке, тогда будет весьма полезно учинить особливое разсуждение, каким способнейшим образом приступить к прямой государственной науке, то есть: к познанию коммерции, казенных дел, политики внутренней и внешней, войны морской и сухопутной, учреждений мануфактур и фабрик, и прочих частей, составляющих правление государства его, силу и славу монаршу.

Между тем к достижению сего совершенства добраго воспитания, нужно есть особливое старание возбуждать всякими мерами в его императорском высочестве полезныя к тому склонности и вкус, к чему, между прочими средствами, мнится быть и то 0не безполезно, когдаб определена была некоторая годовая малая сумма, на собственное его высочеству собрание книг, математических и физических инструментов, ружья, купферштихов, картин и прочих кабинетов, еже все собирая помаленьку пред его очами, может

 

 

319

нечувствительно подать ему охоту, любовь и любопытство вообще ко всем наукам и художествам. Из той же суммы не худо платить и тем учителям, кои по часам для подания уроков призываны будут; сего звания люди, от своего искусства имеют промысел, а достаточная и добровольная заплата поощряет более, нежели другие способы, их смысл и прилежание, от чего будет большая польза его императорскому высочеству.

Всеподданнейшая ревность и усердие не дозволяют ничего оставить на совести, и преододев рабскую несмелость, заставляют при заключении сего росписания, всенижайше представить, как малое мое понятие мне воображает, что сходственнее быть может с мудрым ея императорскаго величества намерением о воспитании государя великаго князя, если всякое излишество, великолепие и роскошь, искушающия молодость, от него отдалены, и неинако ему представляться будут, как надеждою будущаго награждения в тех летах, когда воспитание окончится за усердное соответствование в том всевысочайшей воли и желанию ея императорскаго величества; комнату же его высочества, или двор сочинить так, чтоб сравненно с его природным достоинством, чин, благопристойность и добронравие были всему украшением. Время ласкателям довольно вперед остается; но нетъ ничего излишняго в летах воспитания для тех, кои верою и доджностию обязаны будут пещись о добродетелях, и пред-остерегать пороки. В разсуждении чего главнейшая надобность в том состоит, чтоб определяемые в услугу его императорскаго высочества кавалеры были все благородныхъ сентиментов, добрых нравов и обычаев; но как сии два последния качества редко прямо открыты в общем обращении служб и знакомств: ибо их действо больше в своих семьях и между домашними, нежели на общем театре, того ради полезнее б было для его высочества, если бы на первое время ни каких рангов к тем должностям присвоено не было, но довольно определить достаточное к тому жалованье; а избранные к сей службе могут сохранить те места, из которых возмутся, и тем не меньше получатъ отличность входа в кавалерские покои ея императорскаго величества, когда они и просто называться станут кавалерами его высочества.

Существо такого важнаго и деликатнаго дела требовало б и особливаго плана с точным содержанием персоны его императорскаго высочества, с росписанием при нем служб, с распоряжением по часам его времени, учения и забав, с избранием наук, и для них учителей. Но сему основанием должно быть всевысочай-

 

 

320

шее о всем  намерение  ея  императорскаго  величества в той   инструкции, коя дана будет определенному главным к воспитанию. Причем и то достойно уважения, что разность сложений воспитываемых, и происходимая почти безпрестанно по детским склонностям и летам в них перемена едва-ли когда ни есть могут дозволить точное исполнение такова единожды предписаннаго плана, хотя б оной и таким человеком  сочинен  был,  которой бы  уже и  прежде сам знал  сложение воспитываемаго и весь тот порядок, в которомъ  он воспитывается. И так для исправнаго исполнения всевысочайшаго материнскаго  намерения ея императорскаго величества лутчий и кратчайшй способ есть, всемилостивейшее   дозволение к ce6е   доступи  со  всеподданнейшими докладами и представлениями, ежели по обстоятельствам  времени и случаев,  когда что по силе инструкции исправить или переменить должно. Я же, приступая к такой   великой вещи,   объят  вернаго   раба ревностию, усердием и трепетом,   к недостаткам натуральной   способности  и искусства, сим  больше испытываю себя собственно,   нежели с надежностию о себе исполняю мне высокое повеление.   Повиновение воли  монаршей есть мой первой закон и счастлив буду, еслиб не только труды, верность, рачение и прилежание, но хотя б и живот мог то заменить и наградить, чего исполнить не найдусь в состоянии.

 

Сообщ. нз бумаг В.Ф и Б.Ф. Булгариных в 1871 г.

Т. А. Сосновский.