Отто Н.К. Черты из жизни графа Аракчеева / Сообщ. И.К. Отто // Древняя и Новая Россия, 1875. – Т. 1. - № 1. – С.  95-102.

 

 

 

ЧЕРТЫ ИЗ ЖИЗНИ ГРАФА АРАКЧЕЕВА *)

 

 

 

I.

РОДСТВЕННИКИ ГРАФА АРАКЧЕЕВА.

 

95

Родословное дерево графа Алексея Андреевича Аракчеева, как видно из одной жалованной грамоты, восходит к концу ХVІІ столетия, когда один из его предков, Иван, в царствование Иоанна и Петра Алексеевичей, был пожалован вотчиною в Бежецком уезде, за свою верную службу, ратоборство и храбрость, кровь и смерть своих предков и сродников в коруне Польской и княжестве Литовском. Родоначальник же Ивана Аракчеева, по всей вероятности, принадлежал к числу тех выходцев с татарскаго востока, которые вступали в службу к русским государям.

Даже в лице графа, сколько можно заключить по сохранявшимся его портретам, еще ясно заметны следы какого-то восточнаго типа.

Все Аракчеевы служили в военной службе. Прадед и дед графа участвовали в турецких походах и были известны, как храбрые офицеры; отец же его, Андрей Андреевич, служивший в Преображенском полку, после манифеста 1762 г., освобождавшаго дворян от обязанности службы, вышел с чином поручика в отставку и уехал в свое поместье, сельцо Гарусово, Вышневолоцкаго уезда. Там, вместе с женою своею, Елизаветою Андреевною, он занимался сельским хозяйством и воспитанием троих сыновей. Старший из них, Алексей, будущий граф, родился 23 сентября 1769 г. Другие братья, Петр и Андрей, были гораздо моложе его: первый 7-ью годами, а второй 9-ью. Отец прочил всех в военную службу. Домашнее воспитание их ограничилось только обучением грамоте. — Об этом перво-

*) Печатаемыя под этим заглавием статьи, относящияся главным образом к частной жизни графа Аракчеева, обязательно сообщены нам И. К. Отто, при уведомлении, что статьи эти написаны в 1866 г. его покойным братом Н. К. Отто, преимущественно по документам Грузинскаго архива, которым он имел случай пользоваться в бытность свою преподавателем в Новгородской гимназии.

 

 

95а

начальном воспитании граф Аракчеев упоминал впоследствии в письме к Глинке:

«Я, как бедный *) дворянин воспитан был совершенно по русски,—писал он в 1808 году,— учился грамоте по часослову, а не по рисованным картам. Потом, выучен будучи читать псалтырь за упокой по своим родителям, послан на службу государя и препоручен в Петербурге чудотворной Казанской иконе, с таким родительским приказанием, дабы я все мои дела начинал с ея соизволения, чему следую и по сие время».

Отец Аракчеева был простой, добрый русский помещик. Разсказывают, что он с людьми своими обращался чрезвычайно ласково, и особенно любил одного из слуг, Василия, который был отличным винокуром и преданным камердинером, исправлявшим при барине всевозможныя должности. Когда Василий умер, то барин сильно горевал и, провожая тело вернаго слуги своего на погост, плакал навзрыд, как ребенок. Сына его, Степана, оставшагося круглым сиротою, он ростил вместе с своим Алексеем и заставлял не редко Елизавету Андреевну мыть обоих мальчиков в одном корыте. Такое внимание мужа к крепостному ребенку не было по душе помещице, от которой сироте доставались иногда нематеринские щипки. Слыша пронзительный плач и крики мальчика, муж догадывался, в чем дело, хмурил брови и прикрикивал на жену: «Смотри-ты

*) Аракчеев любил упоминать о недостаточных средствах своих родителей, но, как будет видно ниже, фамилия Аракчеевых не находилась вовсе в крайности.

 

 

 

96

у меня, Лиска». Добрый помещик утешался мыслию, что между подростающими сверстниками будут существовать теже гуманныя отношения, какия были между их отцами. На поверку, однако, вышло совершенно противное, и Степан Васильев испытал на своем веку от графа чрезвычайно много горя. На 13-м году, Алексей Андреевич поступил в артиллерийский и инженерный шляхетский корпус, где, вскоре, своим необыкновенным усердием и точным исполнением всех заведенных порядков и приказаний, обратил на себя внимание начальства. По отзыву сверстников и современников, он, еще будучи сержантом в корпусе, обнаруживал крутой нрав и необыкновенную жестокость в обращении с подчиненными ему товарищами. К соблюдению чистоты и порядка он был приучен еще дома своею матерью, а в корпусе сделался в этом отношении самым образцовым кадетом. Его занимали преимущественно фронтовое учение, артиллерия и фортификация, а арифметика была и прежде и после его любимым коньком. Словесности же он не любил и не научился даже орфографии, которая у него сильно страдала.

Старики крестьяне, знавшие Аракчеева, объясняют жестокость его тем, что кто-то из учителей графа был строг и крут и научил его так обращаться с другими. Они утверждают, будто сам Аракчеев зачастую говорил: «был у меня сердитый учитель и все меня шпионил, так и я потому уже и спуску никому не дам».

Успехи Аракчеева в артиллерийских науках и его аккуратность, как известно, много способствовали впоследствии возвышению его при императоре Павле I. Родители особенно гордились таким сыном и радовались его счастию; но отец его жил после того недолго и скончался в 1796 г. Государь, узнав о смерти его и о горести Аракчеева, утешал последняго и заметил: «я знал его: он был человек стараго шлагу».

По смерти мужа, Елизавета Андреевна переехала в Бежецкий уезд, в село Курганы, где находились старый господский дом и старая церковь. При этом надо заметить, что у Аракчеевых, как потом оказалось, в одном Бежецком уезде было более 500 душ крестьян муж. пола. В Вышневолоцком же уезде было два имения: Гарусово и Щеберино (или Щербино) и в Московской губернии одна какая-то деревня.

У бабушки графа, Надежды Яковлевны (фами-

 

 

96а

лия ея неизвестна), было между прочим, порядочное состояние. Старшаго внука она, однако, не любила, как кажется, и всю свою заботливость и почечение сосредоточила на среднем, Петре, которому еще малолетнему подарила 100 душ крестьян. Младший же из братьев, Андрей, по смерти отца получил тоже несколько деревень; но он умер в молодых годах, оставив крестьян своим старшим братьям.

Мать Аракчеевых, Елизавета Андреевна, имея более сотни крестьян, жила самостоятельно и почти никогда не обращалась за пособием к детям. Два села и 4 деревни вполне ее обезпечивали.

Судя по ея письмам и по сохранившимся разсказам, она была домовитая хозяйка, большая хлопотунья и усердная богомолка. Грамоте она, подобно помещицам средней руки того времени, не знала; но это не мешало ей постоянно переписываться с любимым сыном. У старухи была своя канцелярия, состоявшая из крепостных писарей, которым она часто диктовала письма к сыну, называя его своим дражайшим сокровищем, премноголюбезнейшим другом, своею надеждою и радостью. С возвышением графа Аракчеева и Елизавета Андреевна сделалась известным историческим лицом в двух губерниях. Тверской и Новгородской. Бежецкие городничие старались предупреждать ея желания, а губернаторы оказывали особое почтение. В 1819 году, между прочим, тверской губернатор сменил в Бежецке городничаго и доносил гpaфy Аракчееву, что он нашел на открывшуюся вакансию росторопнаго человека, которому «поручил быть в точном повиновении у Елизаветы Андреевны, относительно могущих встретиться ей нужд».

В сентябре 1815 года,  новгородский  губернатор, незадолго пред тем вступивший в должность, впал в уныние,  узнав,  что в городе останавливалась  Елизавета  Андреевна, проездом в Тихвин, и он не успел заявить ей своего почтения. В сильной душевной  тревоге он писал графу: «Боже мой, как я сокрушался! Виноват! Причитаю какому-либо злобному намерению против только вступившаго губернатора, что лишили меня счастия, живейшаго наслаждения  благодарности—целовать милостивую руку родительницы моего благодетеля. У меня слезы наслаждения на глазах... Я мучусь этим лишением».

Всякий год, раза два или три,  выезжал из Кургановской усадьбы старомодный рыдван. При

 

 

 

97

виде этого экипажа люди останавливались и низко кланялись. Так езжала обыкновенно старая Аракчеева на богомолье в Нилову пустынь, в Сергиевскую лавру, в Ростов или в Тихвин. Путешествия эти она называла всегда вояжем.

Повидимому, Елизавета Андреевна была добрая старуха, так как многия лица, по разным делам, ходатайствовали у нея, прося замолвить за них у графа ласковое словечко. Благодушная помещица, любившая, кажется, сильно почет, никому не отказывала в заступничестве и содействии и в каждом письме непременно о чем нибудь или о ком-нибудь просила, прибавляя: «а я, мой батюшко, этим человеком очень довольна, по его ко мне почтительному уважению».

В 1818 году она таким же образом хлопотала у сына о соседних еськовских *) мужиках, объясняя графу, что они (т. е. еськовцы) так для нея усердны, как собственные ея крестьяне. В том же году бежецкие жители явились целою депутациею к Елизавете Андреевне, умоляя выслушать их просьбу и помочь им в крайней нужде. Старуха велела разсказать, в чем дело. Оказалось, что в Бежецке квартировал Литовский уланский полк и только что выступил; а на его место назначен уже квартировать Оренбургский уланский полк, так просят они, чтобы граф их покровительством от онаго защитил и от постоя назначенный полк отвратил и помиловал бы их для роздыху и поправления, хоть на годок, потому что не только они, но и все окружные обыватели разорились почти.

Старуха была тронута этими убеждениями и тотчас продиктовала письмо к сыну.

Объяснив просьбу бежецких граждан, она заключила письмо словами: «Не дай нашему уезду половинным числом по миру ходить. Ты, сокровище наше, знаешь сам, что в нашем уезде не имеется для продовольствия конницы изобильных покосов и обширных полей; а особливо по нынешнему произрастению трав и худых годов, так что другие многие в нашем виду от того совсем разорились и последний свой скот распродали; а впереди уже и ждать нечего. Пощади, батюшко, и умилосердись к ним».

Аракчеев составлял гордость матери. Об одном только она сокрушались не мало: графу было

*) Еськово в 6-ти верстах от Курган, богатое торговое село в 500 дворов.

 

 

97а

уже за 30 лет; а он все еще был холост. Старуха безпокоилась, что у любимаго ея сына, пожалуй, не будет наследников, и потому в письмах своих употребляла все свое красноречие, чтобы убедить его жениться. После 1804 года он действительно вступил в брак с фрейлиною Натальей Федоровной Хомутовой; но брак этот был очень несчастлив. Супруги не сошлись характерами, и Наталья Федоровна, кроткая, добрая женщина, видя холодность и ветренность графа, принуждена была его оставить. Удалившись в свое поместье, в Тихвинский уезд, она оплакивала там печальные дни в глубоком уединении. После развода они, кажется, уже более не встречались в жизни.

Труды и безпрестанные разъезды графа тревожили иногда его мать. «Ты, мой батюшко,—писала она сыну в 1818 году,—не успел от дорожных своих трудов нисколько себя успокоить да и опять поднялся летать и мучиться». Не видя иногда, по целым месяцам и годам, любимаго сына, Елизавета Андреевна умоляла его приехать, хоть на денек или на один час. При этом нередко присылался из Курган деревенский гостинец, заключавшийся в куске холстины. Сын посылал за это матери или какие нибудь заморские пряники и конфекты или, например, фуфайку из козьяго пуху или платок и т. д. А раз даже прислал он ей атласное платье и кисейную юбку при следующем письме: «прошу уведомить, как оно (т. е. платье) вам покажется, а я здесь казал многим, и мне хвалили. Желаю, чтобы оное вам понравилось, и чаще бы оное носили и меня вспоминали».

Кажется, Елизавета Андреевна, не смотря на преклонные уже годы, любила моды и наряды и молодилась. Старуха была бережлива и копила деньги; даже не прочь была отдать их в частныя руки, в надежде на хороший барыш. Так раз, например, продавши свою московскую деревню, она думала было пустить вырученный капитал в оборот, но граф не советовал матери отдавать деньги в портикулярныя руки «тогда,—писал он,—еще будете иметь более хлопот и неудовольствий по нынешним неверным людям на свете».

Аракчеева не прочь была также округлить и увеличить свое владение покупкою земли у соседних помещиков Корсаковых, просивших 6000 руб.; но граф был скуп и не торопился  вы-

 

 

 

98

сылкою требуемых денег. Продавцы, между тем, объявили, что дешевле 8000 р. они за землю не возьмут, и дело таким образом, кажется, неуладилось.

Граф закупал для матери каждый год разную провизию и пересылал в Курганы. Елизавета Андреевна всегда сообщала аккуратно, что именно необходимо купить и в каком количестве. Так, напр. в начале декабря 1816 г. она просила сына прислать в деревню: «краснаго медоку— один анкерок, сельдей голландских—один боченок, пшена сорочинскаго пять ф.; карт, лавроваго листу и пять замков висячих небольших».

Из этого можно заключить, что об Рождестве в Курганы съезжались гости, веселились и играли, по обыкновению, в бостон. Но особенно торжественно праздновался в маленькой усадьбе день 23 сентября, считавшийся чем-то в роде эры в фамилии Аракчеевых. Это был день рождения графа. Мать всегда описывала потом сыну торжество и сообщала даже сведение о числе гостей. В Кургановской церкви служили в этот день молебен; а за столом пили за здоровье графа и заочно желали ему всякаго счастия и успеха. Уединенные Курганы тогда заметно оживали.

В числе гостей бывала обыкновенно двоюродная сестра хозяйки, Настасья Никитична Жеребцова, бежецкая дворянка. Она принадлежала к числу тех старых барынь екатерининскаго века, которыя, не зная вовсе грамоты, умели каракульками подписывать свою фамилию. Графу она писала нередко письма, которыя тоже диктовала своему крепостному писарю, и во всяком письме тоже хлопотала за кого-нибудь из кумовей или знакомых. Один из Жеребцовых, вследствие ходатайства графа Аракчеева, был несколько лет новгородским губернатором и, по своему крутому и жестокому нраву, оставил память народу *).

Между посетителями Елизаветы Андреевны, непременными гостями находились тоже двоюродный брат графа, Петр Константинович Еремеев,

*) После ревизии сенатора Баранова, Жеребцов был уволен в 1827 году от должности губернатора. В 8 лет своего управления губерниею он отдал под суд до 200 лиц, облагал денежным штрафом чиновников и оставил 11 т. нерешенных дел. С него взыскано было 10 т. р. на содержание коммиссии, учрежденной в Новгороде для решения старых дел. Об этом публиковано было в сентябре 1827 г. в «Московских Ведомостях».

 

 

98а

добродушный старик и опытный сельский хозяин, владетель небольшаго бежецкаго имения, села Бустрыгина, и богатый помещик, Михайло Михайлович Волынский, большой почитатель фамилии Аракчеевых.

Волынский питал даже благоговение к графу Аракчееву до самой смерти и делал ему сюрпризы, присылая в Грузино и дорогих аргамаков для графской конюшни и лебедей для грузинских прудов. Этотъ уже ветхий, разслабленный старик, кутавший даже дома, в комнатах, свое дряблое тело в вату   и   теплую   одежду,   жил тогда на широкую ногу и удивлял Москву своими причудами. Он ездил по городу   на   рысистых лошадях в сопровождении исполинских ливрейных гайдуков, задавал банкеты   с шампанским и стерляжьей ухой и строил себе  палацо, который был  любимою   темою   его   разговоров. Праздная жизнь навевала на него тоску и скуку в Москве и он обыкновенно  уезжал в Бежецкий уезд, в свое Борисовское, собирать оброк с крестьян для новых затей, которыя он устраивал в Москве. Глубоко почитая графа и дорожа его мнением, он побаивался,   чтобы Аракчеев не поверил слухам о его шалостях и старался оправдать себя и представиться невинным *).

Хозяйство в Курганах, из года в год, велось по установленным, давно   заведенным  порядкам. Все было точно расписано   и  распределено. С вотчины Елизаветы   Андреевны,   заключавшей 105 душ крестьян муж.   пола, оброку

*) Приводим выдержки из его писем.. .«1830 г. с. Борисовское... а чтоб я занялся с Н.Б. актрисами,—писал старик,—и забыл вас, оного не может случиться во всю мою жизнь...   Н. Б. исполняет долг природы: человек бывает в  юности и старости малодушен Можно завидовать, что глаза его обольщаются еще всеми соблазнами мира сего. Я полагаю,  оное облегчает его старость; а я   одержим  слабостию  земледелия: думаю, что могу искусственным удобрением пересилить природу», В июле 1832 г. он опять писал графу: «Не могу здоровьем похвалиться. Одна голодная пища облегчает меня; а лежанье освобождает опухоль в ногах; зубы совсем потерял. Мяса почти не могу есть. К тому же праздная жизнь наводит скуку, а на деятельную силы худы. На днях получил  известие (из Москвы), что, как стали ломать флигель для настройки этажа, стена пошатнулась. Полагаю, фундамент плох, для чего завтра должен ехать в Москву и осмотреть: без хозяйскаго глазу плохо. Думаю, весь мой капитал 66-ти летних трудов на то (т. е. дом)  употребится..» (Он  издержал на поправку дома более 200 т. р.).

 

 

 

99

собиралось в год 945 руб. асс. Кроме того, крестьяне отправляли барщину: работали на господ 3 дня в навозницу, 3 дня в сенокос, жали господскаго хлеба каждое тягло по 100 груд (суслонов) и вывозили дров однополенных, по одной сажени с тягла. Со всех крестьян собиралось также, как с барщенников, так и оброчных, холста по 15 аршин и яиц по 20 с каждаго тягла.

Аракчеева деятельно занималась хозяйством, откладывая всякую лишнюю копейку в сторону. К концу 1818 года, силы ея и энергия стали однако заметно слабеть и, опасаясь умереть, не видавши любимаго сына, она звала его к себе. «Милостию божиею я жива,—писала она тогда—но здоровье мое слабо. Давно уже лишаюсь я радости читать письмы твои. Скажи мне, мой милый друг, здоров-ли ты и посетишь-ли меня? Я ожидаю, но не знаю, утешишь-ли меня, моя надежда? Ежели тебе, коему безценному другу, нельзя посетить меня, так уведомь,—я останусь тогда спокойна. Поздравляю тебя, моего прелюбезнаго друга, с наступающим днем твоего ангела. Молю Бога и ангела твоего, да сохранит тебя. Письмо сие писано другою рукою для того, что мой писарь болен. Буди на тебе, моем премноголюбезном друге, Божие и мое материнское благословение»...

Здоровье старухи становилось все хуже; но она все еще перемогалась и даже в 1820 году съездила на богомолье в Ростов. После этого, Елизавета Андреевна сделалась так слаба, что слегла и не вставала уже более с постели. В мыслях у ней был постоянно сын, о котором она тосковала и которому за несколько дпей до смерти написала последнее письмо: «Я уже тебе, прелюбезному другу моему, писала в двух письмах о вояже в Ростов и полагаю, что ты оныя уже получил, в которых неоднократно уведомляла тебя и о положении слабаго моего здоровья и вместе с сим просила тебя, чтобы ты, мое сокровище, в проезд твой с Государем Императором в Тверь, меня навестил и пожаловал бы ко мне, хотя на один денек. Также и при сем прошу тебя, мой батюшко, навещением своим не оставить меня, при слабом моем здоровье, ибо я крайне, мой друг, не могу: с принуждением могла приказать к тебе и отписать. Поверь Богу, что мало и с постели схожу, и то тогда, когда меня насильно поднимут, о чем я чрез мои письма просила, при свидании с тобой, переска-

 

 

99а

зать тебе, Михайла Михайловича (Волынскаго) и Ивана Терентьевича Сказина и с надеждою осталась в нетерпеливом тебя ожидании».

Смертный час старухи, между тем, уже быстро приближался; а граф все не приезжал.

Вдруг он получил записку от П. К. Еремеева с следующим известием: «Батюшко, ваше сиятельство, Алексей Андреевич! К общему нашему прискорбию, должны известить вас: дрожайшая наша родительница, Елизавета Андреевна, отъиде веку сего 17 числа, поутру в 11 часов».

Поспел-ли граф на похороны, неизвестно. Тело покойной поручицы было предано земле с почетом в Курганах. 56 лиц съехались отдать последний долг покойнице. В сохранившихся бумагах (реестрах) все присутствовавшие при погребении обозначены по званию и по уезду. Мужчин было 26 человек, дам 30. На похороны израсходовано было около 750 р.

Наконец, в конце июля, граф занялся Курганскими делами. Вместе с Ив. Тер. Сказиным он сосчитал оставшиеся после матери капиталы, которых оказалось более 30000 руб. Сумма эта, по завещанию Елизаветы Андреевны, была разделена по ровну, по 10000 р., между графом, братом его, Петром Андреевичем и Ванюшкой (вероятно сыном последняго). По воле покойницы, 8 человек дворовых было отпущено на волю, а две женщины подарены в вечное владение поручице Наталье Даниловне Заостровской, дальней родственнице Аракчеевых, которой поручено было и управление Кургановской вотчиной. Платье и 700 р. раздали людям *).

В поминовение родителей своих, раб божиих,

*) За Аракчеевыми числились в то время в Бежецком уезде следующия деревни: у поручицы Елизаветы Андреевны были: село Курганы—6 душ женск. пола (муж. не было); в с. Зауженье—32, в д. Путилове — 8 душ; Осипове—19; Иванищеве—23; Кошмарихе—23. Всего 105 душ м. п. За братьями Аракчеевыми: в с. Богородском—64 души; в с. Лацкове—21; в Струбищах—29; Сараеве—52; Анисимове— 41; Заболотье—6; Збухах—20; в Колесниках—5; Гостинницах—6; Петелине—26 д. Итого 277 д.

За Натальей Аракчеевой (в каком родстве приходилась она братьям Аракчеевым, неизвестно) числились: дер. Морозова—125 д. к.; дер. Раменье—44 д. Всего 169 душ. Таким образом, в одном Бежецком уезде у Аракчеевых было 551 д. крестьян; кроме того находились деревни в Вышневолоцком уезде: Гарусово и Щеберино.

 

 

 

100

Андрея и Елизаветы, Аракчеев заказал в Петербурге для Кургановскаго образа Божией Матери всех скорбящих серебряную ризу в 9 ф. 22 з. весом. Вскоре затем, он принялся за переделку церкви и исправление колокольни и предполагал назначить особый капитал на сохранение Кургановской церкви в грядущие веки  (слова графа).

Управительнице Кургановской вотчины дан был приказ: 1, наблюдать, дабы на гробах родителей происходило поминовение; во 2, дабы крестьяне исправно и бездоимочно платили все казенныя подати.

Старосте же Анисимову предписано было не держать в Курганах отпущеных, по завещанию покойницы, на волю дворовых людей и не производить им никакого хлебнаго содержания, а отправить в Бежецк. Лошадей и дворовых людей отправить в Гарусово и Богородское, оставив в Курганах 4 лошади; а в селе Зауженье одну.

После того, Курганы сделались у Аракчеева чем то в роде места ссылки для Грузинских крестьян, впадавших в немилость у барина. Кургановская вотчина считалась в то время в Грузине неприветливою серою стороною.

Старый господский дом, бывший при Елизавете Андреевне образцом чистоты и порядка, стал мало-по-малу приходить в неопрятный вид. В нем завелись даже, к ужасу графа, клопы, что заставило его выстроить новый дом, стоивший до 6000 р. Для отделки новаго помещения из Грузина присланы были мастеровые.

Когда все было готово, Аракчеев написал управительнице в Курганы: «Покорная моя просьба: во 1-х, ради самаго Бога, старых клопов ваших в новый дом не пускать и старыя, сумнительныя мебели лучше оставить в кладовой; а с клопами в новый дом их не носить, 2-я просьба—содержать новый дом в чистоте; а 3-я, намолотить побольше хлеба, ибо мои грузинские мастеровые много у тебя скушали хлеба, то и постарайся оное пополнить».

Только в начале 1830 года, следовательно 10 лет по смерти матери, между братьями Аракчеевыми последовал окончательный раздел родовых Бежецких деревень.

Граф взял земли и 105 человек крестьян, принадлежавших Елизавете Андреевне; а брат его, Петр Андреевич, закрепил за собою с землею 277 душ, доставшихся ему еще от бабушки,  Надежды Яковлевны, и младшаго   брата.

 

 

100а

В бумаги, по этому делу, не были внесены вышневолоцкия вотчины: Гарусово, в котором летом обыкновенно жил Петр Андреевич, и Щеберино, принадлежащее графу.

Гарусово, по верющему письму, было еще в 1804 году уступлено графом и младшим его братом среднему; но Петр Андреевич тревожился насчет дальнейшаго обладания Гарусовым и не прочь был присоединить к нему Щеберино. Сосгавив такой план, он приехал в Грузино; но застал брата не в духе и не объяснился с ним. Возвратившись разстроенный в деревню, Петр Андреевич написал к графу письмо, в котором, называя его истинным отцем, просил о включении в раздел Гарусово. «Глядя на комнаты, где мы родились, —писал он—ходя по тем местам, где мы развились, нельзя, чтоб чувства не воспламенились. Проживя с полсотни лет, желал бы, где узрел я первый свет, чтоб там сокрыт был оный и на век. Расположение сердца моего вот какое! Проводить с весны до зимы в любезном Гарусове; а зиму в Moскве у милых родных; но надо построить новую хату, ибо все строение, того и гляди, что развалится; а, построив хату, надобно подумать, чем бы жить; но чтобы достигнуть онаго, то без Щеберинскаго имения вашего обойтись не можно, по крайней нужде в землях, и без общаго соединения всего имения. Ради самаго Бога доставьте родному единственному брату провести последние дни жизни своей спокойно. Продайте оную часть мне. Я денег вдруг заплатить не могу; но ту сумму, которую вы получаете дохода, я обязываюсь вам доставлять ежегодно, как вы назначите. Вам малый клочок сего имения никакой розницы не сделает; a мне по смерть доставит совершенное спокойствие, да и то ненадолго, по моему слабому здоровью. Что же оно останется цело и неприкосновенно, в том даю пред Богом клятву. Негде более писать. Сердце бьется, рука дрожит»...

Письмо это, адресованное в Курганы, пролежало там полгода до приезда   Аракчеева,   который остался недоволен братом и в ответе укорял его за неоткровенность. О Гарусове сообщил он, что дело не может представлять недоразумений; о Щеберинском же имении просил не безпокоиться и предоставить ему самому распорядиться,  без обиды для брата; а на счет Курган объяснял, что и это имение он никому и никуда не прочит,

 

 

 

101

как в род свой. «Сюда единственно меня привлекают гробы родителей наших —писал граф— и нужная переделка церкви, где весь пол провалился и лежит на гробах родителей... Сие имение мне не доход делает, а расход, как и нынешняя переделка дома мне стала слишком 6000 р.»

Генерал-маиор Петр Андреевич Аракчеев принадлежал к числу довольно обыкновенных смертных. Он любил иногда и помечтать и вставлять в письма нескладныя вирши собственнаго изделия. *) Несмотря на свои уже преклонныя лета, он имел пристрастие к духам и помаде и, бывая в гостях у брата в Грузине, без церемонии опустошал запас розовой воды, находившейся в тамошней госпитальной аптеке. Зиму он проводил большею частью в Москве и развлекался ея новостями, свадьбами и обедами, о которых сообщал брату. Последний писал к нему о Петербурге, подтрунивая иногда в веселый час над знакомыми чудаками **).

Петр Андреевич был одно время комендантом в Киеве. Там он заказал на фарфоровой фабрике кн. Юсупова сервиз для графа, заключавшийся в 36 тарелок, на которых представлены были редкости и чудеса Грузина: висячие мостики, пруды с храмом Мелиссино и Китайскою беседкою, руина кн. Меншикова, бельведеры в саду, яхта на Волхове, чугунный храм с колоссальною статуею Андрея Первозваннаго, бюсты, монументы и т. д. ***)

Аракчеев умер бездетным; но свое богатое Грузино он не завещал никому из родственников, а отдал в казну. Это обстоятельство так сильно подействовало на брата его, что, по разсказам, разстроило его разсудок. Петр Андреевич провел последние годы жизни в печальном положении.

*) «Начну, вместо поздравления, своими стихами, которые мне сейчас родились в разсудке,—писал он раз графу:—«не с Новым годом должны мы поздравлять; но за старый должны Всевышняго благословлять и милости просить его покрова».

**) «Новостей здесь особенных, нету,—сообщал как-то раз граф брату—а все старое по старому. Только наш любезный С. Т. Т. уже морской артиллерии генерал и в мундире несколько ночей спит: так рад, и т. д.»

***) Эти изображения на тарелках были снимки с литографированных видов Грузина, изданных Аракчеевым, в небольшом числе экземпляров для своих знакомых.

 

 

101а

У графа Аракчеева были еще и другие родственники, к которым он однако никогда особенно не благоволил. Двоюродный брат его, Ник. Вас. Аракчеев, был даже постоянно в опале у графа. В молодости он служил в гвардии и, как видно, отличался запальчивостию и горячностию. На дуели с товарищем он был ранен в ногу и принужден был несколько недель пролежать в постели. Отцу его, Василию Михайловичу, граф написал по этому поводу письмо, в котором сообщал, что Николай Васильевич великой шалун и большой мот, и ему в Петербурге жить совсем нельзя...«Он,—пояснял Аракчееев—во 1-х марает нашу фамилию, а во 2-х и может легко быть несчастлив на век свой, то я его и намерен, по выздоровлении, перевести из гвардии в армейские полки и отправить из Петербурга подалее, что я непременно исполню, в чем прошу и не противиться. Теперь ему уже гораздо лучше и лекаря обещают, что к Новому году он непременно выздоровеет. Видно Бог услышал ваши молитвы»...

Более 20 лет граф сердился на Николая Васильевича Аракчеева и не хотел вовсе его видеть. В 1832 году, однако, узнав о горестном положении его, он послал 200 р., но отдал приказ в своей канцелярии: «написать Николаю Васильевичу, чтобы не ездил в Грузино, пока я ему не позволю; а  без того я его не приму».

Видя запальчивость и горячность двоюроднаго брата, он часто повторял ему сначала «смотри, Аракчеев, когда меня не будет, то ты много потерпишь». После дуели граф отшатнулся от своего родственника и постарался о переводе его в армию. Николай Васильевич попал там под суд и следствие, которое продолжалось около 4-х лет. Это еще более вооружило Аракчеева против молодаго человека, хотя он по суду был наконец оправдан и признан невинным. Равнодушие графа продолжалось, и если он потом подал руку помощи своему бедному родственнику, то только вследствии убеждений одного из своих близких знакомых, Ф. Гурьева, который писал в 1831 году Аракчееву: «Со смирением преданных чувств великой душе вашей осмеливаюсь представить несчастное положение H. В. Аракчеева, он болен, он без куска хлеба... Он в положении столь гибельном, что одно только сострадательное и христианское ваше чувство может оживить его. Христос воскресил Лазаря. Воскресите же, ваше

 

 

 

102

сиятельство, подобнаго Лазарю, который со слезами вспоминает о ваших к нему милостях». *)

Из фамилии Аракчеевых встречается еще несколько лиц; но ведения, сохранившияся об них в старом графском архиве, чрезвычайно скудны. Упоминаются иногда в письмах Наталья и Надежда Аракчеевы. Надежда Аракчеева, как кажется, племянница графа, жила в очень бедном

*) Разсказывают (на сколько это верно, не ручаемся) что Ник. Вас. Аракчеев служил потом на Кавказе, доказал свою храбрость в деле с горцами и был потом генералом.

 

 

102а

состоянии; а Наталья  Аракчеева   имела  до   170 душ в Бежецком уезде.

Во время государственнаго значения Аракчеева, у него было очень много знакомств, что видно из множества сохранившихся писем. В последние же годы его жизни круг приятелей графа ограничивался только немногими семействами. Говоря о людях, близких Аракчееву, нельзя не упомянуть о двух лицах, на которых он сосредоточил всю свою заботливость и внимание. Это были Грузинская экономка Настасья и Михаил Шумский. О них скажем, что нам  известно, в следующей главе.

 

H. Отто.