Описание моего пребывания в Москве во время Французов, с 1-го по 21-е сентября 1812 года // Русский архив, 1896. – Кн. 2. – Вып. 8. – С. 520-540. – Сетевая версия – Михаил Бабичев 2006.

 

 

 

 

 

-521-

Москва в 1812 году.

(Русский Архив 1896 г. кн. 2 вып. 8)

 

Описание моего пребывания в Москве во время Французов,

с 1-го по 21-е Сентября 1812 года.

 

 

            1-го Сентября, по счастию моему, успел я отправить из Москвы жену мою и малолетних детей, назнача им пребывание в деревне Новой, что по Троицкой дороге, где б они дожидались меня. Но ах! Сего не случилось: судьба приуготовляла мне пить чашу горестей, я поражен был несчастием, совсем мною неожиданным.

            2-го числа воспоследовала со мною величайшая перемена: желания, намерения, кои я имел в мыслях своих, остались тщетными и бесполезными. Я видел уже в Москву входящих Французов, от коих пришел в беспамятство. Не зная, за что взяться и что убирать, копал яму для сундука с величайшим напряжением сил моих; в замешательстве и расстройстве мыслей, укладывал в него самое лучшее из имения; наконец, вдруг увидел входящего в дом мой одного Француза, который бегал, как бешеный, смотрел на ту и другую сторону и говорил мне на своем Французском языке; а как я не знал оного, то делал ему рукою знак, чтобы он вошел в комнаты мои. Описывая горестное свое состояние, должен я упомянуть и о несчастных женщинах, не имеющих никакого пристанища, коих было семь человек: мать с дочерью больною, умевшею говорить на Французском языке, посредством коей и ответствовал я на вопросы оному Французу. Упомянутый неприятель, войдя в комнаты мои, стремительно обегал их, удивлялся вопросам девицы, говорившей ему по-французски и, подумав несколько, отвечал ей, что он смотрит, нет ли здесь солдат Российских и оружия; потом просил хлеба. Я велел дать оного и, сверх сего, еще полштофа сладкой водки, коей у меня только и было. Он, наливши рюмку, приказывал мне наперед выпить. Я, увидя его сомневающегося, принял рюмку и пил; потом, по приказанию его, я подал ему масла коровьего и еще мяса, и он столько ел жадно, что ничего поставленного мною не оставил. Во время сие хвалил он своего Императора и обнадеживал нас, что с

 

 

-522-

нами ничего не будет: «Домы ваши будут целы, и имения ваши не будут разграблены; если же кто осмелится тронуть, то объявите офицеру, и грабители будут наказаны». Я хотел продолжать с ним разговор чрез сию девицу, но увидев, что она слаба, да и не понимая смыслу Французского языка, оставил их и пошел в другую половину комнаты, где б дать волю течь слезам моим. С коленопреклонением просил я Бога о прощении наших согрешений; потом опять вошел к ним и увидел, что он вышел вон, довольно укрепивши себя пищею, В сие-то время я начал колебаться в мыслях своих: если мне бежать из Москвы, то мне нанесут беспокойство бывшие со мною. Говорил я родительнице своей, чтоб она со мною ушла тайным образом; но она отговаривалась от сего, представляя мне ту причину, что никакой еще нет опасности; при крайности же можем уйти и в следующий день.

Наступила ночь в которую я хотя и беспокоился, однако с нами ничего не случилось. Часто выходил на двор, где слышал стоны в соседних домах, стоны, означающие разбойнический грабеж. В третий день поутру пришел ко мне мой родственник и говорил мне, что Французы вошли самым благовидным образом, и что один Французской офицер говорил с ним весьма ласково и потчивал арбузом, за который он заплатил столько, сколько потребовал лавочник. Поговоривши, с сим моим родственником расстался, и после него ничего не делал и не убирал, а только ходил взад и вперед по комнате и был в глубокой задумчивости. В половине дня пошел я к Арбатским воротам уведомить оного родственника и, пришедши в дом его, увидел, что у него шесть человек Французов искали хлеба, а у соседа его и другие прихоти исполнять хотели: кто что хотел, тот то и брал. Увидя неприятелей в доме его, я пустился бежать в дом свой. Не прошло часа, как явились и ко мне четыре Француза, начали искать всего, копали и брали все то, что им надобно, а именно: рубашки, платки, манишки. Сколько я им ни представлял бедность свою, но они, ни на что не взирая, брали все оное. За ними еще вслед другие пять человек пришли и тоже грабили, из коих один, будучи благосклоннее, вошел со мною в разговор чрез оную девицу, соболезновал об участи моей и советовал, чтоб я убрал оставшееся имущество, и научал, как спастись от грабительства неприятелей; потом, вынув он бутылку дреймадеры, с ним бывшую, пил сам, также просил и меня неотступно выпить. Сколько я ни отговаривался, но принужден был пить, смешав со слезами моими. Многих приходивших сей Француз отводил

 

 

-523-

от моего дому, говоря, что я здесь от начальников приставлен для сохранения оного дому и имения, и тем самым сохранял от грабителей. Сие продолжалось до самых сумерок. Выходил оный неприятель к стучавшимся в сие время четырем Французам и не мог уже их уговорить от грабежа: они выгнали и его и делались мне защитниками, при чем уверяли, чтоб я ничего не опасался, а между тем спрашивали сахару, пива, водки и белых хлебов. Но как у меня сего не было, да и достать негде, то от сего они пришли в бешенство, начали мне угрожать опасностию и убеждениям моим не могли поверить до тех пор, пока не обыскали весь дом и погреба. Ничего не нашедши, несколько успокоились, стали обходиться ласковее, потом вышли двое куда-то, не знаю, и принесли чугун готовой живности, велели нам поставить на очаг. Покамест это готовилось, они между тем пили принесенные с собою напитки и, напившись пьяны, потребовали перин. Я тотчас велел послать им постели; двое из них легли, а двое пошли к соседу моему в дом искать у него напитков. Возвратившись оттуда с одними вязаными перчатками, сели с нами, и казалось мне, что они старались за мною примечать. Я часто выходил на двор смотреть на пламя, пылающее в рядах и на загорающиеся в других местах здания. Также и они, растворив окошко, смотрели и уверяли меня, что это не Французы жгут, а Русские. В сие время, т. е. часу в первом ночи, загорелся соседа моего дом, смежный с моим. Тогда я, оставя все, дом свой и имение, в нем находящееся, хотел бежать, сказав родительнице, чтобы и она за мною следовала. Лишь только за ворота вышел, как они выбегли на улицу и, схвативши меня, велели опять идти в дом мой. Сколько я их ни убеждал, прося у их со слезами увольнения об отпущении себя, но они сего не сделали. Нечаянно наехал на нас объездной их офицер, кой, будучи тронут моею просьбою и слезами, велел меня отпустить. И таким образом освободяся от них, пустился я бежать со всеми прочими, взявши под руку родительницу свою. В замешательстве и забвении не знали сами, куда шли. Приближась к Пречистенским воротам, увидели бегущих прямо на нас двоих Французов с обнаженными мечами, кои, остановя меня, приставляли к груди моей обнаженный меч и угрожали мне смертию. Родительница, видя сие мое несчастие, поверглась к ногам сих неприятелей, и все вообще, со мною бывшие, просили их о помиловании меня. Они ж, не внимая их прошениям, требовали денег. При таких угрозах и при таких опасностях, желая сохранить жизнь свою, все их прошения дерзостные я принужден был

 

-524-

исполнять. Вынимал им денег, но не более 50 копеек, кои они брося, начали более мне угрожать смертию и требовали безотступно от меня серебра. Последние три рубля отдав им, велел им себя осмотреть всего, как им угодно. По обыскании, нашли у меня они ножик перочинный и, взявши оный, отпустили меня.

По претерпении сих ужасов, пустились мы бежать на Каменный мост, стараясь всячески укрываться от неприятелей; косогором спускаясь к лесным рядам, находили препятствие от лаяния собак, не дающих нам тихо проходить, Между тем видели мы издали, как пламень пожирал огромные здания, как неприятели повсюду учиняли грабежи. В отчаянии и страхе прибежали на Каменный мост и, поднявшись *) до половины оного, увидели на той стороне темноту страшную, возвратились и пошли по набережной. Прошед ее несколько, сошли по сходам вниз к Москве реке, где увидели караульню и были долго в нерешимости, думая, что в оной будке находятся Французы. Однакож там никого не было. Потом смотрели на огонь, кой пожирал строения, проливали слезы, наполняли воздух стенаниями, вздыхали; но все было тщетно. Долгое время там мы сидели, не видав никого. Потом, обративши взоры вверх на набережную, увидели одного Француза, идущего за водою. Поровнявшись с нами, начал он спрашивать, зачем мы здесь? Мы, обливая слезами лице наше, отвечали чрез туже девицу, что мы лишились домов и от огня ищем спасения у реки. Неприятель сей, видя меня дрожащего от холода, дал мне водки, и я, выпивши несколько, благодарил его. По отшествии его, пришли еще четыре Француза, не такую ласковость нам оказавшие, как прежний их товарищ: они были дерзки и жестокосерды, требовали с ног моих сапогов, и я, поспешно скинув, отдал им, и получил от них худшие, и еще жесточайший удар, лишившись узелка, в коем, не знаю, что было положено родительницею. После сей встречи, мы решились идти дальше по набережной к мосту Москворецкому, думая: где их много, там их и начальники есть, кои не допустят больше нас грабить, в чем и не ошиблись. Пришедши к мосту, увидели наших Русских, сидящих на бревнах, и говорили им, почему они здесь сидят? На сей вопрос они нам ответствовали, что им неприятели не дают пропуску чрез мост на ту сторону, упомянув при том и то, что у мосту Французов великое множество; решились и мы с ними сесть. Французы, видя нас, подходили и распрашивали нас о наших состояниях и о роде. Увидя несчастное наше

*) Каменный мост был тогда много выше нынешнего, с башнями по углам и торговыми лавками по бокам. П. Б.

 

 

-525-

состояние, пришли в жалость и отвели нас на свою квартиру, в коей была цирульня, и предлагали нам, чтоб мы шли в верхний этаж оного дома. Но я, опасаясь, не пошел вверх, а начал просить, чтоб оставили нас здесь внизу, мы и сим довольны будем. Засветивши свечу, с нами разговаривали и ободряли нас, чтоб мы ничего не опасались. Не более посидели мы, как часа два; начинало рассветать. При наступлении дня, сошли сверху два Француза высокого роста, собой весьма красивые, кои нам казались чувствительнее всех и умнее, да и самый разговор их показывал, что они сожалели о нас; при том дали нам несколько мяса, хлеба и сахару.

Вот уже наступил и день 4-го числа. Неприятели начали для себя готовить кушанье; изготовя, поели и нам делили по нескольку. Потом уходили, говоря нам, чтоб мы дому сего не оставляли. Находясь мы в сем доме, видели, что все приходили разные Французы, пекли, варили для себя и опять отправлялись, а куда, нам совсем было неизвестно. Улицею же была езда беспрерывная в два ряда, по одной стороне мостовой в гору, а по другой вниз, т. е. на мост. Сие продолжалось от утра до ночи. А пожар был так силен, что куда ни посмотришь, везде объято было пламенем; огонь пожирал здания и производил сильный ветр. Виющиеся над зданиями клубы огненные представляли взору нашему ужасное и страшное зрелище; наши же несчастные Русские ходили взад и вперед, не находя себе места к выходу; лишенные почти всех сил, падали от сего ужасного зрелища. Я, обращая взор свой на все сие, не в силах описывать; находясь в замешательстве, говорил только в сердце своем: «Господи, Боже наш! Ты, Владыка, един есть нам защитник! Под Твоей всесильною десницей и пленники, окруженные отвсюду ужасами смерти, могут быть спасены и избавлены от смерти». Потом видели, что и у них смятение умножалось: говорили с величайшим жаром, спешили к выходу как будто бы из Москвы, вздыхая сильно и взяв свои ружья, пошли в гору самым скорейшим образом, оставя нас одних в сем доме. Чрез две минуты пришел один Поляк прямо в этот дом, где мы. Он почел меня хозяином сего дома, да и цырульником, на что я ему отвечал, что я ни тот, ни другой, и что мы оставлены здесь Французами укрыться от огня, бури и холода, и что я лишился дому и имения. Он слушал слова мои со злобным видом и, чувствуя эту отраду, что он мог мстить за прошедшие свои разорения, от Россиян учиненные, стращал меня и, ударя по уху, требовал серебра, вынимал саблю и показывал глупую свою

 

 

-526-

храбрость над обезоруженным. Наконец, обличаемый товарищем своим в дерзких сих поступках, совсем переменился и сделался даже для меня удивительным: повергшись на колени предо мной, приставлял к своим губам саблю, хотел целоваться. Но я, схватя свою шляпу, ушел с поспешностию со всеми товарищами. Хотя же он пустился за мною бежать, но офицер их его остановил. Между тем, как я удалился на набережную, вдруг сей офицер догнал меня и говорил мне, что он сего унтер-офицера накажет за его поступки. Унижаясь пред ним, и от него старался я удалиться, потому что и у него лице было показываемо исполненным сладострастия; он делал из себя как бы вид сострадательности, а между тем дарил оной девице штуку канифасу, большой кусок сахару и бутылку вина; потом предлагал идти нам на свою квартиру. Я просил его, чтобы он нас оставил. Тронут будучи и убежден моими словами, он не показал никакого насилия, и мы тотчас решились идти опять к набережной, к Москве же реке, где наших сидящих было уже множество. Лишь только начали мы сходить на сход, как вдруг увидели посланных от оного офицера двух солдат, кои насильно стали тащить девицу лет двенадцати. Мать ее громко закричала, и они оставили ее. Потом и к оной девице, со мною бывшей, приступали; я опять их усовещевал словами и тем обратил все их зверства на себя: приступивши ко мне, велели снять с себя капот, жилет, манишку и платок. Покорствуясь власти неприятельской, яко пленник, снял я с себя все сие и отдал им, при чем взяли у меня бумажник и портрет миниатурный, обделанный в золоте, оставя меня в одном кафтане и, ударив двумя ударами саблей плашмя, со мной расстались. После сего случившегося со мною несчастия, сошел я вниз и, седши подле матушки, обернулся ее салопа полами и тем несколько сохранялся от стужи. Спустя несколько времени ходили уже к нам неприятели для грабежа артелью. Видя нас собравшихся великое множество, обирали все и платки, и шубы. Дошел и опять черед до меня: обыскивали и ничего не нашли; только нашли у родительницы моей обручальное мое кольцо золотое, а у девицы оной денег 25 рублев и черный платок на голове, Все сие взяли и пошли.

Ночь сия для нас была самая жестокая: поминутно приходили, обирали нас и все разные неприятели. Приходили еще несколько человек и звали меня с женщинами моими для того, чтоб им растворить хлебы. Хотя несчастные женщины отговаривались от сих трудов, однакож послушали меня. Пришедши к ним, увидели мы,

 

 

-527-

что вся их комната застлана была перинами. Хотя сие мне казалось подозрением на счет девиц, однакож решился остаться и дожидаться, что будет от них. Дали нам есть. Я не знаю, ели ли оне, а я ничего не мог есть. И так предлагали, чтоб они принялись за квашни; но женщины мои всячески старались отговариваться пожаром, потому что и сей дом начал загораться. Видя они женщин упорство, отпустили, и мы опять на тоже место пришли и усадились по прежнему. Часа чрез два другие пришли грабить, но мы были так уже бедны, что нечего уже более у нас брать. При сем несчастном состоянии снимали они с меня и с прочих даже и рубашки. По отходе их, я принужден был надеть женскую рубашку работницы моей. Потом видел на той стороне Москвы-реки мальчика в одной рубашке, не более шести лет. Ходя он около огня один, громко кричал: «Прогневался Господь на нас», повторяя беспрестанно напевом плачевным. Я, показывая своим сего мальчика, обливал лице свое горестными слезами, стонал, мучился, держа в мыслях своих слова сии: «Господи! Ты встречаем был

младенцами, поющими: «Осанна в вышних, благословен грядый во имя Господне!» Сей же, напротив, отрок, вместо сей радости, оглашает воздух горестными слезами и укоряет нас во грехах наших».

 

При сем случае пришли к нам еще Французы и велели за собою следовать. Пришедши в Зарядье, загнали нас, как овец, на двор и заперли за нами ворота. Здесь мы, видя премного предлинных скамей, думали: что с нами хотели делать? Я мыслил, не хотят ли нас заставить крошить хлеб для сухарей; а другие, что нас для того в сем месте заперли, чтоб мы, вместе с сим домом, сгорели. Но мы все ошиблись. Видели, как выносил один Француз мешок, ставил у ворот, потом пошел за другим, и так вынес их до 30 или больше. Неприятели приказывали нам взять сии мешки и нести за собой. Мы, взявшись за сии ноши, любопытствовали и узнали, что это были сухари; несли за ними в другой дом, кой был в довольном расстоянии от сего дому. Пришедшим нам сюда, неприятели дали нам саломаты; я только отведал, и если б есть хотел, то и тогда бы не стал есть. Потом поставили пива самого дурного и, спустя немного времени, опять велели нам нести сии ноши из этого дома. Мне уже не досталось несть мешка, а дали нам двоим несть что-то в ведре жидкое. В оное время видели мы своих бродящих, ищущих места, где бы укрыться; ходили они точно сонные, непонимающие один другого. Наполнен

 

 

-528-

будучи сим, вдруг увидел я несходствующего лицем на прочих человека, который походил на Евреянина: волосы у него были темнорусые, несколько завиты, росту среднего, нос с горбиною, глазами своими смотрел на меня удивительно; дал он нам дорогу, делая знак, будто и он, как и прочие, опасается. Я же, заметя его, шел тихо и дал ему пройти. Потом тихо сказал своему товарищу поставить ведро под тем предлогом, яко бы мне непривольно нести, а сам обратил лицо свое назад и смотрел на него, равно и он на меня. Когда же отвратил лице, тогда он перестал смотреть и пошел прямо. В сие-то время сказал я громко: «О Боже! Доколе будут с нами встречаться несчастия? Доколе будешь Ты наказывать нас рукою вероломного неприятеля?» Принесши на двор, увидели, что мои женщины сидели здесь у стены и слушали худо болтающего по-русски Французского какого-то чиновника, кой закрывал свои знаки коротенькой шубейкой, чего я и слушать не хотел. Будучи сжат холодом, сел я с родительницею дальне от всех и закрыл себя полами ее салопа, и тем несколько согрелся. Спустя немного, опять приказывали нам нести сухари. Мы брали и выносили оные мешки уже на набережную, где, поставя, спрашивал я их о своих женщинах, и они мне говорили, яко бы они пошли вперед; из чего ясно узнал я их ложь, что они меня хотели от них отклонить. В сем случае предался я воле провидения Божия и просил их, чтоб они меня отпустили посмотреть на мой дом, и они мне дали на волю выбирать любое из двух: или остаться с ними, или идти в дом. Отнес я им с набережной вниз к Москве реке свой мешок, в награду получа от них три кренделя. Идя набережной, обращал взор свой на все стороны, не познавал мест и дороги, куда мне идти, наконец узнал, что я у мосту Москворецкого, кой уже весь сгорел. Далее продолжая путь свой, встретился со мною злодей и заставил меня нести за собою свечи сальные. Пришедши в часовню, неприятель сей говорил мне по-русски, мешая Французские слова, показывая пальцем на образа, чтоб с них содрать ризы, от чего и будут деньги. Я ему ничего в сем не прекословил, но только от него отвернулся; потом он вышел оттуда и пошел куда ему надобно. Следуя за ним с поспешностию, уронил я две свечи и кричал ему, чтоб он остановился; поднимающего свечи ударил он меня дважды палкою, потом, ощупывая меня, нашел крест, сорвал и бросил. От сего я пришел во рвение и великий гнев, и едва из себя не вышел: хотел было наступить на него. Но вдруг мне пришли на мысль малолетние дети мои, привел я на память

 

 

-529-

опасность жизни и сиротство их, имеющее произойти от непокорности. Неприятель из сего моего поступка увидел, что я ему не надежный раб, остановился и спрашивал: «Ты наш?» Я сказал ему, что Русский, и он, ощупав меня, сказал: «О, ты голый!» Толкнув рукой и ударя один раз палкой; сказал: «Поди!» Отошедши несколько, думал я: «Ну, ежели попадусь к такому же злодею!» Наконец, решился идти туда же, где я сухари носил. Не более я отошел, как шагов десять, вдруг часовой наехал на меня и ударил прикладом так, что с ноги моей соскочил туфель: я поднимал его и получил от него вторичные удары. Хотя я ему ничего противного не говорил, кроме слов: «Дай же мне поднять туфель!» но он думал, что я ему противлюсь, оборотя ружье, хотел заколоть меня штыком; другой, подскочив, с великою скоростию вынул саблю и ударил меня по левой руке и по боку так жестоко, что я думал, будто он меня пересек пополам. Снявши с другой ноги туфель, я бросил к ним, а сам пошел по тракту,

ведущему в мой дом, беспрестанно читая молитву: «Господи, Иисусе Христе, Боже наш!» и проч.. и с сею молитвою дошел благополучно до самого моего дому, не видав ни одного Француза. Одно лишь эхо в ушах моих было слышно: «Наполеон». Мечталось мне, будто он везде ходил и мучил народ Христианский. Сия мысль происходила от бессонницы. Наконец, пришед в свою улицу, смотрел на все стороны, заливаясь слезами; не узнавал, где чей дом был. Самые трубы мне казались за людей или больших гигантов, будто нарочно поставленных для караула. В каком виде мне все сие представлялось, в таком и описываю. В страхе человеку может мечтаться все удивительным и чудным. Пришед к своему местопребыванию, я увидел, что один только пепел тлился над ним. Тогда-то я сказал со слезами: «И вот мое имение! Вот моя и пища! Вот все в этом пепле заключается!» Легши на него, начал горько плакать: потом встал и пошел посмотреть, нет ли кого? И увидел вдали человека, идущего прямо ко мне, кой, пришедши, проливал со мною вместе слезы. В сие время я был вне себя и, по долгом испытании, едва я мог узнать его: оный человек был господина Нестерова. Я звал его в подвал в дом Новосильцова, чтоб несколько успокоиться; пришед туда, уснули мы крепко.

 

5-го Сентября по утру встал я очень рано, но товарища моего уже не было. Потом видел влезающего ко мне неприятеля, коего я сам, да и из ответов его, узнал, что он был Поляк, и

 

 

-530-

потому ударил его так сильно, что он, не могши стоять на ногах, упал; потом, поднявши за ворот и ударивши его вторично, выбросил из подвала. По учинении сего поступка, ясно увидел, что худо сделал. Размышлял, как бы спастись, и вышел в тоже время в другой подвал, скрывшись в вырытой яме. И здесь меня неприятели увидели и сыпали мелким кирпичем на голову мою; потом два половинчатые кирпича бросили на меня. Сии удары едва мог я вытерпеть; однакоже не вставал. Они, видя меня не встающего, начали ворочать штыком, потом сами влезли ко мне в яму, ощупывали меня, ударили и ругали, однако же оставили. После их спустя несколько, вышел я вон посмотреть, куда бы мне удалиться, и увидел близ церкви Покрова Левшина многих наших Русских, стремглав пустился к ним и, прибежавши, старался подле них сесть. Увидев золу, еще не простывшую, сел на нее, но и здесь неприятели нас беспокоили и тревожили; даже ни одной не проходило минуты, чтоб они нас не обирали. Потом, по приглашению некоторых, пошли мы в дом какого-то князя, где жила, мне неизвестная, Немка, знакомая сим. У нее несколько обогрелись и вдруг увидели, что и этот дом зажгли, отчего я поспешно вышел один и пошел к своему дому, где постоял, как сумасшедший. Потом, пришедши в свое положение, обратился к церкви Священномученика Власия, пошел поклониться ему; но, дошед к церкви, увидел множество прихожан других церквей, диаконов и священников, квартального поручика с женою и детьми, коего при мне также ограбили и раздевали, оставя в одних портах. В горячности хотел было он бежать и жаловаться их генералу; но злодеи, остервенившись, приставили издали прямо на него ружье, и тем самым его отвратили от бегства и не лишили жизни. Я с ужасом и трепетом взирал на сие страшное позорище, дрожал от холода и стужи. В сих горестных обстоятельствах предал себя совершенно промыслу Божию, потом увидел идущую ко мне родительницу, коя чрезвычайно обрадовалась мне, равно и я ей; давала мне, будучи сама томима голодом, засохлые корочки. Я брал оные и делил с нею пополам, видя, что и ей себя нужно было подкрепить. Посторонние, видя наше прение, дали нам хлеба небольшой ломтик, кой мы принявши, благодарили их. После сего я распрашивал, где она оставила мать с дочерью. Она рассказывала мне таким образом: «Когда вы несли сухари на набережную, то воспрепятствовал нам следовать за вами тот самый неприятель, кой врал нам по-русски, и велел нам за собой идти. Приведши в дом, запер нас. Чрез несколько минут явился в таком же одеянии неприятель не тот

 

 

-531-

уже, а другой; старался всячески обольщать сию девицу, но не имел успеха; обратил мысли свои на служанку, оставя девицу, взял ее и делал удовлетворение своим прихотям. Потом приходил оный же Француз к нам, стращал нас, кричал: «Подпаливай!» Из чего мы заключили, что нас хотели сжечь. Опять приходил первый, сюда нас приведший, и сего пьяного выгнал, а нас отвел в Воспитательный Дом. И сей делал предложение оной девице, однакож при мне ничего с ней не последовало. Оставил нас одних в темных покоях, где мы, сидя, думали, что нам делать? Наконец, я решилась идти и искать тебя, и они за мною вслед шли. На тот час, по счастию моему, часовой их спал, и мы беспрепятственно прошли ворота. Обрадовавшись сему, пустилась я бежать, а они останавливали меня для отдохновения; тогда решительно я им сказала: «Пусть вы здесь отдыхаете, а я пойду искать зятя моего!» Оставя их, пошла с рабочей девкой». И тем она окончила свою повесть.

 

При наступлении ночи, квартальный предлагал нам всем, чтобы мы оставили сие место и шли бы с ним в сад Корсаков. На что многие согласились, и я с родительницею за ними следовал. Пришедши в оный сад, нарвал для себя рябины и употреблял ее в пищу. Прочие имели здесь кое-что сокрыто и тем самым питались; а у меня ничего не было, кроме упомянутой рябины. Начал сожалеть о том, что ушел от церкви и опять решился идти к оной. Со мной же пошел неизвестный мне мужчина с женой и малым грудным ребенком. На пути встретился с нами злодей, имеющий на голове шапку архимандричью; я от него с поспешностию старался убежать. Оставив меня, неприятель без внимания приступил к оной женщине, с ребенком бывшей, снял с нее салоп, а с мужа ее рубашку. Спасшись бегством от неприятеля, пришли мы опять к церкви, легли на траве, сжавшись все в кучу, чтобы тем согреть самим себя. При наступлении ночи видели мы одного молодого человека, подходящего к нам, ищущего своих родственников и не нашедшего в нашей куче. Мы, остановя его, спрашивали,, что у него в подоле, и узнали из слов его, что говядина. Я первый начал просить его, чтоб он уделил мне немного. Получив от него, делил пополам с родительницею и, употребляя в пищу, горестно восклицал сими словами: «О Боже мой! При всем моем голоде, чувствую омерзение и запах отвратительный, худший самые падали», и заглушал оный заразительный дух рябиною. Всю сию ночь проводили мы на траве.

 

 

-532-

6-го Сентября по утру пришел к нам будочник-Чухонец и садился подле меня; дал мне для сбережения в мешочке горох сухой и велел мне есть. Сие меня обрадовало, и я почитал его посланным от Бога. Здесь видел я соседа моего учеников, приходивших ко мне и приносивших мне коринки и изюму. Получа от них сие, берег и давал малым детям; а матери их и отцы, в замену сего, старались мне давать, кто корочку хлеба, а кто картофелю. Злодеи же наши не преставали нас беспокоить: сперва вошли в церковь, а потом к нам, обыскивали нас и, ничего не найдя, ругали нас; потом другие, третьи, и так беспрестанно они нас посещали. По прошествии сего дня, хлеб уже у нас весь изошел, только что и был у одного будочника горох. Он хотя и не хотел делить нашим товарищам, однако же, по увещании, дал мне волю быть раздаятелем.

7-го Сентября решились мы жить в церкви. Нас было числом 18 человек, и малых, и больших. В сем священном месте мы как бы уже готовили себя на жертву сим бесчеловечным грабителям и условились между собою все вместе есть, кто что ни имеет. Приуготовляли для себя пищу самую небогатую и ели с умеренностию. Но недолго сие продолжалось. Очень скоро прекратилось наше сие дружелюбие: нашло к нам народу такого, который нашу связь всю расстроил, а именно: пьяницы, один другому прекословили, друг у друга чинили грабежи, ругались и кричали и друг друга упрекали, словом сказать. Я сколько ни старался уговаривать, но мои слова ни малого действия и влияния не имели на сердца их. Тихими и скромными они учинялись тогда, когда видели неприятелей. В сие священное место стекаясь, здодеи обыскивали нас, так как и прежде, искали денег, серебра и бумажек. Если же у кого находили ключи, то к тому привязывались и требовали, чтобы показали им сундучки и ящички. После сего тотчас все бывшие у нас ключи мы отобрали и покидали. Видели и еще приходящих, но уже не с таким страхом взирали мы на их, как прежде, потому что не к чему уже было привязаться; входили и, несколько посмотрев, опять уходили.

8-го числа по утру, приходили к нам наши Русские и говорили, что выйти из Москвы никак нельзя, кто и пошел, тот едва ли спасется от смерти. Потом услышали мы, якобы наш Августейший Император Александр Павлович скончался. Сия весть привела нас в великое возмущение и беспокойство и навлекла на нас еще больший страх.

 

 

-533-

9-го числа по утру, начал я читать канон Пресвятой Богородице. Читая оный со слезами, увидел вдруг входящих разных наций грабителей, воспрепятствовавших мне далее читать и наполнить душу мою сим усердным молением; смотрел на их мерзкие насмешки, подобные диавольским искушениям; видел, как они наругались над святынею; просил Бога, чтоб их не допустил скончать дни жизни моея, и чтобы не лишил видеть малых детей моих. Сия мысль не только в этот, но и во все дни была у меня.

10-го числа пошла одна старушка готовить для нас пищу; нечаянно труба упала на нее; едва только успели ее исповедать, она умерла. Совершив над нею службу по долгу Христианскому, положили в погребе. Французы, видя нас зарывающих ее близ церкви, бежали к нам с великим стремлением, думая, что мы имущество зарываем. Прибежав, засмеялись громко и пошли от нас прочь.

11-го Сентября. Всегда по утру уведомляли нас разные наши Российские новостями, возмущающими только вас, что мы отчаявались выйти когда-нибудь из Москвы. В сей день пришло к нам шесть зверообразных неприятелей, имеющих у себя предлинный нож. Стали они приставать к священнику, думая, не спрятал ли он что-нибудь церковного? Но сей священник был сельский и неученый, не понимал их слов; став у царских врат, ожидал себе смерти. Оные враги устрашали его и окровенили пред вратами царскими пол, поранив ему руку. От всех сих страхов страдали мы болезнию желудочною; да и нечем было укрепиться нашему желудку: в пищу обыкновенно мы употребляли редьку и картофель, да и тот трудно было приобресть; когда за ним ходили, то попадались Французам: одному снесешь, другой заставлял. И так опять приходили уже обессиленными и голодом томимыми. Мой же Чухонец меня не оставлял: он всегда приносил картофель и спасал меня и родительницу от голода, а я и других снабжал. При всем же том случалось, что мы были дни по три и более без пищи.

12-го Сентября приходили к нам некоторые люди иностранные, только не солдаты, кои умели говорить по-русски и делали выговоры нам, для чего мы не приняли с честию Бонапарта. «Если бы вы его встретили со славою и почестями, то не претерпели бы такого разорения». Но я говорил им, что такому завоевателю, каков Бонапарт, не должно бы совсем иметь в мыслях честолюбия и думать об этом, чтоб его принял с какою-нибудь честию простой и бедный

 

 

-534-

народ, ничего у себя не имеющий, кроме одного только усердия к Богу и своему Государю. Видели мы нашедшую тучу, покрывшую небо пасмурными облаками, был великий гром; мы все пали на колени, повергшись пред престолом величества Божия. Диакон здешние церкви стал у престола Божия с распростертыми руками; словом, все мы молились и, кажется, тогда просили об одном том, чтобы Всевышний показал чудо над нашими врагами и рассыпал бы сих жестокосердых врагов. По прошествии сея грозные тучи, приходили неприятели, из коих один, войдя в алтарь, увидел написанную плащаницу, начал лобызать ноги тела Христова, от всего своего сердца припадал к сему образу и делал поклонение. При наступлении ночи мы видели на небе два знамения, подобные ракетам, стоящим очень долгое время без всякого изменения, и также тонкие и светлые, как пускают ракеты. Сему явлению я не могу надивиться: пожар ли был сего причиною, или другое какое-нибудь предзнаменование? Оставя сие писать, обращаюсь паки к собственной своей истории.

13-го числа пришли наши Российские купцы, священники и разные чиновники. Все они были изранены: у кого голова проломлена, у кого рука, кто одет рогожкой; словом, на всех ничего не было. Если тело их покрыто было чем, то именно ободранными рубищами. Пришел сюда и тот самый, кой носил со мной сухари и ведро. Увидевши его, я заплакал, и он также. Потом я спрашивал, где он был в продолжение сего времени, и я узнал из ответов его, что он был в работе у Французов; надеялся, говорил он мне, что в доме господина моего сокрытая мука будет цела, но, к несчастию, все разграблено так, что я ничего не нашел. Потом пришел другой мой сосед, столяр, увидел меня в одном кафтане и говорил: «У меня есть тулуп Калмыцкого меха; возьмите его, хотя от него и есть смердящий запах». Сему я чрезвычайно обрадовался. Какое же мое удивление! Видел, что оный тулуп был мой; спрашивал, как он к нему попал; он отвечал, что подняли его ученики на улице. Надевая его на себя, чувствовал запах весьма тяжелый, от коего чуть меня не вырвало, и самые Французы, слыша сей запах, не отняли у меня сего тулупа.

14-ю числа обирали от нас неприятели свечи, как сальные, так и церковные, и с оными иногда приходили в церковь в ночное время, стращали и били нас.

 

 

-535-

15-го числа пришли к нам ночью двое утомленные силами и хотели у некоторых отнимать одежду для постилки под себя, но, видя на нас худые рубища, брали ризы ободранные и ложились на них; также клали иконы на пол, содранными же с престолов и жертвенников одеяниями облекали себя и препровождали сию ночь с нами. По утру, очень рано, один Француз, вставши, увидел еще товарища своего крепко спящего и унес у него сумку. Чрез несколько времени вставшему сему неприятелю сказывали мы, что его товарищ давно уже ушел и взял его сумку и ружье, от чего он начал плакать, и видно по всему, что он сожалел о сей потере.

16-го Сентября начали мы с собою размышлять, как бы удалиться из Москвы, ибо опасались, чтобы не заразиться от наполненного худыми испарениями мертвых тел воздуха. Но как мы ни думали, но не находили случая выйти из Москвы. Посылал я родительницу справиться в Университете, не остался ли кто из наших родственников в оном; также еще посылал к Петру и Павлу в Басманную, в дом нашего же родственника, купца Нечаева, в коем она нашла родную свою сестру и племянницу, с четверыми живущую в подвале оного дома, и уведомляла меня об оных.

17-го числа приходя наши Российские, уверяли нас, что можно выйти из Москвы в ночное время; днем же идти чрез Лазарево кладбище под предлогом будто за картофелем. Распросивши подробно о сем, я решился, как можно, выйти из Москвы.

18-го числа опять приходил к нам Спаса-Песков дьячок и удостоверивал нас, что он трижды из Москвы выходил и опять в оную столько же раз возвращался, чем нас всех вывел из сомнения и подал некоторый луч надежды душе нашей к освобождению из плена. По просьбам и убеждениям нашим, взялся он нас выпроводить из Москвы, с тем только условием, чтобы не было с нами женщин, так как не могущих сносить труды великие и чрез коих бы мы не учинились жертвою врагов наших. Услыша сие, родительница моя решилась вслед за нами идти.

19-го я и надворный советник Шарапов, еще из Чудова монастыря молодой детина, приуготовлялись к выходу из Москвы, и лишь только начали употреблять изготовленную нами пищу, вдруг увидел я идущую сестру моей родительницы, увидел и, заливаясь слезами, говорил ей, что я сегодняшний день намерен выйти из

 

-536-

Москвы. И так, простившись в расстроенном положении с моими родными, пошел в настоящую церковь, падал пред Спасителем, Божиею Матерью и пред иконою Священномученика Власия. Подходя к улице Арбатской, увидели мы множество Французов, ехавших с фурами, и со страха укрывались за трубы, давая им проехать. Наконец, пришедши в приход Спаса-Песков, нашли мы своего путеводителя в подвале сгоревшего одного большого дома. Пошли в путь пожарищами, стараясь смотреть во все стороны и укрываться от злодеев наших. Однако же мы, как ни старались укрываться от них, но повсюду встречали их, и от взора их приходили в великий страх. Далее продолжая путь свой, вышли мы на бульвар, наполненный мертвыми лошадьми. После сего опять попадались нам на встречу подле Страстного монастыря Французы, едущие с фурами, коих лошади едва тащили бремена сии. При сей встрече крайне мы опасались, чтобы не заставили нас, вместо оных лошадей, тащить фуры. Бежали как наивозможно скорее к канаве и видели, что там наши Российские строили на своих сгоревших местах для жилища своего шалаши. Продолжая путь наш неудобными местами, наконец, пришли в поле, где была насеяна репа; делали вид, что мы ее собираем; между тем мало-помалу приближались к Лазареву кладбищу, Пришедши сюда, в страхе и трепете обходили оную церковь, и лишь только хотели перейти чрез вал, здесь имевшийся, вдруг услышали голос часового Француза, и от оного в такой ужас и робость пришли, что едва не пали на землю. Чувствуя во всех наших членах сильное потрясение, едва могли пробежать в лес за сими нашими провожатыми; такие даже случались места, что принуждены были иногда ползти шагов 50 и более. Версты четыре отбежав, увидели вдали наших неприятелей, везущих снопы; сели у пней, чтобы неприятелям не попасться в руки. После сего хотя мы и достигли большого леса, однако же часто случалось, что принуждены были идти краем оного леса, где видели, не более от нас расстоянием полуверсты, огни и неприятельское войско, и всячески старались укрываться, заходя в чащину леса. Когда же ночь покрылась совершенным мраком, тогда безопаснее мы шли, хотя еще и не без страха.

Прошедши семь верст расстоянием от Москвы, сопроводники поздравили нас, что на пути уже почти никаких нет опасностей; но мы еще все опасались. Пришли к речке, чрез которую надобно нам перейти, и нашли такое место, где лежали чрез речку перекладины. По ним проходили сперва наши провожатые, потом я,

 

 

-537-

при вспомоществовании данной мне от них палки, за мною и надворный советник, кой, при всей моей помощи, упал в реку, потому что у него не владела одна рука. Встащивши его на крутой берег, устремлялись далее в путь. Между тем сопроводники говорили нам, чтобы мы как можно скорее шли и не говорили ни слова. Совратившись с пути, вели они нас болотами и кочками, где нередко случалось стремглав падать. Наконец, с великим трудом, вышли на большую дорогу, и провожатые уже здесь совершенно нас поздравили безопасностию и намеревались утомленному духу своему дать покой. Они здесь рассказывали нам, что в сем месте наши казаки отбили обоз и многих побили. Слышав я от них сие, уговаривал, чтоб они поскорее от оного места удалились; ибо мне все казалось, что мы еще не ушли от наших варваров. По совету моему они пошли далее. Отошедши 20 верст, так я изнемог в силах своих, что едва уже мог идти. Назначенное же нами место для долгого отдохновения еще было расстоянием в пяти верстах. В сем случае я их упрашивал нередко отдыхать, и сии пять верст мы шли нога за ногу. Пришли чрез великую силу в деревню, где дьячок не намеревался еще остаться, но полагал свое намерение дойти до села Медведкова, в коем он всегда имел свое местопребывание. Но я, Шарапов и еще третий мужчина остались в сей деревне и едва могли себе найти для успокоения нашего квартиру в пятом доме. Вошедши в дом хозяина, увидели здесь наших солдат, раненых, ушедших же из плена. Сии добрые хозяева, видя нас, изнемогших от голода, натирали редьки, дали хлеба, потом молока, и сею пищею укрепясь, мы успокоились.

На другой день по утру опять нас снабжали они хлебом, и мы пошли в село Пушкино. Но как из нас никто не знал дороги, то и нередко мы сшибались с пути своего. Дошедши же к воротам, увидел я лающих на меня собак, от которых я ушел к оранжереям. Встретясь со мною, один человек побежал от меня, думая, что я Француз. Я начал просить его, чтоб он меня оборонил от собак. Услыша меня говорящего по-русски, остановился; потом я спрашивал его о моем родственнике, о жене и малолетних детях, и он мне ответствовал, что жены моей нет. Сие слово поразило меня точно громовой удар. Далее продолжал он речь, что была здесь какая-то женщина с малолетними детьми и уехала, не знаю куда. Потом я его просил, чтоб он проводил меня к моему родственнику; нашедшему мне местопребывание его, сказывали мне хозяева, что он пошел в баню. И так опять я просил сего человека, чтобы проводил он меня до того места. Увидевши меня

 

 

-538-

родственник, едва идущего, заплакал. По долгом моем с ним разговоре, товарищи ко мне пришли и говорили мне, что время отправиться из сего места. Но я уже далее не пошел. Простившись с ними, остался здесь с моим родственником, пришел на его квартиру и, легши отдыхать, так крепко спал, что проснулся на другой уже день. В половине дня пошли мы в село Пушкино и, купя там баранины, возвратились опять в Кудрино. На другой день звал он меня в деревню Новую, расстоянием в четырех верстах. В сем хотя я и отказывался, чувствуя расслабление в ногах, однакоже пошел и пришел с ним в самый тот дом, где моя была жена с малолетними детьми. расспрашивал я здешних жителей о своей жене, и они мне с великою жалостию говорили, что ваша жена от страха, каковой был в то время, едва ли не растеряла детей своих. От сих слов почувствовал я в себе великий удар и некоторую перемену; однако же скоро опять пришел в прежнее спокойствие, скидывал свои кеньги, весом в 10 фунтов, отдал сим хозяевам и просил у них на обмен лаптей, и после сего лег спать. Проснувшись по утру рано, пошли мы с родственником в путь, и как слабость моего здоровья не позволяла идти мне с великою скоростию, то и нередко сетовал на меня мой родственник. Пришли мы в Троицкую Лавру накануне празднования Чудотворца Сергия. Отдохнувши здесь несколько, пошли опять в путь и, отойдя 10 верст, ночевали. На другой день едва мог я продолжать путь от чрезмерного изнурения, однакож вознамерился идти до самого Переяславля. В сем городе попались нам попутчики, едущие за хлебом в Ростов, которые взяли с нас по рублю довезти до Ростова. От сего я в себе чувствовал легость и, получив слабым моим силам некоторую бодрость, сходил в монастырь поклониться мощам Святителя Димитрия.

Пробывши здесь несколько времени, опять пошли в путь и, отойдя 20 верст, ночевали. На ночлеге здесь ночевали с нами вместе и рекруты, из коих я приметил одного с неумеренностию пьющего вино. Напившись, он кричал, бродил повсюду; из уст его извергались сквернословия даже и на нас. По утру вставши рано, беспрестанно он требовал от отдатчика вина, и вдруг выпил за один раз три стакана. Видя его такую алчность и пристрастие к вину, говорил я отдатчику, чтобы он как можно его старался сберечь и удалять от излишнего употребления вина; в противном случае обопьется, если ему будет дана воля, что в самом деле и случилось: услышали мы на дороге о смерти сего молодого человека и крайне сожалели о нем. В 25 верстах от Ярославля наняли

 

 

-539-

мы попутчика. Доехав благополучно до сего города, были мы в крестном ходу, где видели покойного принца и великую княгиню Екатерину Павловну. После сей церковной церемонии, сошли мы на берег реки Волги, где увидели многих, садящихся в лодку и едущих иных в Нижний Новгород, других в Кострому. Сему случаю крайне я радовался и говорил хозяину лодки, чтобы он нас посадил до Костромы. По привету его мы тотчас решились сесть в его лодку и ехали всю ночь. Стужа и страх, от волн происходящий, крайне нас беспокоили. Правители были самые неискусные: они не знали ни мели, ни способа управлять хорошо лодкою; часто наезжали на пески, стояли на одном месте иногда часа по два и более, беспокоились, изнуряли свои силы, сворачивая лодку в глубину воды. Не думал я, находившись в страхе с товарищами своими, доехать до Костромы. Но, при помощи Божией, приехали мы в оный город и крайне радовались, благодаря Бога за спасение нашей жизни. Потом, взошедши в гору, выпили несколько сбитню для отогрения себя, и хотя искали в сем городе общего нашего благодетеля, сказывая его имя и Фамилию, но не могли узнать от встречавшегося с нами народа, где его находится местопребывание. Часто останавливаемы были здешними жителями и распрашиваемы были от них о роде нашем, и состоянии, и известности. И мы, отвечая им краткими словами, бегали из улицы в улицу и старались сыскать того, кто нам нужен был. Наконец, попался нам такой человек, который знал дом нашего благодетеля и привел нас в оный. Боже мой! Какое зрелище! Увидел я жену мою, коя, смотря на меня, изнуренного от снедаемой печали, совершенно переменившегося, спрашивала меня о своей родительнице, о доме и имении. Я ж, на вопросы ее никакого не дая ответа, спрашивал: живы ли малолетние мои дети? И вдруг она побежала в комнаты и, не допуская меня, по причине скорости своей, войти в оные, вынесла мне моего сына. О, да умолкнет здесь язык мой! Не в состоянии я теперь описать ту радость, кою я чувствовал от чрезвычайной радости. Увидя моего малолетнего сына, держа на руках его, в беспамятстве, забыл уже и о других моих. Слышал голос, поражавший меня жалостною речью неоднократно: «Тятя!» От сих, повторяемых им, слов весь я потрясался и заливался необычайно слезами, ласкал его, проливая слезы от радости; между тем мать принесла мне маленькую дочь мою, и та уже меня утешила своею нежною улыбкою.

Боже Всемогущий! Твоя всесильная десница сохранила меня, жену и детей моих от угрожавшей нам погибели. Надеюсь, Владыко

 

 

-540-

мой, что не допустишь нас скитаться и терпеть нужду. Ты Сердцеведец, Ты дашь нам от рук благотворителей пищу и продовольствие!

Вот, читатель мой, какою я был тогда наполнен мыслию. Чрез два дни желания мои и мысли во благих исполнились: нашел я благотворителя, кой, меня не видавши, прислал мне 25 рублей. Вот какое Господь попечение прилагает о несчастных, лишенных всего и насущного хлеба! Нет ни одного несчастного пленника, которого бы Он попрал торжествующею Своею ногою; от самых опасностей, влекущих за собою смерть, силен Он изъять. Примером сего я могу представить себя. Сколько со мною встречалось опасностей, сколько видел я от неприятелей страхов и ужасов; но Господь не попустил мне погибнуть вечно. Прославляю теперь Господа моего, повергаюсь пред Ним, воссылая теплые молитвы. Любезные читатели! Прославьте вкупе и вы со мною Бога, живущего на небесех! Любезные соотчичи! Не щадите интереса своего, если видите к тому удобный случай помочь ближнему; чрез то сами избегнете бедности и никогда не будете упрекать совесть свою, которая нас часто толкает при встрече с несчастным. Прошу вас, не отлагайте делать добро до утра и, если можно, тотчас помогайте! Тогда узрите лицем к лицу Бога и истину.

(Из 2-й книги «Чтений в Имп. Обществе Истории и Древностей» 1859 года).

 

Сочинитель этого безыскусственного, полуграмотного рассказа остался неизвестным. От его повести веет правдою, и для историка он является настоящим представителем Московского населения, захваченного нашествием Западной Европы. П. Б.