Майков Л. Княжна Мария Кантемирова // Русская старина, 1897. – Т. 91. - № 8. – С. 225-253. – Сетевая версия – И. Ремизова 2006.

 

 

Кантемир рс 97 т91 №8

 

                             Княжна Мария Кантемирова 1).

 

                                                                                            IV.

     Княжна Мария высоко чтила память своего отца и, оставшись после его смерти старшею представительницею его потомства, признавала себя обязанною блюсти общие семейные интересы и достоинство рода Кантемиров. Мы уже видели, как деятельно хлопотала она об имущественном обезпечении семьи. Едва ли не еще более усердия проявляла она к устройству же­нитьбы своих братьев. Она твердо держалась убеждения, что на брак следует смотреть исключительно с точки зрения выгод и приличий; по ея мнению, невесты должны были принести молодым Кантемирам хорошее приданое и — что еще важнее — хорошия связи. Поэтому она в свое время благоприятствовала браку князя Константина с дочерью сильнаго в ту пору вельможи, князя Д. М. Голицына, а затем, когда последний впал в немилость, крепко досадовала на себя за вмешательство в это дело. При императрице Анне возвысились родственные государыне Салтыковы: тогда княжна вздумала приискать из этого рода невесту для брата Матвея. Но князь Матвей был человек безпутный, и как нарочно, около того времени, когда княжна наметила ему в невесты тридцатипятилетнюю сестру новгородскаго губернатора П. И. Салтыкова, Авдотью Ивановну, он произвел новое буйство, повергшее княжну Марию в полное сокрушение. Огорчение свое она

     ¹) См. январскую, мартовскую  и  июньскую  книжки „Русской  Ста­рины" за текущий год.

 

 

     226

высказала в письме к брату Антиоху от 18-го января 1733 года: «Брат водил знакомство с «Харайкой» (так княжна называла вдову какого-то чиновника Неронова) и ротмистром Дубасовым. Однажды он был у нея вместе с Сережей; подпив, они поссорились с Дубасовым из-за этой презренной женщины; наши слуги жестоко изби­ли ротмистра, какого-то подпоручика, жившаго в той же квартире, и даже его жену. Представьте себе что ожидало наших братьев по воен­ному артикулу. Однако Бог смиловался над нами, и они отделались дешево. Но я так тогда горевала, что не дай Бог кому-либо, даже врагу... Я так расхворалась, что еле могла двигаться; однако ездила к княгине Марье за Москву-реку в ужасные морозы, и не один, а три раза. Она переговорила с Семеном Андреевичем, и он — дай Бог ему здоровья — все уладил, так что никакого дела не подня­лось... Месяц спустя я заплатила поручику двести рублей, а с Дубасо­вым братья помирились. Слуг наших высекли батожьем за то, что они принимали главное участие в баталии». Нужно объяснить, кто были лица, помогшия княжне Марии выпутать братьев из грозившей им беды. Княгиня Марья — мать предполагаемой невесты Матвея Кантемира, бывшая во втором браке за князем И. С. Куракиным, а Семен Андреевич — тоже родственник невесты, граф Салтыков, тогдашний московский генерал-губернатор. Дубасов и его товарищ, поручик Спешнев, уже успели подать ему челобитье «в бою их ночным временем князь Матвеем да князь Сергием Кантемировыми»; но предупрежденный княгинею Куракиной, московский градоначальник так направил следствие, что сами буяны были вы­горожены, а виновными оказались только действовавшие по их при­казу их же крепостные люди, которые одни и подверглись наказанию. В таком виде С. А. Салтыков донес об этом происшествии импе­ратрице, которая положила резолюцию: «Понеже они в той ссоре по­мирились, того ради оное дело оставить и больше не следовать» ¹). Решение совершенно в духе того времени, когда, в подобных делах, знатный человек всегда имел возможность выйти сух из воды, а пла­тился за него только простолюдин. И умная княжна Мария, как видно, была не выше таких воззрений. Не менее характерно то, что родствен­ники невесты сами старались замять проступок жениха; тем не менее, женитьба  князя Матвея на А. И. Салтыковой,  несмотря  на все старания княжны Марии, все-таки не состоялась, и 18-го апреля 1733 года княжна писала брату Антиоху:  «Мне не удалось устроить брак Ма-

     ¹) Книга записная имянным письмам и указам императриц Анны Иоанновны и Елисаветы Петровны С. А. Салтыкову 1732—1742 годов. — Чтения в Моск. Общ. истории и древн. росс. 1878 г., кн. I, стр. 97 и 98.

 

 

     227

твея, хоть я и старалась услужить ему. Даровому коню в зубы не смотрят, а он все отговаривался тем, что приданое незначительно и невеста не молода. Я с трудом отделалась от ея родственников: вы знаете, что это за люди. Я дала себе зарок не искать более для него невесты; пусть делает, как хочет. Боюсь только, чтобы в конце концов он не женился на Харайке. Меня эта неудача очень опечалила, так как я дала слово брату невесты устроить это дело». Год спустя однако князь Матвей уже по собственному выбору женился на княжне Агр. Як. Лобановой-Ростовской, и княжна Мария была очень тому рада.

     Князь Сергей причинял сестре горе другого рода: он вовсе не хотел вступать в брак и возился с любовницами. Кроме того, се­стре приходилось платить его долги и тревожиться за него, когда он находился в походах. Он желал выслужиться и в 1735 году прикомандировался волонтером в корпус, отправленный на Рейн под командой генерала Лесси; в военныя действия он не попал, но бу­дучи в Германии, сильно нуждался в деньгах и писал сестре, что хлеб ценится у них на вес золота, а квартиры дороги как се­ребро, не говоря уже о порциях и вине. Благоразумная сестра не за­медлила ответить ему приличным наставлением: «Хлеб придает бодрости, а вино веселит душу, но без хлеба ни порции, ни вино ни­чего не стоят. Видно, и в Германии живут не все Иосифы или Танталы, но есть и подобные нам Козьмы и Дамианы». Однако, вместе с наставлением сестра послала брату и денег. Позже князь Сергей участвовал в походах Миниха против турок, между прочим был при осаде Очакова, и княжне Марии приходилось тревожиться за жизнь брата по неимению о нем известий, но в конце концов он воз­вратился с войны цел и невредим, да еще с пленною турчанкой. Пострадать этому безпокойному человеку пришлось только от пьяных ямщиков, которые избили его в Тосне на пути в Петербург в 1740 году. Впрочем, такия происшествия с братьями были, по ви­димому, не в диво княжне, и об этом последнем случае она даже не сообщала князю Антиоху.

     Неудачный брак князя Константина и не состоявшаяся попытка женить князя Матвея на Салтыковой не охладили матримониальнаго усердия княжны Марии; она только перенесла его на своего младшаго любимаго брата. Было уже упомянуто, что еще до отъезда князя Антиоха за границу она желала повенчать его с княжной В. А. Черкас­ской. На этот раз сестрины соображения о выгодах совпадали с сердечным расположением самих молодых людей. Но Антиоху при­шлось оставить Москву и Россию почти внезапно, и притом в полной неизвестности, на долго ли он уезжает. Правда, во второй половине

 

 

     228

1732 года это обстоятельство выяснилось: он был облечен в звание чрезвычайнаго посланника и полномочнаго министра при Сент-Джемсском дворе. Тем не менее, сестра не теряла надежды на скорое его возвращение в Россию и на возможность осуществить столь желан­ный для нея брак; поэтому в письмах своих к молодому дипло­мату она постоянно возвращалась к этому предмету.

     Княжне Марии тем легче было сообщать Антиоху известия о се­мействе Черкасских, что по отъезде двора из Москвы в январе 1732 года один князь Алексий Михайлович последовал за ним в Петербург, между тем как его жена и дочь остались на жительство в древней столице. Княгиня Марья Юрьевна Черкасская оправдывала перед государыней свое пребывание в Москве постоянными болезнями, а княжне Кантемировой говорила о дороговизне жизни в Петербурге, где все стараются перещеголять друг друга, иныя стремятся стать выше ея, и ей нельзя играть первую роль в обществе; этими последними словами она, очевидно, намекала на совместничество своей двою­родной сестры, вдовы господаря, княгини Анастасии Ивановны, с ко­торою была не в ладах. На самом деле причина, почему княгиня Марья Юрьевна не переселялась в след за мужем в Петербург была иная: она заключалась в нерасположении русской знати к Пе­тровскому «парадизу», который стал теперь сущим раем для всяких немцев. Это давно наболевшее чувство оставалось в полной силе во все царствование императрицы Анны. «Русские только и мечтают о житье в Москве и считают себя чужими в Петербурге», писал в одной из своих депеш 1740 года французский посол маркиз де-ла-Шетарди, незадолго перед тем прибывший в Россию ¹). «Из русских дворян нет ни одного, который не желал бы видеть Петербург на дне морском, а завоеванныя (Петром Великим) обла­сти пошедшими к чорту, лишь бы иметь возможность возвратиться в Москву, где, вблизи своих имений, они могла бы жить с большею роскошью и с меньшими издержками», замечал со своей стороны английский резидент Финч в 1741 году 2). Короче сказать, и теперь чувствовалось и втихомолку говорилось то же, что открыто выража­лось за несколько лет пред тем, при воцарении Петра II. Чувство это еще более усиливалось теперь под впечатлением тех отношений в какия стало к русской знати наполненное немцами правительство времен Анны. В феврале 1740 года французскому послу пришлось присутствовать при известной свадьбе князя М. А. Голицына в ледяном доме, и это дикое празднество побудило утонченнаго дипло-

     ¹) Сборник Имп. Русск. Истор. Общества, т. 86, стр. 573.

       2) Там же, т. 91, стр. 107 и 108.

 

 

     229

мата к размышлениям такого рода: «Эта забава вызвана не столько желанием тешиться, сколько несчастною для дворян политикою, ко­торой всегда следовал здешний двор... Посрамление князя Голицына неуместно, так как этим самым презрены службы его предков и тех его родственников, которые теперь состоят на службе. Подоб­ными действиями время от времени напоминают знатным людям этого государства, что их происхождение, достояние, звания и награды, которыми их удостоивает государь, никоим образом не охраняют их от малейшей прихоти их властителя, а он, чтобы заста­вить любить, слушаться и бояться себя, может повергать своих подданных в ничтожество, которое никогда прежде не было им известно» ¹). Тягость такого порядка вещей сознавалась даже в малоразвитом русском обществе того времени, и кто только мог, ста­рался держаться подальше от опасности: в Москве все-таки жилось полегче и посвободнее, чем на берегах Невы.

     Но пренебрежение правительства к родовитым людям вызывало не только пассивный отпор с их стороны; на многих, в особен­ности на тех, кого увлекало честолюбие или грызла жажда прибытка, систематическое унижение действовало развращающим образом. Тот же француз-наблюдатель писал: «Знатные только по имени, они — рабы в действительности и так свыклись с рабством, что не чувствуют своего положения» 2). Таковыми в особенности оказывались люди безцветные, слабохарактерные, пожалуй честные на столько, чтобы хоть внутри себя таить недовольство, но совершенно неспособные к протесту и потому впадавшие в уступчивость и угодливость перед грубою силой пришлых иноземцев. К числу таких именно людей принадлежал князь А. М. Черкасский, и его жена, конечно, должна была следовать его примеру. Чтобы покупать себе тот относительный покой, каким она пользовалась в Москве, ей приходилось угождать первой статс-даме императрицы, супруге «всесильнаго» обер-камер­гера. Вот например, что писала княгиня графине Бирон 25-го октября 1732 года: «Сиятельнейшая графиня, моя милостивая госуда­рыня! Желая ведать о благополучном здравии вашего сиятельства, приняла смелость вас, милостивая государыня, сим покорнейшим утрудить писанием. Что же закоснела несколько времени утрудить ваше сиятельство моим покорным писанием, то истинно от моей болезни. И уже всякими способы доктор меня пользует и на малое время боль в боку прерывает, но по нескольком времени опять по прежнему приходит, как бывала; хотя доктор и обещает некото-

     ¹) Сборник Импер. Русск. Истор. Обществ», т. 86, стр. 226 и 227.

     ²) Там же, стр. 337.

 

 

     230

рой способ дать, но я уже безнадежна от такой застарелой болезни. При сем вам, моей милостивой государыне, посылаю башмаки, ши­тые по гродитуру алому, другие тканы; изволь носить на здравие в знак того, чтоб мне в отлучении быть уверенной, что я всегда в вашей милости пребываю. Вашего сиятельства нижайшая и покор­ная услужница княгиня Марья Черкасская». К этому же письму при­писывала и дочь княгини: «При сем я вашему сиятельству отдаю мой нижайший поклон и принимаю смелость послать вашему сиятельству туфли тканыя серебром, и прошу принять и носить на здоровье, и не прогневаться, что такая безделица. Надеючись на вашу к себе ми­лость, нижайше прошу, милостивая государыня, не оставить меня в своей милости, в чем надежна остаюсь вашего сиятельства нижайшая услужница княжна Варвара Черкасская». Послание заключалось но­вою припиской, опять от матери: «Прошу, моя матушка, отписать, по каким цветам прикажете вышить башмаки, что я себе за великое счастие прииму, чем бы могла вам услужить». В другом письме, от 30-го октября 1732 года, княгиня Марья Юрьевна благодарила жену обер-камергера «за неизреченныя его сиятельства, вашего графа, также и за ваши, государыни моей, милости... а паче за предстательство ваше у ея императорскаго величества» ¹). Предстательство это понадобилось вот зачем: «Княгиня Марья Юрьевна просила, дабы ей позволить жить в Головинских палатах того ради, что к ним близко живет доктор, и для ея пользования ездить туда ему способ­нее». Докладывал эту просьбу императрице Анне Бирон, и сна, согласно его представлению, предписала С. А. Салтыкову 10-го февраля 1732 года: «Велите оныя палаты очистить и ей (княгине Черкасской) объявить, чтоб переехала» 2). Вообще Салтыков, котораго сын был женат на сестре княгини Марьи Юрьевны, неоднократно служил посредником в сношениях государыни с княгиней и княжной Черкасскими; через него она пересылала им поклоны, поздравления и выражения благодарности за их письма; через него же было сооб­щено княжне Варваре, что императрица жалует ей калмычку для услуг 3). Анна интересовалась даже — конечно, по своему — занятиями княжны Черкасской; однажды в 1738 году, приехала в Петербург жена управителя дворцоваго села Дединова, простая женщина; госуда­рыня спрашивала ее: «Скажи-тко, стреляют ли дамы в Москве?»

     ¹) Историческия  бумаги XVIII века — Русская  Беседа 1860 г., кн. II, отд. 2-й, стр. 187 и 188.

       2) Чтения   в   Моск.   Обществе   истории,   и  древностей Росс. 1878 т., кн. 1-я, стр. 6.

       3) Там же, стр. 62, 77, 102, 107, 109 и 110.

 

 

     231

     «Видела я, государыня», отвечала та, — «князь Алексей Михайлович учит княжну стрелять из окна, а поставлена мишень на заборе». «Попадает ли она?» «Иное, матушка, попадает, а иное кривенько» «А птиц стреляет ли?» «Видела, государыня, посадили голубя близко мишени, и застрелила в крыло, и голубь ходил на кривобок, а в другой раз уже пристрелила» 1). Из всех подобных мелочей мож­но заключать, что жена и дочь тяжеловеснаго кабинет-министра поль­зовались большим расположением императрицы; но все это внимание приобреталось и поддерживалось не иначе, как лестью и послугами со стороны Черкасских пред могущественным фаворитом обер-камергером и его женой.

     Между княжной Марией и княгиней Черкасскою истинной близости не было; княжна сознавала свое умственное превосходство над нею и иногда высказывала о ней довольно строгия суждения. В 1733 году, по возвращении из Петербурга, княжна писала брату: «В четверг княгиня Черкасская пригласила меня к себе и прислала за мною ка­рету, так как мои лошади еще в деревне... Она была очень польщена приветом, который государыня велела мне передать ей, и мне сдается, что она нарочно собрала при мне порядочное количество гостей, чтобы все слышали, что я скажу ей от имени государыни. Я угодила княгине тем, что в присутствии всех передала приветствие. Когда вышел Семен Андреевич, она и ему объявила о том же, и верно, целый месяц будет твердить об этой  монаршей милости. Говорят, что женщины тщеславны; княгиня превосходит всех в этом отношении». В 1730 — 1731 годах, когда впервые возникла мысль о браке между Антиохом Кантемиром и княжной Варварой, ея мать отнеслась к этому проекту холодно; ревнивая сестра опасалась, что то же повторится и теперь. Недовольная матерью, она напротив того питала искрен­нее расположение к дочери-«тигрице»: часто хвалила ее в письмах к брату, и между прочим, в том письме, из котораго сейчас приведен отрывок, говорила о ней: «Мой разговор с тигрицей имел характер как бы письма ея к вам. Зная, что вы любите ее как достойную девушку, я сама привязалась к ней и молю Бога, чтоб она, моя теперешняя приятельница, сделалась в будущем моею невесткой». Однако, в бытность свою в Петербурге, княжна Мария не решилась просить у самого Черкасскаго руки его дочери для брата и могла лишь убедиться в том, что у отца нет ей никакого жениха на примете. Он даже находил, что дочери еще нужно продолжать свое образование. «Дай Бог», писала сестра брату из Петербурга  20-го  марта

     ¹) Сборник 11-го отдел. Имп. Акад. Наук, т.   IX.   Историческия бумаги, собранныя К. И. Арсеньевым, стр. 135.

 

 

     232

1733 года, чтобы дочь черепахи не засиделась в девицах: время летит и не возвращается. Но немцев вам нечего бояться, так как Миних в опале... Если явится какой-нибудь иноземец, черепаха, пожалуй, спятит с ума, а пока он в здравом разсудке». Повиди­мому, у Кантемира возникало опасение, как бы дочь богача-князя не стали снова прочить за жениха в роде графа Левенвольде, например, за только что приехавшаго из-за границы сына фельдмаршала Миниха; но князь Антиох не знал, что сам Миних был в то время не в ладах с Бироном, следовательно, не мог разсчитывать на особен­ное внимание к себе со стороны государыни ¹). На это-то и намекали слова сестры.

     Не решаясь вступать в непосредственные переговоры с родите­лями тигрицы, княжна предпочитала действовать чрез посредников и желала запастись верными справками прежде, чем самой предпринять решительный шаг. Но попытки, сделанныя ею в этом смысле в Петербурге, оказались безуспешными. Между тем месяцы проходили за месяцами, а дело сватовства не двигалось вперед. В начале 1734 года князь Антиох указал сестре надежнаго, по его мнению, помощника в лице жившаго в Москве барона С. Г. Строганова; но княжне этот выбор был не совсем по душе, и 10-го июня того же года она писала брату: «До сих пор я не находила удобной минуты переговорить со Строгановым; постараюсь или его прислать к княгине за решительным» ответом, или приищу другого посредника для этого дела. Очень стре­млюсь осуществить ваши желания, и если не найду подходящего чело­века, сама объяснюсь с матерью, хотя вполне убеждена, что она с презрением назовет меня свахой; если же она позволить себе ска­зать что-нибудь обидное про вас, я не стерплю». До таких крайно­стей дело однако не дошло, ибо княжна воздержалась от прямаго объяс­нения с княгиней Черкасскою, быть может, опасаясь полного разрыва. Мало того: ея давнее предубеждение против Марьи Юрьевны стало смягчаться. Этому повороту обстоятельств содействовал врач Севаст, живший у княжны Кантемировой и лечивший у Черкасских. Известия по вопросу о сватовстве, приносимыя им из Головинскаго дворца, имели вообще ободрительный характер: из его слов княжна Мария могла выводить заключение, что со стороны матери нельзя ожидать сопротивления. Кроме того, до княжны Марии дошел слух, будто бы тигрица говорит: «Я выйду за князя Кантемира, и ни мать, ни отец не удер­жат меня от этого». Все это укрепляло сестру дипломата в уверенно-

      ¹) Об этой размолвке Миниха с Бироном, виновником которой был Левенвольде, см. записки Миниха-сына: Россия и русский двор в пер­вой половине XVIII века. С.-Пб. 1891. стр. 32-35.

 

 

     233

сти, что ея надежды и желания действительно близятся к осуществлению. 15-го июля 1734 года она написала брату следующее: «Не могу настаивать на том, чтобы вы просились в отпуск в Россию прежде, чем будете награждены достойным образом за вашу службу. Но если бы вы приехали, тигрица вышла бы за вас. «Ея мать, продолжала княжна в веселом тоне, — посылает вам поклон и велит сказать, что вы слишком спесивы, не написали ей ни строки с самаго отъезда, а сама она не станет вам писать первая, хоть вы и министр». В следующем письме, от 8-го августа, сестра опять сообщала брату утешительныя известия: «Если судить по любви, которую оказывают мне Черкасския, оне почти согласны на предложение; напишите только ма­тери несколько любезностей в отдельном письме». Но в том же письме княжны Марии заключались и другия строки, тревожнаго свой­ства: «Мать однако не будет в состоянии ничего сделать, если сам черепаха не даст своего согласия».

     Действительно, в средине 1734 года брак князя Антиоха с княж­ной Варварой мог считаться в Москве совсем налаженным. Кня­гиня Марья Юрьевна окончательно склонилась в его пользу — если не из особеннаго расположения к Кантемиру, то уступая желанию дочери и принимая в расчет, что она была на возрасте: красивой тигрице шел уже двадцать-четвертый год. Княжна Мария была того убеждения, что если бы брак дочери зависел только от матери, «тигрица давно была бы выдана за какого-нибудь льва или, лучше сказать, «золотаго осла». Но произнести последнее слово в этом деле предстояло не матери, а отцу. По сведениям, которыя имела княжна Мария, и князь Алексей Михайлович питал к ея брату несомненное расположение; сам человек довольно просвещенный, приятель Феофана Прокоповича и В. Н. Татищева, Черкасский не мог не отдавать справедливости блестящим дарованиям и обширному образованию молодаго дипломата; оценив его еще юношей, он сохранял к нему добрыя отношения в течение его заграничной службы. Но осторожный кабинет-министр был не только медлитель, — по характеру своему он был человек мнительный, и остановиться на каком-либо определенном решении всегда составляло для него мучительно-трудную задачу. Так оказывалось и в настоящем случае. Зная и без формальнаго предложения намерения князя Антиоха, Черкасский взвешивал выгоды и невыгоды предполагаемаго брачнаго союза, обдумывал, как бы не воз­будить против себя неудовольствия при дворе неосторожным решением, и — не высказывался. Это упорное молчание сфинкса стало пре­градой, преодолеть которую не могло ничто.

     В таком неопределенном положении дело протянулось еще два года. Княжна Мария пережила их в безпрерывном волнении, тем

 

 

     234

более, что рядом с неразъяснявшимся брачным вопросом с 1736 года поднялся опять процесс о Кантемировском наследстве. Княгиня и княжна Черкасския тоже оставались в тревожной неизвестности, и только сам нареченный жених ожидал ответа князя-черепахи отно­сительно спокойно. Великая сила времени уже успела сделать над ним свое безпощадное дело: продолжительное отдаление от Москвы, заботы дипломатической службы, заграничная жизнь с ея разнообраз­ными интересами, новыя знакомства и привязанности, наконец постоянная хворость Кантемира, все это охладило его прежний юношеский пыл и дало новое направление его желаниям.

     Между тем княжна Мария не переставала звать брата в Россию. В начале 1736 года она с особенною уверенностью ожидала его возвращения и уже писала ему, что выедет в Петербург к нему на встречу. Но из переписки нашего дипломата, на сколько она известна, вовсе не видно, чтоб он возбуждал в это время вопрос о своем отозвании из Лондона. Быть может, тут работало только воображение любящей сестры, но в письме от 1-го марта 1736 года она выра­жала брату удивление, почему князь Черкасский не старается о скорейшем вызове его из Англии, «тогда как это входит в его личные интересы». Весьма вероятно однако, что именно по этой причине черезчур осмотрительный сановник воздержался бы от подобных стараний. В том же письме княжна еще раз повторяла брату, что уверена в согласии княгини Черкасской на брак и даже брала ее под свою защиту: «Не думайте, чтоб она была дурная или тщеславная женщина; если она не собралась написать вам в течение полутора года, то лишь потому, что стыдится написать хотя бы две строчки». Литературная   известность Кантемира, очевидно, внушала страх нелитера­турной барыне.

     Единственное объяснение, какое можно дать возродившимся у княжны Марии надеждам на возвращение князя Антиоха в Россию в 1736 году заключается в том, что в это время шла война между Россией я Турцией, предпринятая с целью загладить неудачи Прутскаго похода Петра Великаго, и что при успешном исходе этой борьбы родина Кантемиров, Молдавия, могла отойти под покровительство России; в таком случае — надеялась княжна — ея младший брат будет назначен правителем этой области. В семье Кантемиров твердо помнили обещание, данное Петром покойному господарю, в таком смысле ¹). Не­сомненно, что князь Антиох, верный своим родовым преданиям, сочувствовал возгоревшейся войне и желал поражения угнетателям

     ¹) Satyres du prince Cantemir, traduites du russe, avec l’histoire de sa vie. Londres. MDCCL, p. LХVI и LХVII.

 

 

     235

своей родной земли. Действительно, первый крупный успех русских войск — взятие крепости Азова (20-мая 1736 года), которую Петр принужден был возвратить туркам по Прутскому договору, — вызвал патриотическое воодушевление в дипломате-стихотворце, и он написал по этому случаю «похвальную песнь», которую в исходе того же года отослал в Петербург к князю Черкасскому с просьбою представить государыне 1). Тем не менее, едва ли князь Антиох простирал свои надежды и мечты так же далеко, как его сестра. Как бы то ни было, 29-го июля 1736 года она написала ему следующие строки, по которым можно судить о ея тогдашнем возбужденном настроении: «Мы прожили только половину нашей жизни; что будет дальше, зависит от воли и милосердия Господня. Может быть, когда-нибудь мы увидим наше прежнее отечество и мирно доживем свой век, каждый как бы ему хотелось. Но мне кажется, что тот, кто стано­вится владыкою целой страны, должен принять на себя все тягости правления. Таким образом, если вам будет суждено сделаться господарем нашей родины, вы должны будете проститься с уединенною жизнью философа». От этих прозрачных намеков на злобу дня, льстивших ея честолюбию, княжна Мария ловко переходила к выводу, который касался излюбленной темы ея бесед с братом — к его женитьбе. «Не думаю», продолжала она, — «чтобы жениться значило навязать себе камень на шею: сужу по первому человеку и множеству других. Нужно только, чтобы жена была добрая, а не походила бы на Ксантиппу, жену философа Сократа, которая вместо ответа облила его с головы до ног. Мужчины дурно отзываются о женщинах, а женщины — о мужчинах. Мало ли у нас прекрасных девушек? Надобно только, чтобы по возвращении в Россию вы нашли себе подругу по сердцу, а совсем отказываться от брака — совершенно безразсудно. Тигрица больше всех годится вам в жены и — наде­юсь — подождет вас».

     Ясно, что эта филиппика была ответом на какое-то письмо князя Антиоха, излагавшее соображения, против которых сестра сочла нужным протестовать. Но такого письма не сохранилось, и мы можем только догадываться о его содержании. Надо думать, что Кантемир выражал в нем равнодушие к своим прежним брачным планам и вообще высказывал намеренье остаться холостяком, так как супружество кажется ему несовместимым с наклонностью его к созерцательной жизни. Таким «философом»

     ¹) Об этом, доселе не найденном стихотворении Кантемира упоми­нается в переписке его с Черкасским, относящейся к декабрю 1736 — январю 1737 гг. и сообщенной в Академию Наук профессором В. Н. Александренком.

 

 

     236

сестра еще не знала князя Антиоха, и действительно, он не был таков шесть лет тому назад, когда влюбленным юношей покидал Россию. Сестре было известно, что в Лондоне у  брата  появилась какая-то приятельница, но на эту связь, которой Антиох от нея не скрывал, она смотрела очень снисходительно, в полной уверенности, что она будет легко разорвана, как только Кантемир подымется в обратный путь. Но княжна не подозревала, что может измениться самый образ мыслей брата, а именно это-то и случилось в той обста­новке, в которую бросила его судьба. Кантемир не был склонен искать богатства или почестей, и даже когда вступал на дипломати­ческое поприще, меньше думал о блестящей будущности, открывав­шейся пред ним, чем о возможности продолжать за границей свое образование. Он ревностно исполнял свои посольския обязанности, а в часы досуга искал общества просвещенных людей, много читал, знакомился с произведениями искусства и — размышлял. Плодом этих размышлений у него выработалось известное миросозерцание, которое он и выразил в своей VI-й сатире — «Об истинном блаженстве». Она была написана только в начале 1738 года, но разумеется, высказанныя в ней мысли уже не были тогда для автора свежею новостью.

     Тот в сей жизни лишь блажен, кто малым доволен,

В тишине знает прожить, от суетных волен

Мыслей, что мучат других, и топчет надежну

Стезю добродетели к концу неизбежну.

Малый свой дом, на своем построенный поле,

Кое дает нужное умеренной воле,

Не скудный, не лишний корм и средню забаву,

Где б с другом с другим я мог, по моему нраву

Выбранным, в лишни часы прогнать скуки бремя,

Где б, от шуму отдален, прочее все время

Провожать меж мертвыми греки и латины,

Изследуя всех вещей действа и причины,

Учася знать образцом других, что полезно,

Что вредно в нравах, что в них гнусно иль любезно:

Желания все мои крайни составляет....

     Добродетель лучшая есть наша украса;

Тишина ума под ней, и своя мне воля

Всего драгоценнее. Кому богатств доля

Пала и славы, тех трех благ может лишиться,

Хотя бы крайней гибели и мог ущититься.

     Вот главныя мысли этого стихотворения, конечно, не особенно новыя и оригинальныя, много раз высказывавшияся другими поэтами я не поэтами, но чрезвычайно характерныя для Кантемира; под  пером этого мирнаго и нечестолюбиваго человека оне имеют всю

 

 

     237

искренности и задушевности: в своем частном быту, в интимной жизни он — как видно из разсказа его друга аббата Гуаско — дей­ствительно старался по возможности приблизиться к идеалу, начертан­ному в приведенных стихах. Понятно, что при таком стремлении он должен был задавать себе вопрос: может ли он сохранить верность своему идеалу, если разстанется с холостою жизнью, в ко­торой умел достигнуть счастия хоть до некоторой степени, и вступит в брак? И в тех исключительных обстоятельствах, в каких он находился, давно разобщенный со средой, куда вернула бы его же­нитьба, он почувствовал сомнение и стал склоняться к ответу отрица­тельному. Тот же друг-биограф сообщает, что впоследствии Кантемир сам ему признавался, как его смущала мысль вступить в родство с одним из важнейших сановников государства; по мнению князя Антиоха, брак такого рода не согласовался бы с тою тишиною жизни и ума, которая составляла для него потребность, и неизбежно вовлек бы его в государствеяныя дела, тогда как он желал вполне пре­даться развитию наук и искусства в своем отечестве ¹).

     Само собою разумеется, что княжна Мария не разделяла подобных воззрений брата и даже не была в состоянии стать на братнину точку зрения. При всем своем уме и образовании она в житейских делах все-таки руководилась исключительно так-называемыми практиче­скими соображениями. Возражения князя Антиоха против ея брачных затей она объясняла, конечно, каким-нибудь случайным, минутным его настроением, которое нельзя принимать в деловые расчеты. По­этому, и после своей филиппики она продолжала твердить брату о возможности женитьбы на княжне Черкасской. Князь Антиох большею частию отмалчивался на ея настояния или советовал ей отказаться от дальнейших попыток добиться окончательнаго ответа от Черкасских; к прежнему предмету своих горячих желаний он стал теперь почти равнодушен. Но сестра не хотела слушать увещаний брата. Весною 1738 года князь Алексей Михайлович приезжал в Москву; видевшись с ним и объясняясь по делам наследства, княжна Мария не воспользовалась однако случаем посватать брата, и только в конце того же года возобновила брачные переговоры, при чем повела их опять-таки не сама, а через какое-то третье лицо. Яснаго ответа опять не последовало. Когда узнал о том князь Антиох, у него за­родилось опасение, как бы поведение сестры относительно Черкасских не получило характера навязчивости; не известно, высказал ли он ей свое неудовольствие, или же она сама догадалась о том, только в

         1) Satyres du prince Cantemir, traduites du russe, avec l’histoire de sa vie. Londres. MDCCL, pp. LХХХ и LХХХI.

 

 

     238

начале 1739 года, в письмах своих к брату, она несколько раз принималась объяснять свое поведение. «Что касается тигрицы, я вижу, что сделала ошибку», сознавалась она в письме от 18-го января, а в следующем, от 12-го февраля, старалась оправдать себя, и притом довольно неловко: «Как Бог свят скажу вам: никакого предложения я не делала и никакого дурнаго ответа не получала. Виновата лишь тем, что, имев удобный случай и время, я не представила предложения, как и вы мне пишете. Я очень недовольна своим промахом; но я полагала тогда, что князь может сам исполнить свое намерение, (то-есть, дать свое согласие)  и без моего вмешательства. Дай Бог, чтобы он, как можно скорее, надоумился и исполнил бы ваше желание». Но очевидно, дело не слаживалось, а разстроивалосъ: ожидая, что сам медлитель пойдет на встречу ея желаниям, княжна запуталась в тонкостях своей политики и своими руками разрушила то, что так долго и усердно подготовляла. Она, видимо, старилась и утрачивала ту живость и чуткость ума, который были в ней так привлекательны в молодые годы. С этих пор — судя по сохранившейся переписке — ея участие в брачном проекте Кантемира стало только пассивным и молчаливым, и сам лишь князь Антиох, в своих письмах, вспоминал иногда о тигрице.

     Между тем изменилось служебное положение Кантемира, да и в России совершился ряд событий, оказавших влияние на его судьбу. Еще в апреле 1738 года последовало его назначение чрезвычайным посланником при Версальском дворе, и в сентябре он прибыл в Париж, но оказался вынужденным сохранять здесь инкогнито и долго не имел возможности представить свои верительныя грамоты Людо­вику XV, так как оставался не выясненным вопрос о том, в каком звании — посланника или посла — будет назначен представитель Франции к русскому двору. В Петербурге находили, что Кантемир поспешил выехать из Англии, и были недовольны его пребыванием в Париже «без оффициальнаго характера». Как видно из письма княжны Марии к брату от 4-го декабря 1738 года, слух о том дошел и до нея через княгиню Черкасскую, и нет сомнения, что этот дипломатический промах князя Антиоха, в сущности довольно ничтожный, был принят также в соображение робким медлителем, князем-черепахой, когда он обдумывал многотрудный вопрос: благо­разумно ли будет отдать дочь за Кантемира. На самом деле однако это обстоятельство не имело дурных последствий для дипломата-писа­теля, и в 1739 году он даже был возведен в звание посла.

     Еще до назначения к Версальскому двору Кантемир имел понятие о Париже, так как еще в 1736 году ездил туда лечить свои боль­ные глаза. В эту первую поездку Париж показался ему скучным

 

 

     239

и мрачным, а парижское общество — слишком пустым. Так писал он тогда и сестре, и своим лондонским приятелям. «Единственная выгода, вынесенная мною из этой поездки, заключается в том, что я разочаровался в высоком представлении, какое имел до сих пор об этом городе и его обитателях», говорил Кантемир в письме к Замбони, моденскому резиденту в Лондоне, от 18-го августа 1736 года. Не изменились впечатления князя Антиоха и два года спустя, когда он совсем переселился в столицу Фран­ции. «После шести дней путешествия и десятичасоваго плавания по морю при удивительно благоприятном ветре», писал он в сентябре 1738 года другому италианскому дипломату, жившему в Лондоне, кавалеру Озорио, — «я наконец прибыл в центр удовольствий, но не нахожу их здесь и, вероятно, долго не найду, так как разстался с друзьями» ¹). Эта фраза несколько походит на комплимент: приятныя и полезныя знакомства Кантемир вскоре сумел приобрести и в Париже; тем не менее, смысл сказаннаго оставался в сущности верным; даже после полуторагодоваго пребывания в Париже наш дипломат не мог свыкнуться с тамошнею жизнью и не находил себе полнаго удовлетворения в ея условиях; 5-го апреля 1740 года он писал сестре: «Свет так устроен, что в нем нигде не встре­тишь полнаго благополучия: то, чего мы желаем всего более, сделав­шись нашим достоянием, причиняет нам неудовольствие. Мне всегда хотелось пожить когда-нибудь в Париже; теперь я там и — не дождусь часа, когда буду в состоянии выбраться оттуда». А между тем Кантемиру очень нравилась его дипломатическая служба, и по крайней мере в то время он не имел ни желания, ни даже возмож­ности покинуть ее. «По правде сказать», признавался он сестре в другом письме (от 1-го сентября), — «жизнь посла самая приятная, ка­кую только можно вести; поэтому я не разстался бы с нею, если бы только не желал видеться с вами и с братьями, и если бы не на­ходился постоянно в денежных затруднениях, так как жалованье мое недостаточно, да и высылается оно очень туго. Впрочем, и этому можно будет помочь со временем. Я уже привык не огорчаться тем, что может быть изменено: у меня теперь своя прекрасная философия, избавляющая меня от многих забот». В этих словах ясно слышится голос автора сатиры «Об истинном блаженстве», и в ней можно прочесть такую сентенцию:

Мудрая малым прожить природа нас учит

В довольстве, коль лакомство разум наш не мучит.

     ¹) Письма Кантемира к Замбони и Озорио известны нам из сообщений, присланных в Академию Наук профессором В. Н. Александренком.

 

 

     240

     Любопытно, что в том же письме от 5-го апреля, в котором Кантемир говорит о своем желании оставить столицу Франции, он касается также стараго вопроса — о женитьбе. Упомянув о своем разочаровании от Парижа, который когда-то манил его к себе, он прибавляет: «Пожалуй, то же самое случилось бы с тигрицей, если б она стала моею женой; поэтому я не особенно досадую на препятствия, воздвигаемыя черепахой». Итак,  даже после семилетних безплодных переговоров, Кантемир еще не вполне отступался от брака с княж­ной Черкасскою, но  теперь он говорил об этом уже без всякаго увлечения. Со своей стороны сестра писала брату, что, по ея мнению, нерешительность князя-черепахи более всего вредит ему самому, и князь Антиох соглашался с таким заключением: «Время старит тигрицу, а черепаху глубже погружает в разстройство и долги». Кантемиры почему-то полагали, что выдача дочери замуж может поправить финансовое положение Черкасских, которое действительно было не блестящим, несмотря на их огромное богатство. Несколько месяцев спустя князь Антиох счел нужным еще раз возвратиться к брачному вопросу в своей переписке; повидимому, он был на это вызван упреком сестры, которая напомнила ему прежния его разсуждения о приятностях одинокой созерцательной жизни. «Что касается жены», писал Кантемир, 7-го ноября, — «я не думаю, чтобы брак не согласовался с философией, напротив того полагаю, что философ должен быть женатым, дабы плотския похоти не смущали его, — и потому я предпочел бы не быть одиноким. Но как это не легко осуществить, то пусть так и будет. Нет человеческаго желания, которое нельзя было бы побороть, коль скоро того требует разум». В частности, о княжне Черкасской и особенно об ея матери Кантемир отзывался на этот раз со строгостью, какой не замечалось у него прежде: «О тигрице больше не думаю; мне до-нельзя надоели постоянные праздные толки о ней, особенно когда вижу, что ея мать ждет кого-нибудь из сынов Юпитера, чтобы выбрать себе зятя, достойнаго ея непомернаго тщеславия. Жалею только бедную девушку, что она так печально проводит свои лучшие годы. Молодость, как вы говорите, не возвращается, а ея молодость почти миновала. Пройдет еще несколько лет, и она станет старою девой, которая всегда найдет себе мужа, но он пожелает жениться не на ней, а на ея богат­стве. Это впрочем не наше дело; мне досадно, что вы, прогадав удобное время, находитесь теперь в затруднительном положении». На безплодныя старания сестры князь Антиох стал наконец смотреть не без иронии.

     17-го октября 1740 года скончалась в Петербурге императрица Анна. Последовавшее затем регентство герцога Курляндскаго дало Кантемиру случай доказать свою политическую проницательность и в то же время

 

 

     241

окончательно уронило в его глазах авторитет князя Черкасскаго, котораго он привык уважать с молодых лет. Кантемир всегда пользовался вниманием Бирона, но не имел случая узнать его близко; живя с 1732 года за границей, он не был личным, непосредственным свидетелем того порядка вещей, который водворился в России в период Биронова могущества и заклеймлен в народной памяти его именем. Княжна Мария, в понятной осторожности, воздерживалась сообщать брату печальныя подробности о русских делах; других надежных корреспондентов у него не было, и все известия из России, особенно о ея внутреннем положении, доходили до него только случайным путем молвы или через иностранныя газеты и кое-какие пам­флеты в роде «Lettrеs Моsсоvitеs» графа Локателли, против которых впрочем Кантемир должен был напечатать возражение ¹). Тем не менее, он хорошо понимал, что за время была бироновщина, и когда в Париже получено было известие о предсмертном манифесте императрицы Анны, которым герцог Курляндский назначался регентом Российской империи, Кантемир сообразил, что его управление не будет долго терпимо. Поэтому свое поздравительное письмо Бирону князь Антиох послал не прямо в его руки, а в пакете на имя одного из своих петербургских друзей, с просьбой представить приветствие по назначению, если регентство еще существует, — в противном же слу­чае предать письмо огню. Расчет Кантемира оказался верным: когда его поздравление достигло Петербурга, Бирон был уже арестован ²), и 10-го ноября 1740 года новый манифест от имени императора-младенца возвестил, что правительницей государства назначена мать Иоанна Антоновича, Анна Леопольдовна, принявшая титул великой княгини.

     Кантемир долго не знал подробностей о всех этих событиях. После уведомления о кончине императрицы и о назначении регентства он получил только известие о новом перевороте, о возведении Миниха в должность перваго министра, а Черкасскаго — в звание великаго канцлера, и о наградах важнейшим лицам, вошедшим в состав новаго правительства. Княжна Мария также послала брату список этих новых назначений, но он ей отвечал 15-го января 1741 года: «При­сланный вами список лиц, получивших высшия должности, я уже

        ¹) См. статью проф. В. Н. Александренка: „Переписка барона М. А. Корфа с князем М. А. Оболенским по поводу „Московских писем" в Журнале Министерства Народнаго Просвещения 1892 г., № 2.

       2) Satyres du prince Cantemir, traduites du russe, avec l’histoire de sa vie, рp. LХIХ et LХХ.

 

 

      242

имел несколько времени тому назад, но из него не могу понять, кто будет занимать вторыя места возле первых. Догадываюсь, что принц Бевернский, графы Миних и Остерман и князь Черкасский будут самыми влиятельными, но мне хотелось бы также знать, кто будет около них». Князь Черкасский также писал Кантемиру вскоре после низвержения Бирона, но извещал только о немедленном препровождении не досланных ему денег, да просил о заказе в Париже каких-то лент, конечно, для жены или дочери; в другом письме Черкасский давал Кантемиру обещание похлопотать о вызове его в Россию. Однако, эти письма подействовали на нашего дипломата ободрительно; обрадованный поданною ему надеждой покинуть Париж и возвратиться, хоть на время, в отечество, он высказал сестре (в письме от 15-го января) предположение, что «черепаха теперь скорее согласится уступить тигрицу, да и матушка сама будет меньше противиться. Я и ея не оставляю без внимания», прибавлял он, — «и постоянно пишу ей, хотя ответов не получаю». По первым сведениям о перевороте 9-го —10-го  ноября князь Антиох, повидимому, заключал, что князь Алексей Михайлович принял деятельное участие в низвержении регента; новое повышение Черкасскаго давало повод к такой догадке. Но вскоре Кантемир узнал совсем иное: не немцы, а русские члены кабинета помогли Бирону возвыситься; Черкасский с А. П. Бестужевым-Рюминым первые гласно высказали желание видеть его на регентстве в случае кон­чины императрицы Анны. Известие о таком недостойном поступке привело Кантемира в негодование. «Не могу понять», писал он сестре 12-го марта, — «как это черепаха пустился летать вместе с Икаром. Такому благоразумному человеку не следовало бы забывать свой долг, пред царствующим домом». С Икаром, который, по античному преданию, вздумал подняться к солнцу на восковых крыльях, а оно их растопило, — Кантемир сравнивал Бестужева потому, что последний, как фаворит Бирона, тотчас по его падении поплатился за при­верженность к нему, был отставлен из кабинет-министров и под­вергся аресту и ссылке; но от «благоразумнаго человека» Кантемир, очевидно, не ожидал такого унижения пред немецким проходимцем. Обращаясь затем к своим личным связям с Черкасским, князь Антиох в том же письме замечал: «Если черепаха спятил с ума, то благодарю Бога, что Он охранил меня от его семейства; придется жалеть о нем, как об утраченном благоприятеле, так как я — враг всем, кто не служит нашему государю верой и правдой. Третьяго дня я получил от черепахи письмо, из чего заключаю, что он еще не попал в ловушку. Никогда в жизни не писал он мне столько писем, как в нынешнее время; несмотря на то, я отвечаю ему ко­ротко, ибо сказанное слово — серебро, а не сказанное — золото».  Теперь,

 

 

     243

Кантемиру стало ясно, что князь-черепаха способен заботиться только о своей выгоде, а затем готов плыть по течению, и честный дипломат потерял всякое доверие к канцлеру, котораго не мог уважать.

     Князю Антиоху трудно было ладить с двуличневою политикой Версальскаго двора, и это являлось одною из причин, почему он желал своего отозвания из Парижа; но еще более хотел он возвратиться в Россию ради устройства своих домашних хозяйственных дел: Кантемирам-кадетам грозил новый процесс.

     Всегда внимательная к материальному благосостоянию своей семьи, княжна Мария в конце 1740 года уведомила князя Антиоха, что их брат Константин, обладатель Кантемировскаго маиората, задумал про­дать все имения, входившия в его состав; князь Константин был бездетен, и в случае его смерти братья и сестра имели право ему наследовать, между тем как капитал, полученный от продажи маиората, обладатель последняго мог завещать своей жене, той самой «Медее», которую так недолюбливала княжна Мария. В интересах Кавтемиров-кадетов было остановить эту продажу, но привести это в исполнение было возможно только силою высшей власти. Чтобы напра­вить дело на такой путь, княжна Мария намеревалась съездить в начале 1741 года в Петербург. Князь Антиох находил эту поездку не безполезною, но, судя по прежним примерам, не слишком верил в успех ходатайств сестры и предпочитал взять их на себя. Он начал с того, что написал ряд просительных пасем к петербургским сановникам, а затем сам надеялся получить разрешение на приезд в Петербург, в чем — как мы уже видели — обещал ему поддержку Черкасский. Но поездка княжны Марии не состоялась: ей как-то трудно было двинуться из Москвы; на письма же свои князь Антиох не получал ответов. Черкасский также, по своему обыкновению, не исполнил обещания. В Петербурге признавали присутствие русскаго посла в Париже необходимым в виду дипломатических усложнений вместо дозволения приехать в Россию, Кантемира постарались удовлетворить наградой: ему был пожалован чин тайнаго советника и дано двадцать тысяч рублей в уплату долгов, в которые он вошел на устройство в Париже празднества по случаю объявления Анны Леопольдовны правительницей. Впрочем, несколько времени спустя, князь Константин сам отказался от предположенной им продажи имений, и самое дело о Кантемировском маиорате приняло несколько иной оборот. Неустойчивость тогдашняго правительства и частыя перемены в его личном составе должны были оказывать несомненное влияние на ход подобных дел.

     Едва минул год со дня низвержения Бирона, как в Петербурге совершился новый переворот, возведший на русский престол дочь

 

 

     244

Петра Великаго (25-го ноября 1741 года). С воцарением Елисаветы Петровны долго накипавшее негодование русских против господства иноземцев нашло себе наконец удовлетворение: немного разбирали, кто виноват, кто прав, за кем, рядом с преступлениями, есть и действительныя заслуги; в чаду победы радовались только, что немцы, занимавшие важнейшия должности в государстве, подвергнуты теперь безпощадному суду и суровому наказанию; мало сожалели и о тех, впрочем очень немногих русских, которые пострадали вместе с инозем­цами за свою приверженность к павшему правительству. Иностранными дипломатам, свидетелям глухого недовольства русских против бироновщины, казалось, что когда оно наконец прорвется, то совсем оттолкнет Россию от западной Европы и снова погрузит ее в старую московскую косность. Этого не случилось: правительство Елисаветы Петровны заявляло, что желает возстановить истинное Петровское предание и намерено соблюдать выгоды и достоинство России в сфере внешней политики, а во внутреннем управлении давать ход русским людям без предпочтения иноземцев, но и пользуясь последними в случае надобности. Общество охотно приняло такую программу, и его сочувствием обезпечилась прочность и устойчивость правительства.

     Для семьи Кантемиров новая перемена представляла свои выгоды и невыгоды. Дети одного из даровитейших сотрудников великаго государя могли разсчитывать на расположение его дочери. Княжна Мария была известна Елисавете Петровне с давних пор и даже в тяжелое для цесаревны Аннинское царствование пользовалась ея вниманием; но князь Антиох находился по своей службе в слишком близкой связи с сановниками того времени,   попавшими теперь в опалу или под суд; это обстоятельство могло оказать неблагоприятное влияние на положение самаго виднаго из представителей семьи покойнаго господаря. Новое правительство, естественно, должно было вызвать к деятельности новых людей, но по обстоятельствам в могло пренебречь и кое-кем из прежних государственных деятелей: давно привыкший ко всяким переменам и равнодушно их переносивший старик Черкасский сохранил за собою важное, но в его руках невлиятельное звание великаго канцлера; рядом с ним возвысились теперь его свояк князь Н. Ю. Трубецкой, занимавший должность генерал-прокурора, и А. П. Бестужев-Рюмин, возвра­щенный из ссылки и назначенный вице-канцлером. Но на содействие князя-черепахи Кантемир, наученный многими опытами, не хотел более опираться,  а на благорасположение хитраго Бестужева не имел основания разсчитывать; что же касается Трубецкаго, то в молодости князь Антиох считал его своим другом, переписывался с ним из-за границы, посвящал ему стихи и верил в его «ти-

 

 

     245

хие, честные нравы и чистую совесть» ¹); но придворная жизнь давно обратила этого умнаго и образованнаго честолюбца в холоднаго эгоиста, и Кантемир, хотя не знал о такой перемене, начинал думать, что забыт своим старым приятелем. Таким образом, благоразумие указывало нашему дипломату на необходимость пробрести новыя связи в Петербурге и, главное, найти себе благорасположенных людей среди новаго двора. «С нетерпением», писал князь Антиох сестре 4-го января 1742 года, — «жду от вас сведений о новом составе нашего двора и министерства, чтобы знать, как себя держать и к кому обра­щаться, в особенности для устройства нашего общаго дела. Я по преж­нему думаю, что вы поступили бы весьма хорошо, если бы съездили в Петербург, так как вы знаете расположение к вам ея императорскаго величества, которым можно бы воспользоваться. Но, судя по слухам, ея величество собирается прибыть в Москву для коронования. В таком случае, ваша поездка была бы излишнею». Действительно, в Москве трудно было знать подробности новых придворных отношений. Княжна Мария это хорошо понимала и сама находила, что ей следует представиться новой государыне. Но не успела она собраться в путь, как стало известно, что в конце зимы двор переедет из Петербурга в Москву. Княжна решилась ожидать его прибытия. В течение февраля месяца совершилось это переселение, а 28-го числа и сама государыня торжественно вступила в древнюю столицу.

     С приездом петербуржцев княжне Марии открылась возможность собрать те сведения, которых требовал от нея брат. Всего легче могла она это сделать при помощи своих родственников Трубецких, которые стояли тогда к государыне очень близко. Еще при правитель­нице Анне лучшим другом цесаревны Елисаветы считалась вдова князя Димитрия Кантемира Анастасия Ивановна, вышедшая потом за принца Гессен-Гомбургскаго; на ея отца, князя И. Ю. Трубецкаго, и на других ея родных, как на самых надежных своих сторонников, указывала цесаревна маркизу Шетарди за долго до переворота 25-го ноября. В самых событиях этой достопамятной ночи Трубецкие не принимали прямаго участия, но как только переворот совершился, на них возлагаются самыя доверенныя поручения государыни и сыпятся награды: побочный сын Ивана Юрьевича, И. И. Бецкий, слу­жит посредником в сношениях воцарившейся Елисаветы с французским послом, и затем ведет протоколы следственной комиссии над Остерманом, Минихом и др.; князь Никита Юрьевич, племянник князя Ивана, постоянно призывается государыней на

     ¹) Сочинения Кантемира, т. I стр. 321. Заметим кстати, что и Трубец­кой в молодости „не худые стихи составлял", как свидетельствует Кан­темир в примечаниях к своей VII-й сатире (там же стр. 160).

 

 

     246

совет, а его, Никиты, сыну князю Петру поручается известить иностранных дипломатов, пребывающих в Петербурге, о последовавшей перемене правительства; самой принцессе Анастасии пожалован орден св. Екатерины, ея мужу принцу Людвигу-Вильгельму и старшим из Трубецких даны новыя должности, звания и почетныя награды 1). В близких отношениях к Трубецким находился один из главных участников переворота 25-го ноября, доверенный лейб-медик Елисаветы И.-Г. Лесток. К этому-то любезному и влиятельному при дворе человеку княжна Мария и обратилась за покровительством и в то же время указала на него князю Антиоху, который не замедлил вступить с ним в переписку 2). «Лестока я называю графом», писал князь сестре 1-го октября 1742 года, — «потому что газеты дали ему этот титул; на будущее время беру его назад. Прошу вас побла­годарить его за настоящия и обещанныя хлопоты».

     Княжна Мария искала покровителей для успешнаго проведения своих просьб. Они касались, разумеется, имущественных дел. Выше было упомянуто о намерении Константина Кантемира продать свой маиорат и о желании Кантемиров-кадетов остановить эту про­дажу. К этому делу и относилась первая просьба княжны; отказ самого князя Константина от продажи сделал ее излишнею. Но княжна не успокоилась; изобретательность ея в ходатайствах была, неистощима; в виду коронации Елисаветы ей вздумалось снова возбудить вопрос, все еще остававшийся не вполне решенным, о додаче Кантемирам-кадетам крестьянских дворов, пожалованных им императрицей Анной; по этому делу княжна подала чело­битную, которая впрочем залежалась у кабинет-секретаря И. А. Чер­касова и, как следовало ожидать, не получила движения. Кроме Лестока, княжна Мария нашла доступ к другому близкому к императрице человеку, вновь пожалованному камергеру Михаилу Иларионовичу Воронцову, о чем также уведомила брата. Князь Антиох уже имел случай сноситься с ним официально по своим посольским обязанностями, посредничество сестры упростило характер этих сношений, а мягкая натура Воронцова еще более тому способствовала; с половины 1742 года между ним и Кантемиром установилась деятельная переписка, которою дипломат искусно поль­зовался, чтобы излагать своему влиятельному корреспонденту разныя свои нужды и затруднения. Князю Антиоху хотелось выяснить, может

     ¹) Сборник Имп. Рус. Истор. Общества, т. 90-й, стр. 348, 633-637, 648-657, 669 и 677.

       2) Письма Кантемира к Лестоку известны нам из сообщений профес­сора В. Н. Александренка в Академию Наук.

 

 

     247

ли он разсчитывать остаться в Париже, или будет отозван, может ли надеяться на получение ордена св. Андрея, подобно маркизу Шетарди, может ли получить дозволение съездить на минеральныя воды и т. п. Воронцов по возможности удовлетворял просьбы посла, только не мог доставить ему ордена. Со своей стороны и Кантемир исполнял кое-какия поручения Воронцова в Париже ¹).

     Торжество коронования  императрицы  Елисаветы  происходило 25-го апреля 1742 года, а празднества по этому случаю продолжались до 7-го июня. В качестве фрейлины княжна Мария  должна была присутствовать на многих из них, особенно на приеме 26-го апреля, когда принадлежавшия ко двору особы женскаго пола приносили поздравления государыне, возседавшей на троне в аудиенц-зале потешнаго двора. Кроме того, еще до  коронационных торжеств княжна Мария имела случай представиться государыне, при чем подала свою неуместную челобитную о додаче крестьянских дворов. В интимном женском кругу императрицы княжна также позаботи­лась приобрести кое-какия знакомства, которыя находила полезными; в особенности чувствовала она себя обязанною перед М. Андр. Румянцовою, женою известнаго генерала и матерью Задунайскаго героя, и перед доверенною камерюнгферой императрицы, италианкой Иоанной ²). О знакомстве с ними княжна тоже сочла нужным написать брату; князь Антиох понял намек  и догадался,  что этих лиц нужно отблагодарить подарками: камерюнгфере он прислал золотую  таба­керку, а другую такую же табакерку, только «еще красивее», пред­назначил Румянцовой, вместе с парижскими духами, о присылке которых просила эта дама. Наконец, в числе лиц, о знакомстве с которыми княжна Мария сообщала брату, нужно упомянуть еще генерал-маиора Ф. С.  Вишневскаго; он был близкий человек к фавориту Елисаветы А. Г. Разумовскому, котораго когда-то и пристроил ко двору цесаревны 3). Этот Вишневский передал княжне Марии какой-то лестный отзыв о Кантемире, сделанный в его  присутствии государыней. По  этому поводу князь Антиох писал сестре (4-го ноября 1742 года):  «Весьма  благодарен, что вы пишете  мне о  разговоре, переданном вам г. Вишневским так как все мои желания состоят в том, чтобы заслужить благоволение всемилостивейшей государыни. Сведения, подобныя этому,

     ¹) Письма Кантемира к М. И. Воронцову напечатаны в I-м томе „Архива князя Воронцова".

     ²) Об этой Иоанне см. Неblig, Russische Günstlige, стр. 213 и 249.

        3) О Вишневском см. в труде А А. Васильчикова: „Семейство Разумовских", т. I, стр. 3 и 4.

 

 

     248

прошу вас сообщать мне поточнее; я буду вам очень за них обязан и прошу вас не переставать писать мне о них. Поклонитесь от меня г. Вишневскому, которому я чрезвычайно благодарен». Очевидно, князь Антиох не всегда бывал доволен характером известий, который сообщала ему сестра, и едва ли не подозревал, что она придает им свое личное освещение. Догадка эта подтвер­ждается письмом Константина Кантемира к Антиоху (от 3-го мая 1743 года); он тоже писал брату о петербургских придворных отношениях и дал о них гораздо более ясное понятие, чем княжна Мария, в следующих словах: «Не знаю, что написать вам о прид­ворных лицах, кто из них пользуется большим влиянием, так как их счастие, по видимому, переменчиво. Теперь первенствует Алексей Григорьевич Разумовский, за ним следует Воронцов: оба они — самыя влиятельныя лица. На их стороне, как кажется, нахо­дятся князь Никита Юрьевич Трубецкой, который, надо полагать, обделывает делишки чрез посредство сената. Лесток, видимо, немного стушевался, равно как и Шувалов... Вишневский никакой роли не играет, а лишь старается кого-нибудь провести и получить за то подарок».

     Среди новых лиц, которыя получили значение при дворе, князь Черкасский оставался какою-то бледною тенью прошлаго; и в преж­нее время он не умел приобрести авторитета, а теперь находили, что он утратил и то слабое значение, каким пользовался прежде. Разстался с ним и князь Антиох, но надобно сказать к чести последняго — разстался по своим личным причинам, а не потому, что Черкасский потерял всякое значение. Даже напоминания о тигрице, которыя изредка позволяла себе сестра, уже не производили впечатления на прежняго поклонника красавицы. «Черепаха всегда останется черепахой», писал князь Антиох 1-го октября 1742 года, — «и я ничего от него не ожидаю; тигрицу уступаю кому угодно; по правде сказать, мне теперь все равно». То же самое повторял он и в следующем письме, от 4-го ноября того же года: «Если мое возвращение нужно только для того, чтобы гоняться за тигрицей, то уверяю вас — это будет напрасным: я уже совершенно не в состоянии жениться... Было бы хорошо сообщить о том черепахе, а то я буду сочтен за врага, если он когда-нибудь вспомнит снова обо мне; вот почему я и встретиться с ним желал бы не раньше, как через год. Говоря проще, я разсчитываю провести жизнь одиноким, чтобы не сделаться хвостом какой-нибудь кометы, и прожить свой век мирно, вдали от бурь и зависти». Прочитав эти строки, княжна Мария наконец поняла, что решение брата — совершенно безповоротное, и что на всех блестящих проектах, так долго ее занимав-

 

 

     249

ших и волновавших, остается только поставить красть; на обороте братнина письма она собственноручно отметила: «пишет, что отка­зывается от тигрицы, и велит сообщить о том черепахе». Но содержание письма уже не могло быть передано старому медлителю: князь Черкасский скончался в Москве в тот самый день, когда князь Антиох писал в Париже вышеприведенныя строки. Шесть месяцев спустя, в апреле 1743 года, княжна Варвара Алексеевна была обвенчана с камергером графом Петром Борисовичем Шереметевым.

     Кантемир чувствовал себя не в состоянии жениться, потому что его здоровье было совершенно разстроено. Крепостью его он никогда не отличался, а с 1740 года он стал хворать почти безпрерывно; неоднократно предпринимал он поездки в Ахен, в Пломбиер, но минеральныя воды не помогали ему, и вообще болезни его не поддавались никакому лечению. Слабость его постоянно увели­чивалась, и он жаловался, что у него не хватает сил даже на переезд из Парижа в Версаль. Путешествие в Россию казалось ему неодолимою трудностью, а между тем ему все-таки хотелось возвратиться в отечество, но не с тем, чтобы продолжать службу и «стремиться выше, ближе к солнцу, где восковыя крылья таят, и откуда легко полететь вниз головою на дно морское», а един­ственно для того, чтоб устроить, наконец, свои хозяйственныя дела и провести остаток жизни в покое.

     Хозяйственныя дела семейства Кантемиров действительно нужда­лись в упорядочении. Детям покойнаго господаря словно на роду было написано вести безконечныя тяжбы, которыя возникали у них безпрерывно одна за другою. Княжна Мария полагала, что она только отстаивала законныя права семьи, когда, по своей деятельной натуре, давала ход всем подобным делам, а между тем, руководимая какими-то приказными искусниками, она все более и более втягивалась в при­казную волокиту и наконец, под старость, совсем наполнила этим занятием праздность своего существования. Так как в 1742 году, после празднеств коронования, двор зажился в Москве, то князь Антиох советовал сестре воспользоваться этим обстоятельством для личнаго ходатайства по накопившимся в ея руках делам. Но княжна не успела или не сумела сделать это до самаго декабря, когда Двор выехал в Петербург. Поэтому весной 1743 года ей самой пришлось отправиться туда же, тем более, что к числу Кантемировских тяжеб прибавились в это время еще две новыя. На крестьянках дворах, пожалованных Кантемирам-кадетам, числилась знаительная недоимка, накопившаяся еще до этого пожалования, да притом со многих дворов население сбежало; поэтому в марте 1743 года

 

 

     250

Кантемиры-кадеты подали в сенат прошение о сложении недоимки. Полнаго удовлетворения они не получили; но все же уплата денег была отсрочена впредь до издания генеральнаго указа, который признан был необходимым в виду поступления в сенат многих прошений, подобных Кантемировскому.

     Это был едва ли не  единственный результат хлопот княжны Марии в бытность ея в Петербурге в 1743 году. Пред наступлением осени она вернулась в Москву, в самый разгар другой тяжбы, в которую она теперь и погрузилась. Тяжба эта  касалась роковаго вопроса о Кантемировском маиорате. Отказавшись от намерения про­дать его, князь Константин вздумал ходатайствовать о выдаче ему подтвердительной грамоты на обладание отцовским наследством. Князь Антиох писал сестре, что, по его мнению, «ради домашняго мира и душевнаго спокойствия» и наконец «во избежание лишняго скандала» не следовало бы мешать брату в его неуместном ходатайстве; но княжна Мария, а за нею и князья Сергей с Матвеем были иного мнения и находили, что действия князя Константина нельзя оставлять без протеста с их стороны. Уступая их  желанию, князь Антиох должен был подать прошение на высочайшее имя, с заявлением своих прав на маиорат, сам же намеревался, вступив во владение отцовским наследством, разделить его между всеми своими братьями и сестрой. Прошение князя Антиоха было подано императрице через М. И. Воронцова; государыня предложила разделить имение покойнаго господаря на две равныя части и одну из них оставить за Константином Кантемиром, а другую предоставить братьям-кадетам и сестре. Князь Антиох готов был согласиться на такое окончание тяжбы, но княжна Мария, посоветовавшись «с искуснейшими в делах приказных», нашла нужным возразить против даннаго совета. Как ни казалось дипломату неудобным это противоречие, он, чтобы не обидеть сестры, вынужден был изменить свое решение и, скрепя сердце, снова писал о том Воронцову. В этих переговорах прошла вся вторая половина 1743 года. Между тем болезнь, давно мучившая Кантемира, развилась до такой степени, что он увидел невозможность продолжать свою дипломатическую службу; он уже просил сестру подготовить ему помещение в Москве и присмотреть для покупки под­московную, но прежде, чем вернуться в Россию, он намеревался укрепить свои силы, проведя несколько месяцев в теплом италианском климате.

     Очевидно, надежда поправить свое здоровье еще не покидала Кантемира; размеры своей болезни он заботливо скрывал от сестры, и она еще не подозревала ничего об его слабости, когда в начале января 1744  года  писала  ему, что намеревается продать свои земли брату

 

 

    251

Сергею, а себе оставит лишь небольшой клочек, чтобы построить тут монастырь и постричься в нем. Раздосадованный этим известием, больной отвечал сестре письмом на русском языке, в котором сперва делал распоряжения на случай своего прибытия из Италии в Москву, а затем говорил: «О том вас прилежно прошу, чтоб мне никогда не упоминать о монастыре и пострижении вашем; я чернецов весьма гнушаюсь и никогда не стерплю, чтоб вы вступили в такой гнус­ной чин, или буде то противно моей воли учините, то я в век уже больше вас не увижу. Я желаю, чтоб по приезде моем в отечестве, вы прожили всю жизнь со мною и в доме моем были хозяйкою, чтоб сбирали и потчивали гостей, одним словом — чтоб были мне увеселением и спомощницей». Сестра поспешала успокоить брата. «Когда вы вернетесь в Москву», отвечала она на братнин выговор, — «я готова хозяйничать в вашем доме и принимать ваших гостей, но от своего намерения все-таки не отказываюсь». Эти строки были уже последними, которыя больному суждено было получить от сестры — в начале фе­враля 1744 года; в конце того же месяца он отправил ей коро­тенькое письмо, с уведомлением, что ему становится лучше с улучшением погоды в Париже; но тут же стояли и другия зловещия строки: «Это еще более убеждает меня, что только теплый климат может меня вылечить, и я более, чем когда-либо, вижу необходи­мость ехать в Италию». Только из этих строк княжна Мария дога­далась об опасности, в которой находился брат. Пользуясь пребыванием двора в Москве, она поспешила во дворец, чтоб узнать: состоялось ли увольнение брата в Италию, и уведомила, что сама туда приедет за ним ухаживать. «Если я долее останусь в неизвестности относительно вас», писала она Антиоху 12-го апреля, — «то непременно заболею и умру прежде времени: я и без того разстроила себе здоровье от постоянных тревог и волнений... Не странно ли, что я не боюсь такого дальняго пути, тогда как меня пугает поездка в Петербург? Да, но поездка в Петербурге, связана для меня с разными неприятностями, а собираясь в Италию, я готова пренебречь всякими неудобствами в надежде на свидание с дорогим братом». Надежда оказалась однако напрасною: когда княжна Мария писала вышеприведенныя строки, князя Антиоха уже не было в живых: он скончался в Париже еще 31-го марта; вскрытие его тела показало, что причиной его смерти была водянка в груди. До княжны Марии известие о кончине любимаго брата дошло не ранее, как в исходе апреля 1744 года.

     Смерть князя Антиоха была жестоким ударом для сестры. Как ни изменился с годами ея характер, сделавшись  более тяжелым, властным,  но любовь ея к брату осталась все такою же пла-

 

 

     252

менною, как в раннюю пору ея жизни, в то время, когда ей пришлось заменить ему преждевременно скончавшуюся мать и впервые окру­жить его юность своими попечениями. Еще с тех пор умная сестра стала гордиться блестящими дарованиями своего любимца, а впоследствии с такою же ревнивою гордостью продолжала смотреть на его общественные успехи. Когда брат стал взрослым, сестра нашла в нем себе друга, и бритом единственнаго, так как ни свойства ея характера, ни еще более обстоятельства ея жизни не располагали ея к короткости с чужими людьми, а в остальных своих братьях она слишком хорошо знала недостатки их натуры и видела очень мало достоинств. Не выйдя замуж, она не узнала и семейнаго счастья; таким образом даже в свои зрелые годы княжна Мария только на одном Антиохе могла сосредоточить свои привязанности, и только ему одному могла поверять свои радости и свое горе. Если к сказанному прибавить, что со смертью князя Антиоха княжна Мария лишилась единственнаго человека, который умел питать ея умственные интересы, то следует признать, что с этою утратой она теряла почти все, что еще скрашивало ея одинокую жизнь. Княжна Мария пережила брата на тринадцать лет, но от этого периода ея существования осталось так мало памятников и живых следов, что явным образом со смертью любимаго брата оскудело самое содержание ея жизни.

     В первое время по кончине Антиоха Кантемира княжна Мария погружена в заботы о перевезении его тела в Россию и об исполнении завещания, которое он написал недели за три до своей смерти. Перевезти тело князя Антиоха оказалось делом дорогим и сложным. Братья пытались уклониться  от расходов и хлопот по этому предмету, но княжна Мария выразила готовность принять все траты на себя. Впоследствии однако некоторую часть расходов приняли на себя и князья Матвей и Сергей. Тело князя Антиоха было доставлено в Петербург морем только в сентябре 1745 года, и затем, перевезенное в Москву, было  предано земле в нижней церкви Никольскаго Греческаго монастыря, рядом с могилой отца. По воле покойнаго, погребение было совершено ночью, без всяких церемоний. Княжна поже­лала почтить память любимаго брата добрым делом: зная, что в Париже находилась в нужде одна молодая особа, с которою князь Антиох находился в близких отношениях, княжна послала ей от себя денежное вспомоществование.

     Приведение в исполнение завещания князя Антиоха обошлось не без значительных затруднений. Назначенные наследниками князья Матвей, Сергей и княжна Мария вступали друг с другом в споры, которые приходилось  разрушать тяжебным порядком. Сестре, по воле  завещателя, предстояло получить принадлежавшие ему сере-

 

 

    253

бряные сервизы, оцененные в 9000 руб. По привозе этих вещей в Петербурге оне были сданы на хранение князя Константина Канте­мира, который не соглашался отдавать их сестре. Князь Константин умер в январе 1747 года, но и после того, в течение нескольких лет, она не могла вступить в обладание своим наследством. Между тем в московском доме княжны Марии произошел пожар, почти вплоть истребивший его. У нея не было средств выстроиться вновь; поэтому она обратилась к М. И. Воронцову с просьбой содейство­вать выдаче ей сервизов, которые она намеревалась продать, а деньги употребить на постройку. Удовлетворение этой просьбы последовало не ранее 1752 года. Таким образом, при всем уменьи княжны Марии жить разсчетливо и хозяйственно, денежный затруднения преследовали ее до поздних лет ея жизни и вызывали ее на новыя тяжбы. По всему вероятию, это и было причиною, почему она не исполнила обета, даннаго ею еще в молодости, принять монашество.

     С 1743 года княжна уже не ездила в Петербург; во уважение к ея болезненности фрейлинское звание было с нея сложено; княжна постоянно жила в Москве и только летние месяцы проводила в своей подмосковной Марьине.

     В августе 1757 года княжна Мария решила составить завещание. Первым его пунктом было выставлено желание, чтобы в Марьине был построен женский монастырь; этим распоряжением княжна как бы желала исправить то, что не исполнила даннаго ею обета; точно определен был штат монастыря и назначены средства на его сооружение и содержание. Если же на основание монастыря не последо­вало бы разрешения, то часть определенной на него суммы назначалась на раздачу бедным, а остальныя деньги, равно как все движимое и недвижимое имущество предоставлялись братьям и другим родственникам. Похоронить свое тело княжна завещала в том же Марьине, и с тою же простотой, как погребено было тело князя Антиоха. Княжна уже хворала в то время, когда писала эти строки, а месяц спустя после того, 9-го сентября 1757 года, ея не стало, и не­медленно затем началось нарушение ея предсмертных распоряжений: тело ея было предано земле не в ея любимом Марьине, а в том же Никольском Греческом монастыре, который служил уже усыпаль­ницей для ея отца и матери, брата и сестры. Не состоялось также и основание женской обители в Марьине; наследники не настаивали на исполнении этого пункта завещания, потому что сопровождавшая его оговорка давала им возможность уклониться от того. В жизни своей княжне Марии суждено было испытать немало разочарований, и ряд их заключился только несоблюдением ея предсмертной воли.

                                                                                                                                                                               Л. Майков.