Лирия де. Записки герцога де-Лирия-Бервика, бывшего Испанским послом при Российском дворе, с 1727 по 1831 год / Сообщ. И.П. Сахаров // Сын отечества, 1839. – Т. 7. – № 2. – Отд. 3. – С. 125-176.

 

 

сын

ОТЕЧЕСТВА.

 

ЖУРНАЛ

СЛОВЕСНОСТИ, ИСТОРИИ и ПОЛИТИКИ.

ВТОРОЕ ДВАДЦАТИПЯТИЛЕТИЕ.

 

 

Yerba animi proferre et vilam impendere vero.

Juvenal, IV.

 

ТОМ   СЕДЬМОЙ.

редактор николай  греч.

 

ИЗДАНИЕ

книгопродавца Александра Смирдина.

 

САНКТПЕТЕРБУРГ.

В  ТИПОГРАФИИ  АЛЕКСАНДРА  СМИРДИНА.

1839.

 

 

 

ЗАПИСКИ ГЕРЦОГА ДЕ-ЛИРИА-БЕРВИКА,

бывшаго Испанским послом при Российском дворе, с 1727 по 1831 год. *

 

Июня 5-го 1727 года, Герцог Бернонвилль получил   записку   от   Графа   Цинцердорфа,   которою приглашал он нас повидаться с ним в то же утро в Люксембурге. Мы отправились туда немедленно,   и по прибытии нашем, имели конференцию с сим  министром и   принцом Евгением Савойским.  Они   известили   нас,   что   накануне   приехал курьер из Петербурга, с известием о кончине Царицы Екатерины I-й, последовавшей 17-го Мая в 10 часов   вечера,   после   непродолжительной болезни, следствием которой был нарыв в груди. Они присовокупили,   что cиe событие не делает никакой   перемены в  нынешней   нашей системе, ибо новое   Министерство  Русское положило следовать тем же правилам, каким следовала по-

* Герцог Де-Лириа отправился в Петербург из Мадрита 10-го Марта 1727 года. Любопытныя записки были известны доныне у нас в рукописи, невполне. Предлагаем их вполне, с Французскаго списка, сделаннаго в 1825 году, с оригинальных записок Де-Лириа, г-м Рейфом. Сообщением сей драгоценной рукописи обязаны мы почтенному изыскателю отечественных древностей И. П. Сахарову, Р. С. О.

 

 

126

койная  Царица,   и   что   в   том   уверяет  Князь Менщиков, первый Русский министр, Императора, в письме, весьма почтительном,  которое пишет он по сему случаю к Его Величеству. Цинцендорф разсказал нам потом, как все происходило в Петербурге, следующим образом: едва только скончалась Царица, Князь Менщиков окружил на всю ночь стражею   дворец, и на   другой   день   утром пригласил туда Царевича, внука покойнаго Царя, также Герцога и Герцогиню Голштинских, Царевну Елисавету, дочь умершей Царицы, и  всех знатных и главнейших министров. Менщиков известил их, что Царица скончалась прошедшею ночью, передавши ему свое   завещание,   которое   он  немедленно прочитал в собрании.  Царица объявляла, в начале   завещания,   единственным   наследником   всего государства упомянутаго Царевича, внука ея супруга. Bcе присутствовавшие   особы,   выслушав волю Царицы, немедленно воскликнули: «Да здравствует!» и начиная с тетки юнаго  Царя, Герцогини Голштинской, все бросились к ногам Царевича и произнесли ему клятву в верности. Остаток завещания ограничивался формою правления, определяя Регентство, которое должно продолжаться, пока юному Царю совершится   шестнадцать   лет   (тогда  было ему только 12 лет). В совет Регентства должны были   войдти   Герцог   и  Герцогиня   Голштинские, Принцесса Елисавета, сестра Герцогини,   Князь Менщиков, Великий Канцлер Граф Головкин,  Адмирал   Граф  Апраксин,   воспитатель   Царя   Барон Остерман,  и   Князь   Дмитрий Голицын, В конце завещания   особенно    подтверждалось   поддерживать союз и дружескую связь с Императором, и следовать в политике той же системе, какой доныне следовали.   Статья   о   несовершеннолетии   Царя   не

 

 

127

была однакож исполнена, ибо вскоре потом объявили его совершеннолетним, а Герцог Голштинский, нелюбивший Менщикова, удалился с Герцогинею, своею супругою, в свои владения, через два месяца по кончине Царицы.

Меня весьма огорчило известие о кончине Екатерины I-й, ибо одним  из   главнейших поводов, по   которым   принял   я   посольство   в   страну, отдаленную от трона моего   Государя, было желание узнать лично   государыню столь великую, что искуснейшее   перо   недостаточно   было  бы воздать ей достойной  похвалы. Впрочем, я утешался  уверенностью, которую, казалось, имели Императорские Министры, что такая   великая   потеря  не произведет никакой перемены в положении дел, ибо все дела происходили в России со дня кончины Царицы в совершенном   спокойствии и тишине,   когда  можно б было   страшиться больших смятений. Справедливо,  что   незадолго   до   кончины   Царицы был открыт заговор, коим   начальствовали   генерал Толстой, природный Руский и  генерал Дивиер,  Португалец, и который был унитожен в самом начале, ибо   оба   зачинщика   были   схвачены *.

Июня 21-го получили мы известие о кончине Епископа Любекскаго. Он был кузен Герцога Голштинскаго, и должен был жениться на Принцессе Елисавете, и в тоже время пришло известие об обручении Царя с дочерью Князя Менщикова.

Июня 28-го прибыл курьер из Берлина, с известием , что Король Английский , Георгий I-й , скончался 13-го, в Оснабрике, от апоплексическаго удара.

* Известно, что обвинение Толстаго и Дивиера было вымышлено Менщиковым, которому были они личными врагами. Пр. Пер.

 

 

128

Июля 26-го прибыл еще курьер из Мадрита, и поразил меня не менее перваго, ибо не привез мне никакого повеления, и Маркиз Де-ла-Паз казался, как будто незнающим о кончине Царицы. Но наконец, Августа 4-го, прибыл третий курьер, который привез мне новыя доверительныя граматы и наставления. Маркиз Де-ла-Паз, именем Короля, приказывал мне отправиться по моему назначению, как возможно скорее.

Октября 19-го был я с Графом Секендорфом в городе Потсдаме, желая видеть славный полк гренадеров, или, лучше сказать, великанов, состоящий из 2500 человек, из коих самый малый шесть футов геометрических ростом, а самые высокие более семи футов. Войско Короля Прусскаго состоит из 70,000 человек, превосходнаго устройства , служащих с величайшею исправностью.

Октября 25-го прибыл я в Данциге. В той же гостинице, где остановился я, жил тогда Граф Мавриций Саксонский , побочный сын Польскаго Короля , избранный Герцогом Курляндским , о чем скажу я далее, говоря о пребывании моем в Митаве. С Графом были мы в Париже искренними друзьями, и потому весьма обрадовался я встрече его со мною в Данциге. Во все пребывание мое здесь, мы были почти неразлучны. Он разсказал мне подробно о делах своих в Курляндии, и просил меня позаботиться о пользах его при С.-Петербургском Дворе. Я обещал ему, но, разумеется, только при благоприятном случае , и действуя только как друг его , ибо я не имел никаких повелений от моего Государя вмешиваться в дела его. Он убедительно просил меня после того , сделать все, что могу, дабы достать из рук Ми-

 

 

129

нистерства Русскаго собрание   любовных  записок и писем,   которыя   находились в ящичке,   захваченном Рускими,   присовокупляя, что в том же ящичке находились еще записки  обо всех любовных сплетнях, бывших при Дворе отца его, Короля, и что еслибы сделали известною другим сию рукопись, она весьма много могла бы повредить ему, а потому и просил он меня постараться  узнать, где теперь она   находится. Я обещал   ему,   и по прибытии моем в Москву, действительно, успел услужить ему дружески.

Ноября 9-го, отправился я в Митаву, весьма рано утром, желая поспеть туда к обеду. В полулье   от   сего  города     встретил  меня    генерал-маиор Мир, выехавший на встречу, с приветствием мне от господ членов Польской Коммиссии;  пересевши  в его карету,   около   полудня въехал я в Митаву. Четыре главные члена Коммиссии, Князь Епископ Вармийский, Граф Денгоф, Литовский генерал, Граф Дунин, Референдарий   Коронный, и Князь Радзивил, немедленно посетили меня. Они отправились потом вместе со мною   обедать к Референдарию, где была также вдовствующая Герцогиня Курляндская, дочь Царя Иоанна, старшаго брата Царя Петра I-го. Генерал Ласси,   находившийся в Митаве  со стороны Русскаго Правительства, также посетил   меня, и я ужинал у него   в   тот   же день.

10-го числа имел я аудиенцию у Курляндской Герцогини Анны Иоанновны, и Ея Высочество удостоила меня самаго благосклоннаго приема. Обедал я у Епископа Вармийскаго. Курляндия и Семигаллия суть две соединениыя области, объявленныя наследственным герцогством в 1561 году, в пользу дома Кеттлеров, который, для поддержания

 

 

130

прав своих, признал владычество Польши. Завися от нея, как феодальный властитель, дом Кеттлеров, один из древнейших в Европе, кончился в особе нынешняго Герцога Фердинанда, живущаго уже более 27-ми лет вне своих владений, в Данциге, по причине несогласий, какия имел он с Курляндским Дворянством. Дворянство видя, что Герцог Фердинанд не может жить долго, по причине своей старости, решилось составить собрание, в роде сейма, где прежде всего решило выбор наследника. Июля 5-го, 1726 года, был избран, nemine contradicente, в наследники Граф Мавриций Саксонский, побочный сын Польскаго Короля Августа, Курфирста Саксонскаго. Граф присутствовал при выборах и принял избрание, но Польская Республика воспротивилась ему, утверждая, что по силе условия, Курляндия зависела непосредственно от Короля и чинов Польши, в случае пресечения владельцов из рода Кеттлера. Князь Менщиков  генералиссимус Российских войск; явился немедленно после вышеупомянутаго выбора в Митаве, где находились еще Граф Саксонский и члены Сейма, и употребил силу свою и имя покойной Царицы, стараясь, чтобы Курляндия избрала его в наследники Герцога Фердинанда, но не успел в том. Он имел несколько конференций с Графом Саксонским, но не мог также получить от него, чего желал, и только условился в том, что тот из них, кто будет Герцогом Курляндским, должен заплатить другому 100,000 экю, наличными деньгами.

Граф Саксонский возвратился в Курляндию в Maе 1727 года, и с небольшим числом войска укрепился на острове, который по своему положению был неприступен, находясь в заливе Балтий-

 

 

131

скаго моря, в 9-ти лье от Митавы. Он хотел оставаться там в готовности, желая поддержать свой выбор, который Штаты Курляндии подкрепили снова, в главной Митавской церкви, где тогда собрались. Князь Менщиков двинул корпус Русских войск, под начальством генерала Ласси, приказывая ему изгнать Графа Саксонскаго. Ласси лично явился на остров, и объявил Графу от Царицы, именем которой действовал Менщиков, что по воле ея, Граф немедленно должен оставить Курляндию. Согласились, что Граф уедет в течение четырех дней, но он отправился в тот же самый день. Уведомленный об отбытии Графа, Ласси уговорил бывших при нем людей отдаться в волю его, с тем, что он велит проводить их до пределов Польши. Но, вместо исполнения своего обещания, Ласси отправил их со всеми пожитками, и с тем, что осталось после Графа, в Ригу, как пленников, где и продержал их несколько недель.

Между тем, Польская Республика заставила Короля, отца Графа, отвергнуть избрание, сделанное Курляндцами в пользу его сына, и Король исполнил волю Республики, хотя и с неудовольствием, ожидая благоприятнаго случая для пользы Графа Саксонскаго. Республика назначила потом Коммисcию, начальников которой назвал я выше сего, и отправила ее в Митаву, говорить там с Курляндскими Депутатами, о присовокуплении герцогства к Польскому королевству. В то же время, нa сейме Польском объявили Графа Саксонскаго виновным в оскорблении Величества и врагом отечества.

Едва только часть Коммиссии прибыла в Митаву, Князь Менщиков передал Полякам, по их требованию, всех пленников, имение, находившееся

 

 

132

в Риге. Комиссия кончила свои занятия в Декабре 1727 года , но Депутаты не могли согласиться в форме правления, какое Поляки хотели  установить после смерти Герцога Фердинанда, протестовали против всего, что сделала Коммиссия, и разошлись, не утвердив ничего положительно. Но еще прежде того, от Двора Российскаго было объявлено Коммиссии, через генералов Ласси и Бибикова, что Царь никогда не дозволит присовокупления Курляндии к Польше, и желает, чтобы Курляндским Герцогом был избран один из Немецких Принцов, по частному и особенному соглашению, какое имели Курляндцы с Поляками. Вот все, что я мог узнать о Курляндии, во время краткаго моего пребывания в Митаве.

Ноября 21-го, утром, выехал я из Нарвы, и после путешествия в течение двух дней и двух ночей, прибыл наконец в Петербург, отстоящий от Нарвы в 142-х верстах, 23-го числа, в полдень.

На другой день; 24-го, я известил о моем прибытии Царское Министерство, и не принимая другаго звания, кроме Полномочнаго Министра, должен был сделать первое посещение четырем министрам, составляющим Регентство, а именно, Графу Головкину, Великому Канцлеру, Графу Апраксину, Великому Адмиралу, Барону Остерману, Вице-Канцлеру, воспитателю Царя, и Князю Дмитрию Голицыну.

Декабря 51-го имел я первую мою аудиенцию. Речь мою произнес я по Испански; Барон Остерман отвечал мне вместо Его Царскаго Величества. Кончив аудиенцию у Царя, препровожден я был Великим Церемониймейстером к Великой Княжне,

 

 

155

сестре Его Величества. Я говорил с Ея Высочеством по Французски. Она приказала Барону Остерману, находившемуся подле нея с левой стороны, отвечать мне, и он отвечал мне на том же языке. Потом был я у Принцессы Елисаветы, с которою также говорил по Французски. И Ея Высочество приказала своей kammerhera major, Графине Салтыковой, отвечать мне, что было исполнено на Французском языке.

На другой день после моих аудиенций, потребовал я аудиенции у Герцогини Мекленбургской, и у Герцогини Прасковии, дочерей Царя Иоанна, старшаго брата Петра I-го, но он не могли удовлетворить моего требования, ибо в тот же самый день долженствовали отправиться в Москву.— Вот письмо, которое писал я к Маркизу Де-ла-Пазу, 10-го Января, 1728 года:

«Полагаю, что весьма важно Королю, нашему Государю, быть уведомленным подробно о системе правления здешней земли, которая должна измениться, ибо подвергает ее большой опасности, если только не угодно Богу отвратить последствий, от коих может она упасть в прежнее свое состояние. Со времени низвержения Князя Менщикова, Барон Остерман, наставник Царя и Вице-Кандлер, почитаем был здесь первым министром, но, как иностранец, он не смел ничего делать от своего собственнаго имени, и постоянно сообщал все трем другим членам Регентства, ведя себя с наивозможною осторожностью и предусмотрительностью. Нынешнему Царю нет еще тринадцати полных лет, но как он признан уже совершенннолетним, то никто не осмеливается ничего говорить ему. Барон Остерман более других имеет над ним власти, но Царь и его мало слушает. Он показывает уже все признаки совершеннолетия, и тому не должно удивляться, ибо, не смотря на холодный климат, мужчины и женщины здесь зреют весьма скоро, и мальчики в 12-ть лет нередко женятся. Царь не любит ни моря, ни кораблей, по пристрастен к охоте.

 

 

135

Москва представляет для нея все удобства, и потому здесь думают, что однажды переехавши туда, царь едвали захочет уже возвратиться в Петербург. Причины такого мнения кажутся мне весьма основательными. Главный повод, какой имели покойный Царь Петр и Царица Екатерина утвердить резиденцию свою в Петербурге, состоял в том, что они имели в виду свой раждающийся флот, составлявший утеху их, кроме уважения, какое внушал он соседним государствам, особенно Швеции. Но юный Царь не походит на своего деда, и забывает о флоте, когда притом некоторые из окружающих его Руских , не терпя пребывания вдали от родины, безпрестанно внушают ему мысль отправиться в Москву, где издревле живали Pyccкиe Цари. К тому прибавляют похвалы Московскому климату, и обилию там дичи, когда здесь, напротив, климат нездоров и печален, а охотиться не за чем.

«Хотя многие полагают, что коронование последует до поста и, Царь тотчас сюда воротится, но мне кажется такое дело невозможным; почти ничего нет готоваго для торжества, и купцы, поехавшие даже в Лион за тканями и другими вещами, не могут вернуться сюда ближе конца сего месяца или начала следующаго. Генерал Ягушинский, зять Великаго Канцлера, уверял меня, что коронование последует после пасхи, и мы, конечно, не воротимся сюда ближе лета. Барон Остерман в отчаянии, что заботы его о воспитании Царя стараются сделать безуспешными, при посредстве интриг, которыми его тревожат и хотят погубить. Остерман все видит хорошо, и меня уверяли знающие люди, что после коронации решительно хочет он потребовать увольнения от дел. В последнее время был он болен, и пущенная ему кровь оказалась совсем черною и испорченною, а начало болезни произошло от того, что когда вздумал он давать наставления, юный Царь, молча, оборотился к нему спиною и не стал его слушать. После того, он снова говорил с Царем, и сказал ему, что сам Царь должен отрубить ему голову, если он не будет предупреждать его об опасности обольщений. Государь заплакал, обнял его и просил не оставлять советами.

«Но дабы лучше понять придворныя сплетни, надобно знать, что при Русском Дворе ныне две партии. Первая состоит

 

 

135

из Руских, желающих изгнать всех иностранцев, и сия партия делится на две части, Долгоруковскую и Голицынскую, как изъясню я далее. Другую парию называют партию Великой Княжны, сестры Царской. Сюда принадлежат Барон Остерман, Граф Левенвольд и все иностранцы. Забота сей парии поддержать себя милостью и покровительством Великой Княжны, которой доныне Царь оказывает большое почтение. Левенвольда ненавидят, не только все Руские, но и все честные люди, и всего прискорбне дружба Остермана к человеку, котораго всякий желал бы изгнать от Двора. Царь всего более имеет доверенности к тетке своей, Принцессе Елисавете. Она прекрасна собою, ведет себя весьма скромно и умно, уважает Остермана и живет с ним согласно. Царь любит еще особенно молодаго Князя Ивана Алексеевича Долгорукаго, и нет сомнения что молодой льстец успеет отвратить Царя от привязанности его к Принцессе Елисавете и Барону Остерману. Все испытали, стараясь удалить Долгорукаго? и все осталось безуспешно. Он сын Князя Алексея Долгорукаго, втораго воспитателя Царскаго и каммергера, и показывает такую ревность к Царю, что даже спит в его комнате и никогда не оставляет его. Он с отцом своим давно удалили бы Остермана, если бы могли поладить с другими.

«Домы Голицыных и Долгоруких ныне здесь самые могущественные, и с некотораго времени во вражде между собою. Те и другие желали бы поместить своего министра, и многие думают даже, что они готовы помириться на выборе Барона Шафирова, только бы не допустить друг друга. Шафиров был любимец покойнаго Царя и занимал одне должности с Остерманом. Он теперь в изгнании, в Москве, где также живет бабушка Царя, с которою Шафиров видится ежедневно. Нельзя сомневаться, что Царица будет иметь большое влияние на правительство, когда Царь переедет в Москву, и потому многие полагают, что ненавидя иностранцев, она постарается низвергнуть Остермана, и заменить его Шафировым. Впрочем, зная о сношениях Шафирова с Царицею и предположениях его, отсюда послали уже ему повеление ехать в Архангельск до прибытия Двора в Москву. Хотя Шафиров человек с дарованиями и весьма ловкий, мы понесем большую потерю с падением

 

 

126

Остермана. Самые враги его не могут сказать, чтобы он не служил усердно своему Государю, советовал ему худое или допускал подкупить себя. Одна слабая сторона его, что он любить Левенвольда и мало заботится о наставлении самого Царя. Первое сущая правда, а второе клевета, ибо он ничего не упускает в сем отношении, хотя никто не помогаете ему и готовы самое доброе намерение его представить преступлением.

«Не подумайте, чтобы я почитаъ Остермана совершенным человеком. Он лжив, способен ко всему для достижения своей цели, человек без религии (ибо трижды переменял свою веру), и особенно хитер и лукав, но мы имеем в нем нужду и без него ничего не можем здесь делать.

«Mногие боятся здесь власти, какую Принцесса Елисавета имеет над Царем, и ея ум, способности и ловкость оправдывают такое подозрение. Потому, очень хотели бы удалить ее отсюда посредством замужества, что конечно немного трудно, по может быть и будет успех в переговорах, какие здесь производятся ныне.

«Граф Мавриций Саксонский не оставил надежд и притязаний своих, и зная, что здешний Двор никогда не позволит присоединить Курляндию к Польше, он имеет здесь тайнаго эмиссара, который старается об его пользах и просит пособия Царскаго в подкрепление. Переговоры идут успешно, а главное, что предлагает Граф, есть супружество его с Принцессою Елисаветою. Желание некоторых удалить Принцессу, сближаясь с разсчетом о том, чтобы Курляндия не соединялась с Польшею, заставило склонить внимание к предложениям, и дело так идет хорошо, что хотят уже пригласить Графа в Москву, хотя такое предположение еще не решено окончательно. Дело содержится в великой тайне, и никто об нем не знает, кроме участников в переговорах, а я успел узнать о том достоверно, и не без труда. Не сомневаюсь в удаче, а ею достигнуть удаления Принцессы Елисаветы, что как я сказал, составляет главное. Также хотят поступить и с Великою Княжною, найдя ей приличнаго жениха, но последнее трудно, ибо немного сыщется Принцев, которые захотели бы ехать за невестою в Московию. Здесь рады были бы вступить в связи с Пpyccиeю, женивши Царя на старшей

 

 

137

дочери Его Прусскаго Величества, а Наследника Прусскаго на Великой Княжне, но сомневаюсь, чтобы на все это согласился Король Прусский, ибо желание его устремлено породниться с двоюродным братом своим, Королем Английским.

«При Дворе является еще новый любимец; имя его Граф Бутурлин, и он зять фельдмаршала Князя Голицына. Его подкрепляют в благосклонности Царя все враги Долгоруких. Но меня уверяли, что Бутурлин довел уже до соединения партии Долгоруких и Голицыных, и если он успеет действительно, тогда пария Остермана пропадет без возврата, да и сам он упадет непременно.

«Таково положение, в каком ныне находятся Двор и министерство, но не ручаюсь, что через неделю здесь будет все иначе, ибо нет Двора в Европе, где ныне обстоятельства были бы так непостоянны и более подвержены внезапным изменениям.»

Января 12-го, в первый день года по старому стилю, я представил Царю превосходное ружье , работы Диего Усквибеля, чему он очень обрадовался, и когда явился я во дворец поздравить с новым годом, Царь приказал мне остаться с ним обедать; так не поступал он в отношении ни одного министра. Он оказал мне всякую почесть, и пил за здоровье Короля, моего Государя, на что отвечал я полным стаканом, который выпил за здоровье Е. Ц. В., не забывая здоровья и Принцессы Елисаветы.

17-го, день Крещения по старому стилю, был я на церемонии водосвящения на реке. Гвардия и весь гарнизон Петербургский были поставлены на льду pеки, где построили род беседки с арками, и во льду пробили отверзтие, в роде колодца , со ступенями, по коим можно было сойдти до самой воды. Его Величество вышел из дворца в 11-ть часов, и прибывши на реку, в первый раз стал в голове Преображенскаго полка , котораго он

 

 

138

полковник, а потом отправился в церковь Троицкую, где слушал обедню ; ее совершал Apxиeпископ Коломенский с двумя Архиереями. По окончании обедни, Царь опять стал в голове полка, с эспонтоном в руке, и все духовенство пошло в процессии, к месту, назначенному для водосвятия. Архиепископ Коломенский совершил его а по окончании церемонии, войска произвели залп и было выстрелено из всех пушек крепости. Потом Царь, с эспонтоном в руке, провел полк свой до дворца.

20-го, Е. Ц. В. отправился из С.-Петербурга со всем Двором в Москву. Проезжая через города Новгород и Тверь, он жил в них по одному дню, и везде, где проезжал он, принимали его с всеобщим восторгом.

Я отправился в Москву  5-го Февраля, в 4 часа по полудни, с Польским Посланником и его супругою. Февраля  11-го выехали   мы   из   Клина, в 4 часа утра, и в час по полудни приехали в небольшую деревню, называемую   Чорный Ям,   где обедали.  Тут встретили мы вдовствующую Герцогиню Курляндскую, которая  оказала нам много ласки, и продолжала свое путешествие, чтобы заранее доехать до Москвы, отдаленной отсюда на 25 верст. После  легкаго   обеда,   и   недолго   останавливаясь, мы прибыли наконец, в добром здоровьи, в Москву, в 7  часов вечера. — Царь прибыл туда еще 30-го Января, но   не   делал   торжественнаго    вшествия, по причине сильной простуды,   причинявшей ему боль в груди. Е. В. пребывал в загородном доме Княгини Грузинской,  в    7-ми   верстах   от Москвы,   где была также и Великая Княжна,  страдавшая болезнью в роде красухи. Едва только прибыл Царь, как виделся тайно   с   своею   бабуш-

 

 

139

кою, которая живет в монастыре и никогда прежде его не видывала. Здесь кстати будет сказать несколько слов о сей Принцессе.

Царица, бабушка нынешняго  Царя,   происходит из дома Лопухиных, одного из  древнейших в Poccии. Царь Петр женился на ней  в   1689   году, и имел от нея сына, Царевича Алексия Петровича, который был отец нынешняго Царя и скончался в 1718 году. Царь Петр жил с своею супругою в добром согласии, пока ненависть, какую оказывала Царица к иностранцам и обычаям   других народов  Европы, столь любимым Царем, начала производить   охлаждение с обеих сторон. Говорят, что открылись притом и другия   причины, в следствие коих Царь удалил супругу свою в монастырь, в 1698 -году, а потом в Шлиссельбургский замок, где и оставалась она до смерти Царицы Екатерины. Царь, внук ея, перевел ее потом в Москву, в монастырь, хотя она и не принимала обета монахини. Едва только нынешний   Царь  прибыл в Москву, как виделся с бабушкою, но не оказал к ней доверенности, которою она льстилась, по причине великаго желания ея властвовать. Однакож ей назначили 60,000 рублей пенсии и жительство во дворце, с прислугою. Когда я видел ее, она была уже очень стара, но с молоду, как говорили мне, очень хороша.

На другой день по приезде, я сделал посещение Герцогини Курляндской, моей соседки, оказавшей мне множество вежливостей. Царь, оправясь от своей болезни, имел торжественный въезд в Москву, 15-го Февраля.

19-го, Е. В. пожаловал звание члена Государственнаго Совета Князю Василию Долгорукому, бывшему

 

 

140

прежде послом во Франции, и Князю Алексею Долгорукому, своему второму воспитателю, после  чего Совет составился из шести особ, состоя дотоле только из четырех. Из письма моего от 10-го Января   уже   видно, что при Дворе находились две партии, Голицыных и Долгоруких.  По   прибытии в Москву, Барон Остерман соединился с Долгорукими, и много способствовал  побороть  Голицыных,  которые, будучи объявленными врагами всех чужестранцев и чужестранных обычаев, хотели удалить Остермана и оставить Царя в Москве, дабы следовать прежним обычаям Русским, и оставить ту ролю, какую играл в Европе Царь Петр Великий.

22-го, Е. В. объявил своего любимца, Князя Ивана Долгорукаго, каммергером, и в тот   же   день украсил его орденом Св. Андрея. Другой любимец его, Граф  Бутурлин, произведен в генералы   и пожалован прапорщиком роты кавалергардов. Немного дней прежде, получил  я повеление    Короля, моего Государя, переговорить от имени   Е.  В.   с Царем, и просить его принять в службу г-на Кейта, брата графу, наследному маршалу Шотландскому, который уже девять лет   имел звание Испанскаго полковника,   но   не мог   исполнять должности, не бывши Католиком. Е. Ц. В. немедленно и благоволительно принял его в службу свою,   давши  ему чин и жалованье генерал-маиора.

Марта 1-го, Царица бабушка сделала первое посещение Е. Ц. В., но юный монарх, боясь, чтобы она не стала говорить ему о делах государственных, сделал так, что ни на минуту не оставался с нею наедине, и хотя оказал ей всевозможное внимание , но не допустил говорить ни об чем.

 

 

141

Марта 7-го совершилось Царское коронование.

Марта 9-го, министры иностранные были приглашены от имени Е. Ц. В. вечером на Царицын Луг (Tzariza-Louga — Девичье Поле?), где были потешные огни, угощение и бал.

Марта 10-го, Е. В. приказал кормить народ на большой дворцовой площади, где били два большие фонтана, один с красным, а другой с белым вином.

Марта 11-го, Е. В. благоугодно было почтить дом мой и ужинать у меня. Я принял его с таким великолепием, как мог, устроив три стола, каждый на 20-ть персонт, а после ужина был большой концерт, и в том заключилось все, что я мог сделать в короткое время, остававшееся мне для приготовлений к неожиданной почести, ибо накануне только уведомил меня об ней Царь. Он оставался у меня до 2-го часа по полуночи, и в ту ночь осушили у меня до 500 бутылок вина.

Я забыл сказать, что в день коронования, Царь пожаловал генерал-фельдмаршалами своих войск Князя Трубецкаго и генерала Князя Долгорукаго, командовавшаго в Персии, a также четырех человек генерал-лейтснантами.

Марта 15-го получили известие о счастливом разрешении Герцогини Голштейн-Готторпской принцем. Царь праздновал cиe событие балом во дворца , куда и я был приглашен, вместе со всеми иностранными министрами.

Марта 17-го, Барон Абисбаль, великий церемониймейстер, явился ко мне, и после долгаго предисловия объявил мне с особенною доверенностью, что имеет нечто спросить у меня по дружески, прося в то же время никому ничего не говорить. Дело шло об ордене Св. Андрея, которым хотел

 

 

142

пожаловать меня Е. В., но не знал, принесет ли это мне удовольствие, и можно ли носить сей орден вместе с Золотым Руном? Я отвечал, что приму все знаки отличия Е. В. особенною почестью для меня, но никогда и ничего сам просить не буду. Что касается до втораго обстоятельства, то могу сказать, что Золотое Руно не препятствует иметь другие ордена, ибо Король, мой Государь, получил навсегда позволение Папы, чтобы кавалеры Руна носили и другие ордена, и потому ныне есть у нас более 20-ти кавалеров, другие ордена имеющих.

Почти в то же время получил я оффицияльное письмо Маркиза де-ла-Паза, в котором писал он мне от имени Его Величества Короля, что супружество Принца Астурийскаго с Инфантою Португальскою и Принца Бразильскаго с нашею Инфантою, Доною Мартанною Викториею, заключены, и Его Величество повелеваетъ мне торжествовать сии союзы публичным праздником. Я решился объявить сии события Царю, испрашивая аудиенции, и мне назначили ее 28-го, в три часа по полудни. Таким образом был я на аудиенции Царской и говорил речь от имени Короля, моего Государя, а Его Царское Величество ответствовал мне со всеми возможными выражениями дружбы к Королю. Когда ответ его кончился, я хотел удалиться, но Барон Остерман велел мне приблизиться к Царю говоря, что Его Царское Величество хочет почтить меня своим орденом Св. Андрея, за добрую весть и в знак уважения, какое имеет лично ко мне. В то же время, Князь Иван Долгорукий, каммергер, представил Его Величеству ленту ордена на серебряном, позолоченном блюде, а Царь взял ее и надел на меня. Признаюсь, что

 

 

143

манер и случай, какие употребил Его Царское Величество наградить меня своею милостью, заставили меня принять орден с особенною признательностью. Могу побожиться, что хотя церемониймейстер говорил мне о том за несколько дней, но я не имел ни малейшаго пoдoзpения, что награда последует именно в такой день, Когда я отблагодарил Его Величество, он приказал мне остаться с ним обедать, и почтил меня столь лестным приемом, что истинно я и не заслужил того.

Апреля 1-го, Его Величество благоволил обедать у меня со всеми Андреевскими кавалерами и членами Совета. У меня были устроены три стола, кроме обеда для солдат, сопровождавших Его Величество, и для ливрейных служителей. При сем случае выпили более 600 бутылок вина, и Его Величество оставался у меня до шести часов, весьма весел и доволен.

В половине Апреля доставили в руки Царя безыменное письмо, где содержались оправдания Князя Менщикова и похвалы великим способностям и уму сего несчастнаго министра. В заключение было сказано, что дела дотоле не пойдут хорошо, пока не возвратят Менщикова. Явно было, что письмо шло, или от самого Князя, или от друзей его. Потому учинены большия изыскания, чтобы открыть сочинителя письма, и от Царя издан указ, с обещанием великой награды тому, кто его укажет. Потом узнали, что духовник Царицы бабушки Царя получил 1000 экю, для убеждения быть другом Менщикова и обратить к нему благоволение Царицы. Обвиненный во всем признался и был наказан, а Менщикова отправили на остров Березов, который находится на Ледовитом

 

 

144

Море, в 10,000 верстах от Москвы. Невестка Менщикова, Варвара, была отослана в монастырь на границу Персии, а другую, жившую в Москве, захватили, и она жестоко была бы наказана, если бы не призналась во всем, о чем у нея спрашивали. За немного дней до сего события, умерла Княгиня Менщикова, с горести, что причинила бедcтвиe своему мужу, который в следствие письма сделался еще несчастнее, ибо, еслибы он, или друзья его, оставались спокойны, я думаю, Князя оставили бы жить мирно в его доме, в Ораниенбурге.

Мая 2-го, когда по старому стилю приходится день Пасхи, все мы, иностранные министры , поздравляли Царя, и Его Величество подчивал каждаго из нас стаканом вина за свое здоровье, а то же было исполнено и в аппартаментах двух Принцесс, сестер его.

Барон Остерман, думавший только о том, как поддержать   Российскую   монархию   на  той степени, на  которой   оставил   ее Царь  Петр I-й,   хотел, чтобы Царь   воротился  в Петербург,   где   Двору гораздо удобнее наблюдать   порядок  дел. Но это не годилось для других,   которые,   думая  более о своих выгодах, нежели о пользе  своего Государя, хотели   оставить   его в Москве,   чтобы ближе находиться   к  своим   домам и имениям.   Действительно,    Князь Иван  Долгорукий,   любимец Царя, уговорил   Остермана,   и положили,   что   Двор не воротится в   Петербург до   зимы, а чтобы Царю более полюбилась Москва, стали возить его в ближайшия загородныя места,   забавляя   безпрерывною охотою, которой   был   он большой   любитель, и безпрестанно говоря о различии климата Петербургскаго и Московскаго. Здесь,  в самом  деле, были

 

 

145

правы, ибо невозможно найдти климата и земли лучше Московских.

Именно в это время, ненависть любимца, Князя Долгорукаго, разразилась против Барона Остермана, к которому Царь сохранял еще немного уважения. Она дошла до того, что он явно сказал мне, что если я еще останусь другом Остермана более, нежели его, то он сделается отъявленным врагом моим. Легко понять, что   подобное   признание   потребовало большой осторожности в моем поведении,  но  я имел  счастие   ладить   хорошо  с  обоими врагами, ответствовавши   любимцу,   что нельзя мне не видаться часто   с Бароном   Остерманом, для переговоров  о делах,   как   с   министром, которому поручены сношения   с  иностранцами. В то же время дал я разуметь Остерману, что дружба, какую показываю я к   Долгорукому,   происходить от желания  угодить Царю, котораго он любимец. Так   удовлетворил я обе  стороны,   хотя не могу   сказать,   чтобы та,    или   другая   были в самом деле друзьями моими.

Мая 18-го , день восшествия на престол Царя, было большое собрание во дворце, для поздравления Великой Княжны, сестры Царской. Ея Высочество сделала мне честь, приказавши остаться обедать, и осыпала меня своими ласками. Здоровье сей Принцессы было неблагоприятно; медики полагали, что у нея изнурительная лихорадка, и пользовали ее от болезни в груди. Но истинная болезнь ея состояла не в том, и только Царь, брат ея, мог ее излечить. Для разгадки сего надобно взглянуть несколько далее. Когда Царь восшел на трон, то имел к сестре своей такую доверенность, что делал все, что ей было угодно, и не мог разлучаться с нею. Они жили в совершенном согла-

 

 

146

сии, и Великая Княжна давала удивительные советы своему брату, не смотря на юность свою, ибо она только годом его старше. Но заметив внимание юнаго Царя к тетке его, Принцессе Елисавете, многие, нелюбившие Великую Княжну за привязанность ея к Остерману и иностранцам, употребили все силы усилить доверенность Царскую к тетке, после чего с сестрою своею перестал он вовсе советоваться. Прекрасная душа ея, подобной которой другой я никогда не видывал, страдала жестоко, когда притом она заметила холодное невнимание к себе тетки, и все это было причиною болезни ея. Только юность и крепкое сложение дали ей средства перенесть страдание душевное и телесное.

Царь на несколько недель уезжал из Москвы, и возвратясь 30-го Мая, на другой день смотрел два гвардейские полка. Е. Ц. В. позволил мне сопровождать его притом, и я был весьма доволен маневрами.

Июля 2-го, я посетил Барона Остермана, был принят и встретил у него любимца Царскаго, Долгорукаго, что меня весьма удивило. Они оба были в замешательстве, когда я вошел, и потому я почел долгом сократить мое посещение, хотя мне очень любопытно было знать причину их свидания.

Июня 3-го , сам любимец разсказал мне все, когда я был у него, говоря, что он провел у Остермана более 4-х часов; что тот со слезами просил его дружбы, уверяя, что ничего не станет делать безъ его согласия и даже говорить с Царем только в его присутствии; что потом говорили они о здоровьи Царя, и положили , чтобы при отлучках его из Москвы был с ним всегда медик, а наконец много было говорено о домашних де-

 

 

147

лах. Любимец прибавил, что другом Остермана никогда он не был и не хочет быть. Здесь перервался наш разговор, ибо любимца позвали к Царю.

4-го, получили известие о кончине Герцогини Голштинской, без сомнения, первой красавицы в Европе. Здесь наложили по ней большой траур на три месяца. Герцогиня была дочь Царя Петра I-го и Царицы Trfnthbys. Она вышла за Герцога Голштинскаго в 1725 году.

Царь оставался в Москве только два дня, и опять отправился в поле, но любимец сказал мне, что когда я расположусь дать мой праздник, мне стоит только известить, и он возвратит для того Е. Ц. В.

23-го, получил я письмо от Маркиза де-ла-Паза, где он говорит от имени Короля, что Е. В. совершенно одобряет прием мною Андреевской ленты, и приказывает мне благодарить Царя за такое отличие, от его Королевскаго имени.

Изготовя все   для праздника,   которым должен был я торжествовать двойственное бракосочетание в Испанском Королевском доме, послал я нарочнаго к любимцу Долгорукому, дабы известить Царя,   и узнать, когда назначит он день моему празднику. Ответ был, что Е. В. назначает  27-е   число ,   и что для   присутствия  только   на   празднике   моем возвратится он в Москву, а я могу явиться туда, где теперь находится   Е. В., для   формальнаго приглашения.   Я был  весьма   благодарен   и   чувствовал важность сей благосклонности, ибо никому не дозволялось приезжать к Е. В., когда  он занимался охотою с своим избранным   обществом. В следствие ответа, отправился я в загородный дом

 

 

148

любимца Долгорукаго, называемый Горенки, где находился Царь. Е. В. принял меня весьма милостиво. Пригласив его по всей форме, и отобедавши с ним, рано воротился я в Москву, приглашать Принцесс. Ночью прибыл и Царь в столицу.

Наконец, 27 Июня, дан был мною праздник, и по суждению народному в России ничего не было подобнаго. Бал продолжался до 3-х часов утра, и Царь казался очень доволен праздником, который стоил мне 6979 рублей, или 2000 пиастров.

Июля 10-го, по старому стилю, Петров день, тезоименитство Царя; мы были вместе, Граф Вратислав и я во дворце, и Царь удержал нас обедать. Обед кончился почти в 5 1/2 часов, и как нас к сему часу пригласили уже на бал, то мы и   остались во  дворце,   разговаривая   с   Бароном Остерманом и Князем Василием Долгоруким. Немного спустя, генерал Ягушинский   явился  ко мне от имени любимца,  и проводил меня   в особыя комнаты, где увидел я фельдмаршала Долгорукаго, познакомился с ним и мы порядочно  попили. Бал продолжался до 2-х часовъ утра. Царь  показывал мне почести более обыкновеннаго, и так отличал меня,   что весь   Двор то заметил.   Сегодня оказали милость Барону Шафирову, позволили ему явиться   во    дворец    и   целовать   руку   Государя.   Он был любимец Петра I-го  и  вице-канцлер империи, но несколько лет жил в немилости, лишенный всех званий и ордена Св.   Андрея.  Остерман, боясь его,   по причине   великих   дарований, всегда препятствовал его  прощению,    но Долгорукие,   которым  был   он   родственник,   успели   при нынешнем случае возвратить его, не смотря на Остермана, под предлогом,   что он будет оставаться

 

 

149

без должности, имея только  удовольствие  видеть Государя, но в основании было намерение затмить Остермана.

22-го, Царь возвратился в Москву , праздновать на другой день рождение сестры своей, Великой Княжны, и получить две великолепныя кареты от Графа Вратислава, которыя Император, Государь его, прислал в подарок Царю.

23-го, после представления карет, мы целовали руку у Великой Княжны, и потом ужинали с Е. В. и Принцессами, а затем танцевали до часу по полуночи. В тот же день, Царь возвратил фельдмаршалу Долгорукому звание гвардейскаго подполковника и все другия должности, которых лишен он был за участие в деле Царевича Алексия, в 1718 году. Е. В. пожаловал также кавалерами ордена Св. Александра Невскаго гофмаршала Шепелева (Schépélof) и статскаго советника Наумова.

31-го посетил я любимца Долгорукаго, и показал ему необходимость и следствия возвращения в Петербург. Он уверял, что намерен убеждать к тому Царя, но не хочет, чтобы его родственники и земляки, желающие пребывания Царя в Москве, о том знали, и что он не скажет о том даже и Остерману. Он обещал мне убедить Государя и возвратить его в Петербург, когда будет зимний путь, но просил меня хранить тайну; я обещал и мы разстались.

В начале Августа заключен был мир между любимцом Долгоруким и Бароном Остерманом, дотоль отъявленными врагами. Я немало тому способствовал, работая более четырех месяцев. Со стороны Остермана не встретилось никакого затруднения, но трудно было убедить любимца. Он имел природное отвращение от Остермана, и все

 

 

150

его   родственники   и   земляки   не хотели дружбы с ним, ибо Остерман   неспособен   был,   как они, давать вредные советы,   а потому безпрестанно   подстрекали любимца   стараться   о низвержении Остермана. Но, наконец   любимец убедился, как важно было ему оставаться в ладу  с просвещенным министром, и потому он помирился с ним и ничего уже не делал  без предварительнаго его совета.

В то же время Царь возвратил  имения  всем, у кого их конфисковали, по повелению Царя Петра I-го,   как   у друзей   и сообщников   Царевича Алексия, в 1718 году. Такая милость оказана была по ходатайству фельдмаршала Долгорукаго, подобно другим подпавшаго тогда немилости.    Но еще Царица Екатерина возвратила ему почести,   а теперь делал он из Царя все,  что было ему угодно. 29-го, имел я честь быть кумом у одного контролера, а кумою была Великая Княжна, и как здесь обычай дарить куму, то я поднес Е. В.  табакерку с алмазами, ценою в 500 пиастров (1750 рублей). Сентября 6-го, день Св.  Наталии,   тезоименитство Великой Княжны. При Дворе был  праздник,   состоявший,   как всегда,   из ужина,  бала   и  потешных огней. — В тот же день дали орден Александра   Невскаго   генерал - поручику   Балку. — На празднике начали мы замечать   совершенную перемену   Царя   к   тетке   его,   принцессе   Елисавете. Прежде он говаривал с нею безпрестанно, а теперь не сказал ей ни слова,  и даже не простился с нею. Было много слухов,   за достоверность которых не ручаюсь.

9-го, имел я   продолжительные   переговоры   с Князем любимцем,   и   сильно  говорил   против

 

 

131

всего, что Англичане могли противопоставить союзу нашему, так, что он убедился и хотел утвердить Царя   в твердой   мысли   поддержать   наши   обязательства, не принимая  никаких противных  предложений. Потом долго  убеждал я его продолжать дружбу свою с Остерманом,   доказывая очевидно, что с продолжением их союза, они лучше услужат своему   Государю   и могут с большим успехом противостать общим своим врагам.  Любимец   дал мне слово   соблюсти согласие ,   существующее ныне между ним и Остерманом, и действовать за одно.   Далее говорил я о нашем возвращении в Петербург,    и он отвечал,  что два раза начинал уже говорить о том с Царем, надеясь, что на зиму мы туда возвратимся, а до тех пор дело невозможно ,   пока  здесь   есть   удобство ездить на охоту, и что делом торопиться не должно, а когда придет время ,   он сделает все,   что можно, к убеждению Царя оставить Москву с первым снегом. — Кончив   наши политические  переговоры, любимец вручил мне знаки ордена Александра Невскаго ,   дабы надеть их завтра, в день сего святаго, оставя на сей раз знаки Андреевские, как делают Царь и все другие  Андреевские  кавалеры, ибо все они суть также кавалеры и Александровскаго ордена ,   как  во Франции ,   все   имеющие орден Св.  Духа, суть кавалеры ордена Св. Михаила.

10-го, все кавалеры ордена Александра Невскаго были приглашены во дворец, и после сопровождения Е. Ц. В. к обедне, обедали с ним, каждый имея место по старшинству.

16-го, в день тезоименитства своего, принцесса Елисавета пригласила нас, в четыре часа по полудни, в свой дворец, ужинать и танцовать. Царь явился к самому ужину, по едва кончился ужин,

 

 

152

как он удалился, не дожидаясь бала , который открыл я с Великою Княжною. Никогда не оказывал он так публично своего невнимания Принцессе. Она была поражена его поступком, но скрыла свою   печаль   и всю ночь   весело танцовала. В эту ночь потерял я перстень, в 2000 экю; на другой день нашли его в сору. Через два дня потом, Царь уехал на охоту по окрестностям Москвы и не возвращался около пяти недель. Министры следовали его примеру, и в Москве оставались только Великая Княжна и иностранные послы.

Октября 14-го, Царь возвратился в Москву.

Октября 17 Король Польский прислал Царю орден Белаго Орла, который вручил ему Граф Вратислав.

В то же время узнал я дейcтвия Графа Вратислава при Русском Дворе, касательно супружества Царя и Великой Княжны. Имиератор и Герцог Бланкенбург желают сделать обмен с Россиею, бракосочетанием Царя с дочерью Герцога Брауншвейг-Бевернскаго и свадьбою Вел. Княжны с старшим сыном того же Герцога. Но едва Граф Вратислав учинил такое предложение, как оно было отвергнуто, 1-е потому, что Герцогиня Бевернская сестра матери Царя; следственно, ея дети двоюродныя Царю и Княжне, и брак между ними не может состояться , как совершенно противный религии Руских, запрещающей браки между близкими родными; 2-е потому, что Вел. Княжну не хотят отдать за младшаго Принца; 3-е потому, что Царь не имеет еще никакого желания к супружеству, а болезнь Вел. Княжны не позволяет входить в переговоры об ея свадьбе, пока она совершенно не исцелится.

 

 

153

Граф Вратислав предложил еще в то же время выдать Принцессу Елисавету за Маркграфа Бранденбург-Барейтскаго, в следствие приказаний, какия имел от своего Двора. Он говорил о том Остерману, который одобрил мысль, и хотел переговорить с любимцем, дабы видеть, можно ли иметь успех.

23-го  праздновали   день   Царскаго   рождения ,   с большим великолепием.

25-го, я представил в подарок Царю двух гончих собак, которых нарочно выписал из Англии. и Е. В. был очень доволен. В тот же день отправился он из Москвы в поле, с намерением не возвращаться в Москву до перваго снега.

В сей день приехал в Москву Джемс Кейт, брат наследнаго Шотландскаго Маршала, котораго по рекомендации Короля, моего Государя, приняли в Русскую службу генерал-маиором. Уже много лет был он моим искренним другом, и как он прибыл прямо из Мадрита , то мог отвечать мне на множество вопросов.

В Ноябре болезнь Вел. Княжны так усилилась, что ее признали совершенно неизлечимою. Потому отправили нарочнаго к Царю, бывшему на охоте, призывая его в Москву, куда он и возвратился

18-го Ноября.

19-го, медики предписали Вел. Княжне женское молоко, как единственное спасение, о котором говорил уже я за два месяца прежде.

21-го, умер великий адмирал Апраксин и его звание было уничтожено. Он был честный человек, любил иностранцев, был храбр и сведущ. Он оставил большое богатство, но отдал род-

 

 

154

ным   малую   часть,   а  остальное разделил друзьям, домашним, и многое передал Царю.

Новое лекарство помогло Великой Княжне и Е. В. чувствовала себя немного лучше. Но 28-го болезнь так усилилась, что Вел. Княжну почли умершею во время обморока, когда она совсем охолодела, и медики совершенно потеряли надежду на ея выздоровление.

30-го, имел я долгие переговоры с любимцем Царя, и сильно настоял на возвращение  в Петербург,   доказывая,   что не только   возврат  будет полезен для службы Царю, но и его собственным выгодам,   ибо   он удалит Е.   В.   от   стариков Русских, которые   ежедневно   стараются    отвлечь от него Царя,  когда единожды удаленный от таких людей, Царь останется совершенно в его власти. Я присовокупил, что угрожающая нам смерть Вел.   Княжны  послужит   приличным   предлогом оставить Москву, где пребывание сделается несносным для Государя, после потери того, что он любил так нежно.   Я  успел   убедить   любимца,   и он уверил  меня,   что   сделает   все   возможныя усилия возвратить Царя в Петербург, но поелику все другие тому противятся, и самый отец его несогласен,  то он убедительно просил меня  никому не сказывать мыслей его о сем деле.

На другой день, Декабря 1-го, был я у Барона Остермана, и нашел его плачущего о состоянии Вел. Княжны. Он сказал, что трепещет за Царя и не отвечает за его жизнь, если он не удалится из Москвы, где климат, как кажется, совсем для него неблагоприятен, что доказывает болезнь его сестры. В ответ сообщил я ему все, что накануне говорил мне любимец. Он благодарил ме-

 

 

155

ня, и убедительно просил сильнее настаивать на это дело при каждом свидании с любимцем.

Великая Княжна провела ночь со 2-го на 3-е число довольно хорошо; спала почти шесть часов, но 3-го, по утру, была у нея жестокая лихорадка, уменшившаяся немного только к вечеру. В 10 часов, она помолилась и хотела лечь спать, но едва только легла в постелю, как начались судороги и через две минуты она скончалась.

Так умерла Принцесса Наталия Алексеевна, сестра Царя Петра II-го, четырнадцати лет и нескольких месяцов от рождения. Небудучи прекрасна, она обладала всеми, какия только можно себе вообразить, прекрасными качествами. И что красота, если сердце не совершенно? Она была покровительница всех иностранцев, и говорила превосходно по Французски и по Немецки. Она была обожаема всеми честными людьми, жемчужина драгоценная Русской земли, и словом, слишком была совершенна и не могла оставаться между людьми, непонимающими, что такое есть истинная и прочная добродетель.

Когда известили Царя о кончине сестры его, он предался глубокой печали, не мог уснуть во всю ночь, в 4 часа утром оставил Слободской Дворец, где скончалась Великая Княжна, и переехал в Кремль. В сей день не мог я говорить с Остерманом, хотя дважды заезжал к нему, но 5-го нашел я его дома, и столь удрученнаго скорбью, что он едва мог говорить. Я все сделал, что мог, для его утешения, говоря, чтобы он заботился о себе для спасения жизни Царя, котораго надобно удалить из Москвы. Остерман отвечал, что мне известно, как сильно он того желает, и что будет безутешен, если Царь на то не согласится.

 

 

156

Я старался повидаться с любимцем Царя, но не мог видеть его до 8-го числа, а между тем Остерман пригласил меня к себе запискою, поговорить о важном деле.

б-го числа явился я к нему, утром, и нашел его  в отчаянии  от  болтливости   и дурнаго  поведения Графа Вратислава. В самый день кончины Вел. Княжны, обедал у него Князь Сергий Голицын, и Вратислав, напившись пьян, изъяснял ему сильное желание свое возвратить Царя скорее  в Петербург,   прибавляя,   что   считает   себя  несчастливым, не приобретя с тех пор, как живет в Москве, никакой близости к Царю, и даже к любимцу его, Князю Ивану Долгорукому; что другие и после него   явились (он разумел меня),   но были его счастливее, хотя никто не желает Царю столько славы и счастия, сколько он. Остерман сказывал мне,   что любимец знает  обо всем   этом разговоре от него, и что и до того ненавидел он Вратислава,   но  безрасудство  графа   еще более его раздражило,  ибо Князь Сергий Голицын, хотя дядя любимцу, но отъявленный враг его.

8-го,  имел  я продолжительный   переговор с любимцем, и после изъявления грусти моей о кончине Великой Княжны, показал ему необходимость возвращения в Петербург, говоря, что оно важно для Царя,   для   государства,    и   для   дома Долгоруких: для Царя — в отношении его здоровья, для государства,   ибо    Е.   В.   надобно    быть    в    виду завоеваний, учиненных его   дедом,   и   флота,   который    погибнет,   если  Двор   еще   останется в Москве; наконец, для Долгоруких, ибо, если случится несчастие   с Царем,   они погибнут  по ненависти  к  ним  народа, готоваго растерзать их, когда   в   Петербурге   опасность   для   них   гораз-

 

 

157

до менее. Любимец одобрил все мои слова, и обещал— что уже столько раз было им обещано прежде — работать сколько можно, для возвращения Царя в Петербург.

Кончив речь о сем деле, любимец сильно жаловался на Графа Вратислава, пересказывая мне все, что уже слышал я от Барона Остермана, и прибавляя, что граф жаловался на него Князю Сергию и Князю Василью Долгоруким, отъявленным врагам его.

Декабря 11-го, по старому стилю, день Св. Андрея, все мы, Андреевские кавалеры, были во дворце для поздравления Царя, но, по причине кончины Великой Княжны, не было никакого празднества.

29-го возвратился из своего посольства в Китай Граф Савва Рагузинский (Jagousinsky). Он привез множество любопытных вещей, и был принят с великою милостью, за ловкость, какую показал в исполнении данного ему поручения, успевши возстановить между Китаем и Россиею доброе согласие и торговлю, которая с некотораго времени прервалась, так, что не было ни какой надежды пособить. Но Граф Савва успел заключить весьма выгодный для России трактат, победив врожденную недоверчивость и хитрость Китайцев.

 

Продолжая мое повествование в виде журнала, скажу, что 1-го Января 1729 года узнал я положительно, что невозможно было ничего открыть к обвинению Графа (?) Александра Нарышкина, и что немилости к нему причиною была только ненависть Князя Алексея Долгорукаго, отца любимца.

7-го,   видел   я тело умершей   Великой  Княжны,

 

 

158

выставленное во дворце со всем великолепием. В Poccии обычай целовать руку усопших Принцев, как будто живых; я не хотел отказаться от такого обычая, и с глубоким чувством поцеловал руку покойницы.

12-го, в день новаго года,   по старому стилю, я приветствовал Царя  с новым годом,   и потом обедал с его любимцем. Нам было время поговорить,   и   он сказал  мне,   что   надеясь   на мою дружбу,   просит меня удаляться   от генерала Бутурлина ,   каммергера   Принцессы Елисаветы,   негодяя,   способнаго   ко всему худому;   что он прежде был   его   другом,   но   узнавши,   какое   зло   причиняет   ему   такая    дружба ,    оставил   его ;    что Егермейстер Ягушинский,   друг Бутурлина,   допускает ему управлять   собою,   и   это   оскорбляет его   Долгорукаго,   потому ,   что   любит   Ягушинскаго,   и все сделал бы, что только мог, еслибы разорвал связь  его с Бутурлиным,   а  как   и я друг Ягушинскому,   то должен пособить в сем случае.    Я обещал ему, и, действительно,   вскоре потом   говорил с Ягушинским,   и так успешно, что изложив   все зло связи   с  Бутурлиным, взял с него   слово разорвать ее,   что он в самом деле исполнил, а за такое доброе дело, любимец был мне весьма благодарен.

13-го, Остерман говорил мне, что любимец пересказал ему весь наш разговор, и что они решились погубить Бутурлина, ибо очень опасно оставлять его на таком месте, где он может подавать дурные примеры, и что еще хуже, злые советы. Но не приступая к делу, они хотят разорвать дружбу его с Ягушинским, чтобы и сего последняго не подвергнуть немилости.

Я был у любимца 17-го, 20-го и 25 го   чисел,

 

 

159

и как   предупредил  меня Остерман, нашел его очень   откровенным   в наших   переговорах.    Я сделал все, что мог, дабы внушить ему более жара,   доказывая   необходимость   возвратиться  в Петербург,  и он повторил мне прежния обещания. Справедливо,  что отец любимца, узнавши кое-что из наших переговоров, делает все, что может, дабы    Царь   не оставался   с сыном   его наедине, и чтобы более   отвлечь   Царя от возвращения   в Петербург, уговорил его ехать охотиться несколько недель,   верст за  50 от Москвы,   во внутренних областях,   надеясь,   что   по возвращении   в Москву начнет уже   таять,   дороги   испортятся   и переезда нельзя будет сделать.  Он хорошо знает, что летом Царь не оставит Москвы, по причине обилия дичи в ея окрестностях, чего нет в Петербурге. В то же время, отец любимца убедил Царя ездить ежедневно, только что он оденется, в подгородное село Е. В., называемое  Измайлово,   в одной лье от Москвы,   будто бы   для   того,   чтобы удалять его от Принцессы  Елисаветы.    Но в самом деле, он удалял Царя от всех тех, кто мог  говорить  ему   о возвращении   в Петербург, препятствовал ему заниматься правлением государства,   внушал   ему, сколько мог,   желание   ввести прежние  обычаи и жениться на одной из дочерей, сестер любимца......

28-го, я узнал наконец, что не было никакого средства даже и думать о нашем возвращении в Петербург, по причине сильной против того оппозиции, и потому, что сильнее нежели когда либо прежде, удаляли от того Царя. Все, что мог, сдедал я, чтобы внушить любимцу более смелости и решительности, но безполезно, ибо видя, что отец

 

 

160

и родные, все против него, он не смел уже ничего говорить Царю.

31-го, были похороны Великой Княжны, с большим великолепием. Царь присутствовал при всей церемонии, и когда она кончилась, гроб открыли; Е. Ц. В. приблизился поцеловать покойницу и показал притом много нежнаго чувства.

Февраля 4-го, я долго говорил с Остерманом, и сильно настоял  на возвращение Царя в Петербург, ссылаясь на повеления Короля,   моего Государя, следовать за Е. Ц. В. повсюду, где он будет. Но если нам  должно  оставаться   по целому   году не видя его, не зная, с кем должны мы говорить о делах, то не только безполезно для моего Государя пребывание мое в России, но даже противно его Королевскому достоинству. Остерман согласился, что я говорю справедливо,  просил меня сказать все это любимцу, и сделать последния усилия, сообщив мои мысли об образе жизни Е. Ц. В.

5-го, виделся я с Графом Вратиславом, говорил ему о возвращении Царя в Петербург, теми же словами, какими говорил с Остерманом, и так ободрил его, что он согласился идти вместе со мною к великому Канцлеру и другим Министрам, объявить им настоятельно о возвращении Царя, и о том неприличии для наших Государей, что мы живем здесь по году, не видя Е. Ц. В.

7-го, Граф Вратислав и я были у Великаго Канцлера, у Остермана, и у всех членов Государственнаго Совета. Мой товарищ согласился, чтобы я говорил за себя и за него, и я представлял, так сильно, как только мог, неприличия, какия происходят от отсутствия Царя на три и четыре месяца, за 40 и 50 лье от Москвы, в то время, когда мы не знаем, какия решения положатъ на

 

 

161

Конгрессе, и когда в случае войны присутствие Царя необходимо в Москве, дабы отдать надлежащие приказы, относительно исполнения обязательств, принятых по Венскому трактату. Потом представил я, как было неприлично достоинству наших Государей, что мы должны оставаться по столь продолжительным временам в Москве, не зная, с кем нам говорить о делах, которыя могут случиться, так, что видим себя принужденными представить нашим Государям о безполезности пребывания нашего здесь при подобных обстоятельствах. Все Министры выслушали нас внимательно, и обещали приложить свои усилия, чтобы ускорить предположенным возвращением Е. Ц. В.

8-го, был я один у любимца, и говорил ему также сильно, как и Министрам Тайнаго Совета, присовокупив, что все жалуются на настоящее состояние дел и возлагают вину на Князя Алексея, отца его; что вся ненависть, какую питают к отцу его, падает также и на него, и потому прилично ему для собственных выгод стараться, чтобы Царь чаще показывался подданным, не удалялся на долгое время из Москвы и знакомился более с Дворскими делами. Любимец почувствовал откровенность моих речей, и обещал сделать все, что может, дабы отвратить предположенную вновь поездку Царя.

Четыре дня потом не видал я любимца, и когда явился к нему 12-го числа, он сказал, что все говоренное мною в последнее свидание сделало на него столь сильное впечатление, что он решительно говорил с Царем, и успел отвратить предположенную поездку, так, что Е. В. не будет отныне ездить на дальнюю охоту и отлучаться от Москвы далее 8-ми, или 10-ти лье. Та-

 

 

162

кое объявление принесло мне немалое удовольствие ибо я был ему единственною причиною, придумавши идти с Вратиславом ко всем министрам, и говорить им о деле.

После сего часто видался я с министрами, но в течение двух недель не было ничего замечательнаго. Мне казалось необходимо отдать Королю отчет в настоящем положении дел, и я изложил его в подробной депеше, из которой представляю здесь выписку, дабы можно было видеть,

какое было тогда положение Русскаго Двора.

Публика была очень недовольна   неограниченною властью   дома   Долгоруких,   управлявших   всем без исключения. Любимец,   уверенный в любви к нему Царя, не  сопровождал Е. В. с необходимою настойчивостью, и проводил   большую  часть времени в  забавах;   как   друг его,   часто упрекал   я   его,    но   безполезно.    Были    люди,    которые указывали Царю на дурное поведение его любимца, и даже самый отец его искал случая, уменьшить его силу,   из зависти. Это покажется странно, но в России, как и везде,   есть люди,   ни к кому не имеющие чувства добра,   думающие только о своей выгоде,   и для нея   готовые   пожертвовать отцом, матерью, детьми, родными и друзьями.

Князь Голицын,  прежде   бывший посол в Испании,   а теперь каммергер, был человек,   котораго  начинал любить Е. Ц. В. — Он происходил из дома всегда враждебнаго с Долгорукими, имел ум, а отец   его был   человек с большими дарованиями и весьма решительный. Все ожидали того,   приобретет ли Голицын полную доверенность Царя, ибо в таком случае дом Долгоруких должен  был придти в немилость.  Большое изменение могло из сего, последовать в правительстве, и

 

 

163

все иностранцы должны были считать себя пропавшими, по причине ненависти к ним всех Голицыных. С другой стороны многие негодовали в Москве на порядок дел, приписывая его окружавшим Царя. Любившие отечество отчаявались, видя, что Царь, едва только оденется , как садится в сани, и каждый день ездит в загородный дворец с Алексеем Долгоруким, отцом любимца, каммергером, и там занимается целый день играми. Говорили, что стараются отвлечь Царя от влияния Принцессы Елисаветы, но многие тому не верили и слагали всю вину на Князя Алексея, который имел и другия причины удалять ежедневно Царя, чтобы сблизить его с вторым сыном своим, Николаем, и удалить от старшего, который хотя и знал все против себя замыслы, но не имел уже средств противиться. Часто предостерегал я его, но он отвечал, что не может переносить безстыдства и наглости людей, окружающих Царя. Впрочем, слова были не искренны, ибо он пользовался удалением от Царя, предаваясь в Москве шалостям.

Тайный Совет не собирался. Великий Канцлер страдал подагрою, а Остерман отчаявался и был болен. Князь Голицын притворялся больным и не хотел говорить о делах. Князь Алексей Долгорукий безпрестанно находился при Царе, а Князь Василий Долгорукий только старался отвратить отъезд Царя в Петербург. Он мог бы пособить злу, еслибы хотел, ибо Князь Алексей, единственный человек, управлявший волею Царя, слепо следовал его советам, но Василью нравилось настоящее положение дел, ибо он льстился при нем ввести старые обычаи.

Были люди, доводившие до сведения Царя негодо-

 

 

164

вание на Долгоруких и поступки    их с ним, и можно было ожидать, что имея способности и решительность, Царь решится на   сильныя меры. Но, тогда, при безпорядке перемен,   могли пострадать иностранцы, и иностранные министры   могли   подвергнуть опасности   не только честь ,   но и жизнь свою. В следствие сего долгом почел я донести Королю,   что для   предупреждения   предосудительных следствий, приличнее, вместо  Посла, иметь в Росcии резидента, или секретаря, который мог бы вести немногия дела, какия встречаются в сношениях России с Испаниею.

В конце Февраля отправили в ссылку Графа Александра Нарышкина, в поместья его, лье за пятдесят от Москвы. Но на него не могли вывести ничего предосудительнаго, и ясно было видно, что вину его составляло только опасение,  им внушаемое, и  ненависть его соперников и врагов.

Марта 8-го,   день восшествия на престол,   было целование руки во дворце,   и   Е. Ц. В. пожаловал при сем случае орден Александра Невскаго Барону   Крому   (Сгоm),   поверенному   Бланкенбургскрму (по просьбе моей любимцу), Барону  Остерману, поверенному Мекленбургскому, брату Вице - Канцлера, генерал-поручику Лефорту, каммергеру Строганову в генералам Измайлову и Леонтьеву. Вечером, все мы, иностранные министры, ужинали с Царем, и после прекраснаго   потешнаго   огня   начался   бал, и продолжался до семи часов утра. Принцесса Елисавета не была на празднике,   по причине нечаяннаго нездоровья.

12-го, Царь отправился на охоту, за 12 лье от Москвы, и остался там до Святой недели. Хотя отсутствие его не было так продолжительно, как прежде хотели его сделать, но против него ропта-

 

 

165

ли, складывая всю вину на Князя Алексея Долгорукаго, который, под предлогом забавы Царя и удаления от Принцессы Елисаветы, каждый день выдумывал новыя поездки на охоту и увеселения, дабы удалить Е. Ц. В. от всех, ради следующих четырех причин: 1-е, чтобы иметь его совершенно под своим управлением; 2-е, внушить ему старинныя правила и поселить ненависть против спасительных законов и учреждений Петра I-го; 3-е, приучить его мало по малу к мысли жениться на одной из сестер любимца, и 4-е, уменьшить отсутствием власть над Царем Остермана, ибо Князь Алексей его боялся, и не без причины: умный министр сей хотел воспитать Царя в правилах его деда, а потому, не только советовал ему возвратиться в Петербург, но и сочетаться браком с какою либо иностранною Принцессою. Любимец ни в чем не одобрял своего отца, но не имел довольно решительности противиться его влиянию, волею и неволею решился не советовать Царю, ни в пользу, ни против своего родителя.

В тот же день, когда Царь уехал, долго говорил я  с любимцом,  который   по доверенности своей открыл мне сердце, и я воспользовался случаем,   разсуждая с ним,   как будто Pycкий. Я дал ему уразуметь все негодование  народное против отца его и Долгоруких,   указывал на следствия, какия могут произойдти из поступков их с Царем и увлекут их первых в гибель.    Я указал ему на обязанность,   какую   отец его  и он имели   убеждать  Царя   заняться   государственными   делами,   особливо при цветущем состоянии государства,   до коего  доведено  оно  было  трудами славнаго его деда, присутствовать в Совете и приобретать сведения в  делах.  Я приводил в при-

 

 

166

мер Французскаго Короля Людовика XV-го, который, хотя очень юн, но присутствует в советах, изучая науку царствовать, а также нашу покойную Королеву Савойскую, бывшую Правительницею Испании в 14-ть лет и постоянно являвшуюся в Совет. Наконец, я сказал все, что внушала мне дружба к любимцу, почтение к Царю и малая опытность моя. Но хотя он все одобрил, и был чувствителен к словам моим, но, кажется , не хочет ими пользоваться, по причине своей нерешительности, о чем я уже говорил.

В следствие сего   отправил я к Королю курьера,   повторяя Е. В. все,   что говорил прежде   неоднократно ,   что   Poccия   быстро   упадет в  свое прежнее состояние, если никто не захочет тому пособить ;   что Царь потеряет опасение своих соседей ,   да и для союзников и друзей будет безполезен,   если дела не переменятся ;   что иностранные министры играют здесь самую жалкую ролю, ибо не только не видят Царя никогда, кроме праздников, но и тогда видят его мимоходом, так, что он не оказывает им никакого внимания ; что Остерман только вздыхает, и грусть его тем сильнее, что он более и более находит себя в невозможности пособить злу.  Словом, что только Бог единый может избавить Poccию от бедствий, внушив Царю, когда он будет постарше, следовать славному примеру своего деда.

Через немного дней потом, приехал курьер из Сибири, с известием, что караван, отправившийся в Китай в 1726 году, возвратился на границу. Это принесло большое удовольствие министру, ибо показало действительность переговоров Графа Саввы Ягушинскаго.

17-го,   жена и две дочери Князя Долгорукаго, от-

 

 

167

ца любимца, присоединились к охотничьей свите Царя, что заставило всех думать, ибо все знали мысль Долгорукаго женить Царя на своей дочери, и полагали, что при сем случае будет обручение, но однакож ошиблись, Я много говорил о том с Остерманом, который того же опасался, но не мог убедиться, чтобы дело было доведено далеко.

Апреля 4-го, Царь воротился в Москву, и мы узнали, что вместо обручения с дочерью Долгорукаго, Е. В. был недоволен своим министром, что не имело однакож дальнейших следствий.

В то же время, в Москве было удивительное множество больных, и в каждом доме три четверти жителей лежали в постели, так, что медики стали бояться, не свирепствует ли заразительная болезнь. Но Царь велел вскрыть несколько тел умерших, особливо скоропостижно, и открылось, что болезнь не была злокачественная.

18-го, Царь имел припадок лихорадочный, с простудным кашлем, но три дня спокойствия возвратили ему здоровье.

В конце Апреля, Князь Голицын писал из Украины, что между Татарами заметно движение, а потому требовал трех полков, с генерал-маиором Бутурлиным, котораго выбрали не ради важности его воинских дарований, но дабы удалить от Двора, где был он каммергером Принцессы Елисаветы.

Мая 1-го , Царь отправился на охоту в окрестности Москвы, и пробыл там четыре дня.

Мая 24-го , Царь отправился на охоту верст за 30-ть от Москвы.

Июля 10-го, праздновали во дворце, с обыкновенным великолепием, день Св. Петра, тезоименит-

 

 

168

ство Царя,   и  праздник  продолжался  три дня,   а равно я освещение.

Июля 16-го, Царь отправился на охоту в окрестности Москвы.

Августа 4-го, Шведский агент, г-н Дитмар, получил приказание своего Двора: объявить Русскому министерству,   что  Его  Шведское Величество положил признать Царю титул и наименование Императора,   и  что по сему решению   Король Шведский вскоре напишет письмо   к Е. Ц. В. — Действительно, через неделю, Дитмар получил упомянутое письмо, и когда он представил его,  несогласия   между   двумя Дворами   прекратились.    Дитмар получил в то же время доверительныя   граматы, в качестве чрезвычайнаго Посла,   звание котораго немедленно   он   и   принял.    Русский Двор был весьма доволен поступками Короля Шведскаго.

Сентября 10-го, в день Александра Невскаго, патрона ордена сего имени, Царь возвратился очень рано в Москву, и отслушав обедню с кавалерами, удостоил их чести приглашения к столу, после чего Е. Ц. В. опять отправился на охоту.

12-го,   вдруг переменили намерение послать   в Берлин Князя Куракина, и назначили на его место Князя Голицына, бывшаго в Испании. Причиною было то, что Царь не скрывал расположения своею   к Голицыну,   а  это делало подозрение Долгоруким,   которые боялись,   чтобы он не сделался любимцем, и в следствие того удаляли его, посылая   в Берлин,   с   чином   статскаго советника, чтобы и по возвращении своем  не мог он быть часто приближенным к Царю, не бывши уже каммергером,   ибо в России  статский советник  не носит уже звания каммергера.

19-го,   Царь отправился  на охоту,   сопровождае-

 

 

169

мый любимцом, отцом его, матерью и сестрами, а как эта поездка была дело Князя Алексея Долгорукаго, то начали думать, что он привел теперь в совершенство мысль, какую имеет издавна, то есть, свадьбу Царя с своею дочерью.

20-го, Прусский министр возобновил трактат, который Двор его заключил с Императрицею Екатериною в 1725 году, и хотя трактат сей держали в тайне, я узнал, что главное содержание его составляло ручательство , которое взаимно давали обе державы, касательно сохранения завоеваний их у Шведов в последнюю войну, и в защитительном союзе в случае нападения.

Ничего существеннаго не случилось до 23-го Октября, дня Царскаго рождения.   Полагали, что Е. В. приедет в Москву для такого праздника,   а  потому все было для него приготовлено.    Но   Царь   не возвратился,   и   весь   праздник ограничился большим обедом  во дворце,   куда приглашены были все иностранные министры и  главные  придворные чины.   Граф Остерман,   как церемониймейстер, управлял обедом. Причина,   по которой Царь не возвратился в Москву,   была та,   что Князь Алексей Долгорукий, завидуя всем, и воображая, что если Е. Ц. В. полчаса с кем поговорит ,   то уже будет утрата его милостям, и кроме того, думая только о том ,   как в нынешнюю поездку  кончить дело о свадьбе дочери с Царем, страшился воротиться в Москву,   боясь,   что кто нибудь из врагов его может   воспрепятствовать исполнению. Я был уверен, что о браке Царя  с Долгорукою объявят  по  возвращении   Царя   в Москву,   но   я был  один   из иностранных министров такого мнения. Граф Вратислав  и   другие министры   ничему не хотели верить, ибо Остерман сказал им,

 

 

170

что ничего подобнаго нет. Потому, они писали к своим Государям, что хотя и говорят о свадьбе Царя с Княжною Долгорукою, но дело еще весьма далеко не кончено. Остерман и мне говорил то же, что другим, но крепко уверенный в близости успеха замыслов Долгорукаго я утвердительно писал к Королю, что предполагаемая свадьба совершится вскоре по возвращении Царя в Москву.

Ноября 20-го,   Царь возвратился в Москву ,   и начали говорить гласнее об его близкой свадьбе.

Наконец, Ноября 30-го, утром, Царь призвал, членов Большего Совета, фельдмаршалов, других первостепенных особ, и объявил, когда они собрались, принятое им решение жениться на Княжне Екатерине, старшей дочери Князя Алексея Долгорукаго, cecтре любимца. После сего все целовали у него руку, а потом отправились в комнаты Княжны, где повторилась та же церемония.

Через два дня после того, церемониймейстер отправился, по приказанию Царя, объявить его решение всем иностранным министрам, и мы потребовали назначения часа, когда можем поздравить Царя и его будущую Царицу. Нас известили, что мы можем отправиться завтра во дворец.

Декабря 3-го, в день Св. Екатерины, именины Княжны, мы были во дворце, и после аудиенции у Е. Ц. В. представлялись Княжне.

Декабря 11-го, в день Св. Андрея , по старому стилю, все кавалеры сего ордена отправились во дворец, и вечером праздновали там обручение Царя, с большим великолепием. Едва только было все готово для церемонии, любимец отправился за невестою, которая прибыла во дворец с большою свитою. Пригласили ко Двору весь дипломати-

 

 

171

ческий корпус, и все генералы и вельможи Русские получили повеление явиться во дворец в три часа. Едва только прибыла Княжна во дворец, как ее встретили при дверях церемониймейстер и гофмаршал, препровождая в залу, где все уже было готово для церемонии. Она села подле налоя , в кресла, имея по левую руку Принцесс Царской крови, сидевших на табуретах, по правую вдовствующую Царицу, в креслах, а сзади мать и родных. Креслы Царя были поставлены против Княжны ; на право от него были иностранные министры, а на лево знатнейшие Pyccкиe вельможи.

Среди залы было устроен алтарь , подле коего находился, в полном облачении, Архиепископ Новгородский, Примат Русский, со всем  духовенством. Против алтаря был великолепный балдахин, поддерживаемый шестью генерал-маиорами.

Царь, повещенный великим каммергером о прибытии Княжны, отправился в залу, и присевши немного в креслах, стал потом с Княжною под балдахином, где Архтепископ разменял им кольцы, по обряду Греческой Церкви. Когда кончилась сия церемония, Царь и Княжна заняли свои места. Обоим им целовали руки, и из пушек сделали залп, после чего был прекрасный потешный огонь, а потом бал, недолго продолжавшийся, ибо Княжна очень утомилась. Ужина не было, но многие столы были приготовлены, для тех, кто хотел есть.

Надобно заметить, что хотя род Долгоруких весьма многочислен, и тогда был самый могущий по причине милостей Царя, но они так боялись других, что во время обряда обручения во дворец ввели батальон гвардейцев из 1200 человек, когда обыкновенно бывает их там не более 150

 

 

172

человек. Рота гренадеров, которой капитаном был любимец,   вошла  за Царем в залу и   окружила всех присутствовавших, заняв выходы. Даже приказано было зарядить ружья пулями , и в случае, если кто нибудь заведет безпорядок,   как   того боялись, и как бывало иногда, или остановит церемонию, то приказано было стрелять в зачинщика. Так распорядился любимец, не сказавши даже фельдмаршалу,   своему дяде,   и   потому тот был весьма удивлен, увидя солдат в зале,  как мне после сам сказывал. В семь часов, Княжна возвратилась к себе, с прежним сопровождением.

Декабря 17-го ,   Граф Вратислав отправил   в Вену курьера, с двумя чиновниками из своей свиты ,   Графом Милезино и Бароном   Биленбергом. Он не сказывал мне настоящей причины.   Я  хорошо знал, что ему надобно было отослать Милезино, но о Биленберге говорил он,   будто   посылает его требовать   недоданнаго   посольству   жалованья. То была неправда, и  цель посылки совсем другая. Граф хотел подслужиться Долгоруким, и при их помощи получить орден Св. Андрея, котораго   не мог  до тех пор   иметь,   не смотря на все старания.    Биленберг   послан   был   в Вену просить у Императора для Царскаго любимца и отца его титула Князей Империи, с Герцогством Козельским  в Силезии ,   которое   принадлежало   прежде Менщикову.   Вратислав воображал,  что никто не проникнет его видов,  но я тотчас угадал их, и когда стал говорить ему о том,   он   не мог спорить со мною.

Причина путешествия Милезнно была совсем другая: уже более года, что он влюбился в Княжну Долгорукую, предназначенную невесту Царя. Все о том знали, как равно и о том, что Княжна

 

 

175

была к нему неравнодушна. В следствие сего, Вратислав решился его удалить, боясь, что он сделает какое нибудь беаразсудство, которое причинит Его Превосходительству неприятность, из коей трудно будет выпутаться.

21-го,   получил я извеcтиe о заключении в Севилле мира между Королем, моим государем,  и министрами союзников Ганноверских. Я сообщил о том Остерману,   и   он, как приверженец Aвcтрии, начал иметь ко мне гораздо менее прежняго доверенности, а сношения между мною и Графом Вратиславом совершенно прекратились.    Он даже сделал все, что мог, желая поссорить меня с любимцом и очернить при Дворе, в чем, действительно, и успел на несколько дней. Надобно знать, что в переговорах,   какие бывали у меня с ним до обручения Царя,   он всегда спорил против мнения моего, касательно супружества Е. Ц. В. с, Княжною   Долгорукою,   когда,   напротив,    я   всегда утверждал решительно, что сей союз совершится. При объявлении об нем, Вратислав был несколько унижен,  и  воспользовался случаем поссорить меня с любимцом, внушая ему под рукою,  что уже с полгода усиливался я разгласить по Москве, что Князь Алексей Долгорукий хочет  непременно, как будто насильно обвенчать Царя   с своею дочерью.   Любимец сначала поверил, но узнавши о том,   я разуверил его,  и он стал более прежняго привержен ко мне, ощущая более прежняго презрения к Графу Вратиславу.

В немногие дни,   оставшиеся до новаго года,   не было никакой замечательной новости, но в начале 1730   года   объявили   о   сговоре   любимца   с   дочерью    покойнаго   фельдмаршала Шереметева ,   которая была красавица и весьма богата.

 

 

174

Мы получили также в начале сего года известие о смерти знаменитаго Князя Менщикова в его изгнании. Страшный урок для любимцов! Тот, кто был другом Царей столь много лет,   и   управлял Poccиeю, как самовластный повелитель, увидел себя вдруг лишенным своих богатств, почестей, и принужден был окончить дни в монастыре,   на берегу Белаго Моря,   где жил только трудами рук своих....

Января 17-го, по старому стилю, День Крещения, была обыкновенная церемония водосвятия. Царь присутствовал лично, и в тот же день возвел любимца своего в звание маиора гвардии — последняя милость, какую даровал юный любезный Монарх! 18-го, утром, Царь чувствовал лихорадку и не выходил из комнаты, и как болезнь его не уступала   усилиям медиков  в течение двух следующих дней, то увидели, что она должна быть важная.

21-го, узнали, что Царь болен оспою, которая начала высыпать в большом обилии, и с самаго начала увидели, что она была злокачественная. Между тем, после сильнаго пота, лихорадка прошла, и надеялись, что Е. Ц. В. освободится от своей опасной болезни.

С 25-го по 28 число, оспа высылала в обилии, так, что все думали, что Царь находится вне опасности,   но   вечером   28-го Е. Ц. В.   получил   лихорадку,   столь   сильную,   что   начали   бояться    за жизнь   его ,   и   как лихорадка  не прекращалась   и 29-го   числа ,   то   приобщили Царя, Святых Таин. Долгорукие приготовили духовную, по которой Царь передавал после себя наследство своей обрученной невесте , но когда хотели заставить его подписать, он был уже без речей и без сил, и 30-го, в

 

 

175

час и двадцать пять минут по полуночи, после продолжительнаго томления, испустил последнее дыханиe.

Так, быстро и неожиданно, скончался Царь Петр II-й, 14-ти лет, 3-х месяцов и 7-ми дней от рождения, после царствования, продолжавшагося 2 года, 8 мес., 13 дней. Потеря его была невозвратима, для России, ибо добрыя свойства сего Монарха заставляли надеяться счастливаго и славнаго царствования. Он имел много ума, легкость в понятиях, и был весьма умерен. Не открыли в нем склонности ни к какому пороку. Лицо его было прекрасно, а рост, по летам необыкновенный. Он хорошо говорил по Французски, по Немецки и по Латини, и получил хорошия основания знаний, но начав царствовать 11-ти лет, он не брал уже после того книг в руки, и окружавшие старались отучать его от всякаго чтения. Он не мог еще принимать решений по собственному произволу, обстоятельство, которым воспользовались Князь Алексий Долгорукий, его наставник, и Князь Иван Долгорукий, его любимец, делая из него все, что хотели, и с таким своеволием, что Poccия не изъявила даже печали, какой достоин был юный Государь. Два года пребывания в Москве заставили его провести наиболее на охоте, удаляя от всех и держа всегда в руках своих. Наконец заставили его согласиться на супружество с Княжною Екатериною Долгорукою, сестрою любимца, но согласие его было принужденно, и многие были то же такого мнения, что обязательству не состояться. Справедливо то, что Царь совсем не занимался своею невестою, и я сам был очевидцем, что он едва глядел на нее. Странное дело, что с тех пор, когда объявил он свое решение жениться

 

 

176

На Княжне Долгорукой, впал он в такую задумчивость, что ничто уже не могло его разсеять, и даже он говорил своим приближенным, что вскоре умрет, и что ему уже мало надобности в жизни.

Наконец, Poccия утратила Петра II-го, который, судя по всем видимостям, был бы великим Монархом, если бы со временем успел освободиться от ига Долгоруких, и с сим Царем кончилась мужеская линия рода Романовых, царствовавшая 118 лет, ибо Царь Михаил Феодорович, дед Петра I-го, избран был в 1612 году *.

 

* Вторая, остальная половина записок Де Лириа будет помещена в одной из следующих книжек С. О.— В ней описывается начало царствования Императрицы Анны Иоанновны, и мы представим ее, так же, как и cию половину, без всяких примечаний, хотя многия места разсказа Де-Лириа явно ошибочны. За тем присовокупится составленный им: Traité particulier des caractères des différentes personnes, где излагает он характеристику многих своих современников. К ней прибавим мы историческия пояснения, и таким образом читатели наши вполне будут иметь любопытный материал для Русской Истории первой четверти XVIII-го века. Прим. Пер.