Лесков Н. Четырехсотлетие цензуры // Исторический вестник, 1886. – Т. 23. – № 1. – С. 257-260.

 

 

Четырехсотлетие цензуры.

4-го января 1886 года, совершится четырехсотлетие с перваго дня, как учреждена цензура в Европе. Древнейшее узаконение о цензуре последовало 4-го января 1486 года в Майнце, по мысли и по настоянию тамошняго духовенства, собственно в целях охраны книг св. писания, но при этом оно сразу же обняло собою и все другие предметы.

Любопытно видеть простоту приема, с которой все это  было сделано.

В ознаменование протекшаго четырехсотлетия цензуры, у нас, повидимому, нельзя теперь ожидать никаких обстоятельных исторических изследований. По крайней мере, мы не знаем никого, кто бы занимался

 

 

 

258

уяснением истиннаго значения цензурнаго учреждения в общей истории культуры и в судьбах тех государств, которыя сохранили цензуру, и тех, которыя нашли удобнейшим разстаться с этим способом воспитания общественной мысли и охраны общественных нравов, а также охраны авторитета существовавших форм правления, везде почти с тех пор сильно изменившихся. Изследование историческаго значения цензуры могло бы быть не только интересно, но и очень важно и полезно, и теперь это было бы как нельзя более кстати, но, сколько мы знаем, ничего подобнаго в русской литературе не предполагается и даже не ожидается. А потому, чтобы не остаться совсем невнимательными к событию, пережившему четыреста лет. приведем на память современникам хоть тот первый документ, которым в Европе учреждалась цензура,   и в котором выражены ея основания.

 

Вот он: «Бертольд, божиею милостию святый, майнитския епархии архиепископ, в Германии архи-канцлер и курфирст. Хотя для приобретения  человеческаго  учения,  через божественное  искусство  печатания, возможно с изобилием получать книги до разных наук касающияся, но до сведения нашего дошло, что некоторые люди, побуждаемые желанием суетной славы, или желанием прибытка, — употребляют это желание во зло, и данное для пользы обращают в пагубу.  Мы видели  книги,  до священных должностей и обрядов касающияся,  переведенныя с латинскаго языка на немецкий и теперь обращающияся в руках простаго народа, что неблагопристойно для св. писания. Да вещают нам таковые издавцы: удобен ли немецкий язык к переложению  на оный того,  что греческие и латинские, изящные писатели о вышних размышлениях  писали?   Признаться  надлежит,  что  язык  наш (немецкий)   несказанно   недостаточен   для   того, чтобы на нем сооружать имена неизвестным вещам,  а если употреблять древния, то они испортят истинный смысл, чего наипаче опасаемся в сочинениях духовных, в разсуждении их важности, ибо, ежели такия книги попадутся в руки людей грубых или женскому полу, то кто покажет им истинный  смысл?  Понеже начало  славнаго печатнаго искусства  явилось в нашем славном городе Майнце, и ныне в оном исправлено и обогащено, то справедливо, чтобы мы приняли под нашу защиту важность сего искусства, и наложили узду всем и каждому в церковной и светской нашей области, и вне пределов оныя торгующим. Сим повелеваем, чтобы никакое сочинение, по какой бы науке, художеству или знанию ни было,— с греческаго, латинскаго или другаго языка переводимо не было. А кои переведены, — те не были бы раздаваемы или продаваемы ими до печатания, или после печати, если до издания в свет не будут иметь открытаго дозволения от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров, а именно от Иоганна Бертрама Наумбурга в касающемся богословия, от Александра Дидриха в законознании, от Феодорика де Мешеда во врачебной науке, от Андрея Эллера в словесности. Если же кто сие наше попечительное постановление презрит или против него подаст совет, помощь и благоприятство, то тем подвергает себя проклятию, да сверх того, лишен будет тех  книг и заплатит сто  золотых  гульденов пени в нашу казну. Дано в замке св. Мартына, в граде Майнце, месяца януария в четвертый день 1486 года».

 

Таким образом, мы видим, что в самом первоначальном учреждении цензурнаго досмотра, мотив для этого учреждения был охрана св. писания, но вместе с тем сделано обобщение, взявшее под это «попечительное попечение» и все прочее книжное издательство. Цензура, как видим из этого любопытнаго указа, с самаго своего начала, имела двойственный характер, т. е. она была и предварительная, и последовательная, сочинения. назначаемыя  к печати,  можно было  подавать  на разсмотрение

 

 

 

259

«светлейших и благородных докторов и магистров» в рукописях, и можно было напечатать книги без просмотра рукописей, а потом представить их к просмотру.

Равно тогда же сразу твердою рукою майнцскаго архиепископа были установлены и специальныя цензуры, с существованием которых до введения ныне действующих в России правил о печати, была знакома печать и в нашем отечестве. У нас была цензура театральная, военная, полицейская, цензура академии художеств, цензура почтовая, коммиссариатская, врачебная, путейская, коннозаводская и т. п., и цензора эти не всегда назначались из «докторов и магистров». Ныне из всех многочисленных специальных цензур прошлаго времени остается в действии только одна духовная цензура, круг деятельности которой, казалось, будто бы очерчен не совсем ясно, но в нынешнее время это пояснено: и теперь от духовной цензуры зависит разрешение к печати всех статей, не только трактующих о вере, но даже и таких, где излагаются и разсматриваются вопросы церковно-исторические.

 

Не менее перваго, любопытен второй документ, касающийся того же предмета. Это документ, которым установленное учреждение цензуры поручалось первым цензорам «Бертраму богословия, Дидриху законознания де-Мешеда врачевания и Эллеру словесности». На имя этих «ученейших и боголюбезных» особ 10-го января 1486 года, дана была архиепископом следующая грамота: «Лета 1486, Бертольд и прочее, почтеннейшим, ученейшим и любезнейшим нам во Христе I. Бертраму богословия, Дидриху законознания, Ф. де-Мешеда врачевания докторам, и Эллеру словесности магистру — здравие и к нижеписанному прилежание. Известившись о соблазнах и подлогах, от некоторых в науках переводчиков и книгопечатников происшедших и желая оным предварить и загладить путь, повелеваем да никто не дерзает в епархии и области нашей переводить книги на немецкий язык, печатать или печатаныя раздавать, доколе таковыя сочинения или книги не будут разсмотрены вами и для продажи вами утверждены».

«Надеясь твердо на ваше благоразумие и осторожность, мы вам поручаем: когда назначенныя к переводу книги к вам принесены будут, то вы разсмотрите их содержание, и если могут возродиться заблуждения и соблазны, или оскорбить целомудрие, то вы оныя книги отвергнете. Те же, которым выход в свет на свободу дадите и отпустите, — вы подпишите своеручно, каждую книгу вдвоем, в конце ея, дабы всем видно было, что те, книги вами смотрены. Так Богу нашему и государству любезную должность отправляйте. Дано в замке св. Мартына 10-го января 1486 года».

 

Такая инструкция показывает, что цензурование в начале было установлено только для книг, выходивших на языке народном, ибо до книг латинских и греческих, которыми могли пользоваться духовные,— цензура не касалась. Читавшие книги, напечатанныя полатыни и погречески, были оставлены в жертву «заблуждений, соблазнов и оскорбления целомудрия» в чем многие латинские авторы, как известно, показывали немалое искусство. А потому «Богу и государству любезную должность» цензорскую не все почли одинаковым уважением, и не все признавали ее на самом деле «Богу и государству любезною». Напротив, мысли, стесненныя в печатном их выражении, окрылились и образовалось такое мнение, что новая «Богу и государству любезная должность» как будто установлена вовсе не с тем, дабы охранить непогрешимость нравов, а с тем, чтобы возможное по тогдашнему времени просвещение сделать доступным одним духовным, читавшим полатыни и погречески, а народ, чтобы «почитал науки, как имеющия божественное происхождение и потому превышающия понятия людей обыкновеннаго происхождения». Такое мнение быстро

 

 

 

260

распространилось и послужило к тому, что «Богу и государству любезная должность» вовсе не почиталась за таковую, как наименовал ее Бертольд, архтепископ майнцский. У нас цензура встречает несколько иныя отношения. Наши грамотеи, за весьма редкими исключениями, не помышляли о науках столь высоко, чтобы приписывать им божественное происхождение. у нас, наоборот, ученость долго  отожествляли  с чернокнижием и дьявольщиною, а подпись цензора на книге довольно многие и до сих пор еще принимают, как ученое утверждение в том, что предлагаемый  литературный труд очищен от всех пороков и имеет требуемыя законами совершенства. Цензор  и теперь  во мнении  некоторых грамотеев есть как бы справщик, который обязан исправить все кривизны, все западины и раскосы, и после его обработки книжка выходит в таком виде, что ей вполне можно верить и во всем на нее полагаться.  Этот взгляд без сомнения имеет свои очень интересныя стороны: он свидетельствует о большой склонности людей известнаго уровня образованности делать оффициальных лиц ответственными за доброкачественность печатных произведений, на коих значится их подпись, но он имеет и некоторыя невыгоды. Невыгоды заключаются в том, что, по мнению людей этого сорта, цензура будто бы удостоверяет все то, что она в сущности только дозволяет. Иногда это бывает неудобно, как, например, случилось недавно с пошлою московскою книжечкою о «Разбойнике Чуркине», разсказ  о  котором грамотеи принимали за истину. Настоящее же понимание задач и значения цензуры в России, пока, еще темно и слабо.

 

Н. Лесков.