Ланг К-Г. фон. Записки [Извлечения и пересказ] // Отечественные записки, 1844. – Т. 33. – Отд. «Смесь». – С. 10-22. – Под загл.: Германия шестьдесят лет назад.

 

 

 

ГЕРМАНИЯ   ШЕСТЬДЕСЯТ   ЛЕТ

НАЗАД.

 

Принц Лудвиг-Фердинанд прусский сказал перед объявлением войны 1 марта 1792 года: «мы будем раздавлены, уничтожены, но, как феникс, возродимся из своего пепла». Предсказание исполнилось; подобно этой таинственной птице, умирающей для того, чтоб переродиться, новая Германия вышла, полная силы и юности, из развалин старой Германской Империи. Едва ли какой-нибудь народ не подвергался в такое короткое время столь быстрому и полному превращению.

Германская литература обладает любопытными «Memoiren von Karl Heinrich, Ritter von Lang, Skizzen aus meinem Leben und Wirken, meinen Reisen und meiner Zeit». Читая эти «Записки», вы думаете, что оне составлены каким-нибудь романистом, одаренным смелою фантазиею. Автор их принадлежит к числу людей, у которых много ума, мало сердца; он смеется над всем; но, не смотря на то, верно сдерживает обещание, данное в предисловии — представить своим читателям «Wahrheit und keine Dichtung » (истину, а не вымысел); по-этому, Германцы, искренно- любящие свое отечество, как ни огорчены изданием этих «3аписок», не могут объявить ложными любопытныя тайны, высказываемыя Лангом.

Гейнрих Ланг родился в 1764 году, в Бальгейме,  швабском селении Рисскаго-Округа. Этот округ — один из лучших  и    плодороднейших округов княжества, к которому принадлежит. Швабский характер, швабское наречие,  не смотря на соседство Франконии и Баварии,  сохраняли еще там всю свою первобытную свежесть и чистоту.  Бальгейм и окрестности его входили прежде в состав духовнаго  Княжества  Ёттинген-Ёттингенскаго; но когда родился Ланг, это место принадлежало другой ветви того же княжескаго дома, ёттинген-шпильбергской. Отец Ланга был пастором в Бальгейме;  он происходил от фамилии лесничих (Jager),  которые с незапамятнаго времени владели морбахским «Forsthaus» (домом лесничаго),  переходившим от отца к сыну с обязанностию караулить лес. Время и обычай дали в Германии некоторым обязанностям наследственный  характер,   котораго  никто   не оспоривал. Фамилия Лангов весьма-древняя; она упоминается в имперских архивах, относящихся к 1290 году. В конце тринадцатаго века, Ланги владели землею близ Бальгейма. Но пропустим несколько веков и припомним только любопытное обстоятельство, имевшее влияние на судьбу деда Гейнриха Ланга.  «На великолепной   кабаньей   охоте»   говорит он, «прадед мой, Иоганн-Конрад-Ланг, горько жаловался князю, господину своему, на одного из своих сыновей. Он говорил о моем деде. «Я решительно ничего не могу из него сделать» говорил он: , «мало того, что ему не поймать кабана или оленя, он не может даже резать овес.» — Так пусть он учится

 

 

 

11

латини, отвечал князь: — я дам ему место секретаря.» И вот, человек, из котораго ничего нельзя было сделать,стал секретарем, поверенным графа валлерштейн-ёттингенскаго, который, в 1731 году, был владетельным князем. Заметим мимоходом, что, долго спустя по уничтожении политических учреждений народа они сохраняются в языке его. И теперь еще, почти во всей Германии, настоящий обладатель графскаго титула и поместья, называется владетельным графом, «regierender Graf». Имперские графы (Reichsgrafen) пользовались не только титулами и отличительными знаками царской власти, но и имели власть действительную, неограниченную.

Возвратимся к нашему герою, или, вернее сказать,  к истории его фамилии. Когда граф валлерштейн-ёттингенский умер,  открылся спор за наследство, и Иоганн Ланг держал сторону младшаго сына покойнаго князя. Но когда этот ребенок последовал за отцом своим в могилу, то дядя его, граф  ёттинген-валлерштейнский, оспоривавший у него наследство, занял его мпсто; все считали Иоганна Ланга погибшим человеком; он сам серьёзно безпокоился за свою будущность. Когда назначена была церемония «Hulding» (присяги), он отправился однакож в замок с прочими членами совета. Граф не удостоил его ни одним взглядом;  ему не предлагали, как товарищам его, произнести присягу новому государю; его не просили садиться. Целый час смиренно стоял он за графскими креслами,  как вдруг граф обернулся к нему: «Что вы тут делаете? разве вы не хотите присягать? Не-уже-ли вы думаете, что я не умею оценить вашей верности к прежнему вашему государю?» После этих слов, он представил его изумленному совету как новаго директора обеих камер  (т.е. казначейства),   ёттингенской  и  валлерштейнской. Испуганный таким нежданым возвышением над своими товарищами, Иоганн Ланг употребил все свое красноречие, чтоб отклонить от себя подобную честь. Он сел за столом на самое скромное место, и в тот же вечер удалился в свой ёттингенский дом, но на другой день утром, всадник, вооруженный с ног до головы, слез с коня у дверей его дома, взошел по лестнице, звеня шпорами, и подал ему декрет, на котором был следующий адрес:

«Моему каммер-директору Иоганну Лангу, согласится ли он или не согласится — все равно.»

Не по одному только чувству смирения этот достойный служитель пытался устранить от себя новую должность; подобная честь иногда бывала опасна, особенно дорого обходилась; тесть его, бывший рентмейстером (казначеем) князя, испытал это на себе. Германские князьки того времени были так же расточительны, как и бедны; они нарочно отдавали важнейшия должности богатым людям, чтоб иметь возможность богатством министров подпирать свой колеблющийся кредит. Когда губка была высушена, они бросали ее и брали другую. Раз, Бальтазар Рейнер, тесть Иоганна Ланга, получил следующее предписание:

«Милостию Божиею, мы Ульрик-Эрнест, князь Ёттинген- Ёттинген...

«Возлюбленный и верный подданный!

Поелику ея светлость, супруга наша, решилась отправиться на пирмонтския воды и на это путешествие имеется надобность в пяти-стах червонцах, то мы предписываем вам прислать нам вышеупомянутую сумму, взяв ее из нашей кассы, а в случае, если наша касса пуста, из вашей. Мы даем вам двадцать-четыре часа для исполнения нашего повеления; по истечении сего срока, мы принуждены будем употребить меры принудительныя.»

Несчастный рентмейстер спешил отвечать, что накануне он одолжил своему государю и повелителю полтораста гульденов, взятых из его соб-

 

 

 

12

ственной кассы, на расходы дворцовой кухни; что без этого главному повару не на что было бы купить съестных припасов для стола его светлости, что государственная касса совершенно-пуста, и пр. Вот ответ князя возлюбленному верноподданному:

«Так-как из вашего верноподданническаго письма, de dato hesterno et presentato hodierno, явствует, что первая часть рескрипта нашего неудобоисполнима, то следует, что часть вторая должна быть исполнена немедленно.»

Другими словами: если вы не пришлете пятьсот червонцев, то мы займем их под залог вашего имения. Вот как, сто лет назад, мелкие немецкие князьки, когда их касса была пуста, добывали себе деньги, чтоб ехать на воды, или для других столь же полезных издержек! Наконец, несчастный рентмейстер был решительно не в-силах исполнять требования княжеския; князь должен был ему двадцать-семь тысяч гульденов без процентов. С отчаянием видя, что этот источник изсыхает, князь, в один прекрасный день, сказал рентмейстеру: «поезжайте домой; там найдете предписание, которым останетесь довольны». Действительно, только-что рентмейстер приехал домой, ему подали декрет следующаго содержания: «Решась произвести уменьшение наших гражданских и военных расходов, мы уничтожили должность, которую занимали вы при нашей особе; спешим уведомить вас об этомъ, и проч.»

Наследники рентмейстера, по смерти его, тщетно требовали уплаты этого насильственного займа: прошло столетие; в 1813 году, наш автор получил, от имени всех претендентов, три тысячи гульденов и дал росписку в получении всего долга с процентами.

Лангово описание дома его деда содержит в себе любопытныя подробности о домашней жизни Германцев во второй половине прошлаго столетия: «Иоганн Ланг» говорит он: «усвоил манеры и обычаи Французов стараго времени. Каждый день регулярно возобновлялись визиты утренние и визиты вечерние; посетителей потчивали, утром, лакомствами и ликерами, вечером — вином; никого не отпускали без приглашения к обеду. «Тогда не было ни одного места общественнаго собрания. Каждый вечер, глава семейства принимал у себя родных и искренних друзей. Вечеров, куда бы собиралась многочисленная толпа гостей, мало-известных хозяину и может-быть никогда невстречавшихся друг-с-другом, — не бывало. Нигде не видно было ни табака, ни пива. Одежда подчинена была строгим законам этикета: мужчина не мог приехать в гости в сапогах и в сюртуке. Танцовали только в день свадьбы.»

Пройдем молчанием неинтересныя воспоминания о детстве Ланга.

Кроме евангельских добродетелей, бальгеймский пастор, отец Ланга, обладал разнообразною эрудициею и, сверх-того, оказывал необыкновенную веротерпимость. На этот счет, вот характеристический анекдот. Недалеко от дома почтеннаго бальгеймскаго пастора был бенедиктинский монастырь. Ученый протестантский священник жил не только в добром согласии с католическими монахами, но охотно давал им уроки в языках и математике. В какой бы час дня ни зашли они к нему, они всегда были совершенно-уверены в добром приеме и угощении. Раз только мать нашего автора приказала служанке убрать поскорее большой пирог, положенный у дверей для остужения, и прибавила про-себя, что вид этого пирога, может-быть, привлечет много незваных гостей из соседняго монастыря. «Отец мой» говорит Ланг: «был также в самых дружеских связях с жидами. Часто бывал он у них на богослужении в синагоге. Раввины подавали ему священныя книги, и, к ве-

 

 

 

13

личайшему их удовольствию, он читал громогласно по-еврейски молитвы

Такова была, такова есть, такова, может-быть, долго еще будет просвещенная терпимость в Германии!

Ланг был очень-молод, когда лишился отца. Мать была бедна и не могла воспитать многочисленной семьи, оставшейся на руках ея; дядя, по имени Гарлес, принял на себя воспитание Ланга. В 1771 году, он повез его с собой в Гоэнальтгейм, где жил князь валлерштейнский. Ребенок ослеплен был пышностью этого княжескаго жилища. В первый раз видел он подобное зрелище: солдат, музыкантов, интенданта, садовника, аптекаря, и проч., и пр. Но этому можете вообразить, с какою торопливостью бежал он, когда слышал крик: «князь! князь!»

Эти графы были непоследними в списке владетелей германских. «Reichsritter» (имперские рыцари) хотя повелевали только несколькими сотнями подданных, но пользовались властью неограниченнее власти короля английскаго, и, в качестве членов Германскаго Союза, в некоторых отношениях были равны курфирстам бранденбургскому или баварскому.

Гоэнальтгейм принадлежал к Швабии; разстояние четырех миль отделяло его от Бальгейма, и не смотря на то, молодой Ланг, по приезде, увидел там совершенно-другие нравы, обычаи и наречие. Действительно, то была одна из так-называемых «Freidorfer», вольных деревень, которыя имели демократическое устройство. Каждый год, община избирала пять представителей (die Funfer); эти представители исключительно заведывали полициею и администрацией) деревни. Князь de jure был президентом этого совета; представителем его был обыкновенно начальник его телохранителей. Божественная служба предшествовала выбору, которыя оканчивался большим обедом. Совет-пяти собирался каждое воскресенье после обедни, в особенном домике на погосте, и если дела, подвергнутыя его разсмотрению, требовали присутствия кого-нибудь из прихожан, то, по окончании обедни, секретарь совета вызывал его.

Молодость Ланга много походила на молодость Жиль-Блаза. Подобно герою безсмертнаго романа Ле-Сажа, Лангу оставалось только одним средством, умом, проложить себе дорогу в свете; он был скептик и насмешник и не хвастался слишком-строгою нравственностью. Подобно Жиль-Блазу, в-течение лучших лет, он вел странническую жизнь. Сначала, провел он три года в Иене, потом поехал искать счастия в Вене, но нашел там множество удовольствий, и дорогих и даровых, но ни одного порядочнаго и выгоднаго местечка. Наконец, он согласился сделаться учителем единственной дочери богатаго венгерскаго магната. Он поехал с молодой воспитанницей и матерью ея в замок их, лежавший у подошвы Карпатских-Гор. В «Записках» читатели найдут интересное описание венгерскаго общества.

Наш автор ехал с учителем музыки. Они встретили на дороге баронскаго дворецкаго, «Dominus Sztlanay de сodem», который поставил Ланга в большое затруднение, заговорив с ним по-латине. Приезд молодаго учителя обрадовал всех обитателей замка; его предшественник надоел им: он носил парик и не умел вальсировать. Все женщины принялись за работу, чтоб нарядить Ланга по-венгерски. Горничныя баронессы ревностно взялись за воспитание его; оне помирали со смеха, видя забавныя усилия его выговорить: szrd, smst и wlk. «Все лица, состоявшия в службе барона, даже лакеи и кухарки, были происхождения благороднаго. Пастухи носили шпагу, как отличительный знак их достоинства. У венгерских магнатов почти все слуги-дворяне; но им запрещено бить их, и самая позледняя служан-

 

 

 

14

ка, принадлежащая к благородной фамилии, если явится в суд, как подсудимая, имеет право сесть в кресло. Замок очень-обширен; но, вместо небольших, отдельных и уютных комнат, он содержал в себе огромныя залы, снабженныя несколькими постелями, которыя часто в один вечер занимались двадцатью, тридцатью неждаными гостями. Благородный путешественник не останавливался в гостиннице. Вечер проводили в танцах и играх. Стол был роскошный. За креслами господина и госпожи стояли пандуры, махали большими веерами из перьев и освежали воздух столовой. Слуги высшаго разряда (Beamten) и даже сыновья вставали из-за стола среди обеда, становились за креслами господина или госпожи и подавали им блюда, пока они не оборачивались к ним, не давали им поцаловать руки и не позволяли сесть опять на место.»

Супруга магната была очень-добра к Лангу; дочь ея послушна и имела способности. Но, к-несчастию, барон имел ненасытимую страсть к игре в кегли, и, для удовлетворения этой страсти, требовал таких пожертвований времени и терпения, что несчастному учителю жизнь показалась совершенно - нестерпимою. Характер магната, хоть и очень-тихий, был однакож довольно-неприятен. У него была большая библиотека; но он не позволял Лангу брать из нея ни одной книги. Только раз или два имел он счастие получить книгу, да и то барон через полчаса присылал за нею, потому-что вид пустаго места на полках производил у него головную боль. Когда Ланг объявил, что он решился покинуть замок, эта неожиданная весть погрузила всех обитателей его в горесть. Тщетно барон силился удержать его, обещав ему даже, что не будет заставлять его играть с собой в кегли: Ланг уехал. В Вене, Ланг получил место домашняго секретаря барона Бюлера, виртембергкаго посланника при венском дворе. Жалованье его не увеличилось. В столице Австрии, как и в венгерском замке, он, кроме квартиры и стола, подучал двести гульденов в год. «Новый господин» говорит он «принял меня в уборной, с щипцами в руке, которыми он приводил в порядок свою прическу. Он был вдовец: дом его состоял из французской гувернанты, которой поручено было воспитание единственнаго его сына, двухлетняго ребенка, из французскаго аббата и каммер-динера — тоже Француза.» В это время, высший класс в Германии питал невероятнос пристрастие к Франции (*); он не говорил на другом языке, кроме французскаго; даже почти вовсе не знал языка немецкаго. Ланг приводит несколько образчиков забавной орфографии министра, у котораго он был секретарем. Он не мог долго ужиться с виртембергским посланником. Всякий курьерский день, Ланг обязан был писать депешу, содержание которой доставлено было бароном. «Через час я приносил ему депешу. Барон сидел за туалетом. Попеременно бросая взгляд то в зеркало, то на депешу, он улыбался, и приговаривал: хорошо, очень-хорошо, прекрасно, чудесно! Через час, через два, читая копию той же депеши, он останавливался на расхваленных прежде местах, и восклицал: «Помилуйте, что это такое? Не так! Совершенно-напротив! «Как эта идея дурно выражена!» Потом, выпустив депешу из рук, садился в кресла, и говорил со вздохом: «Как я несчастлив, что мой секретарь не может даже писать по-немецки! — Раз, оскорбленное самолюбие заставило меня показать ему в одном иенском журна-

(*) Князь Кауниц говорил всегда по-французски.

 

 

 

15

ле статью, где хвалили особенно слог небольшой, изданной мною, книжки. Барон вскричал с гневом: «Ну, что ж это доказывает? «Ваш немецкий язык — язык ученый; ему не бывать языком дипломатическим».

Следующий анекдот еще более характеризует барона. Раз ночью Ланг спал глубоким сном; вдруг стучат в дверь, будят его; входит каммердинер барона: «Господин Ланг» говорит он: «вставайте; его превосходительство требует вас к себе». Было два часа утра. Ланг наскоро одевается и бежит в спальню барона, в полной уверенности, что верно барон хочет сообщить ему какой-нибудь важный секрет. Виртембергский посланник ждал секретаря, приметно, с большим нетерпением; он ходил по спальне и был чем-то сильно занят. — «Господин-Ланг», сказал он ему торжественным тоном: «с некотораго времени я замечаю, что вы в письмах не ставите, как следует, точки над i; точки у вас или слишком-вправо или слишком-влево; не раз я вам хотел заметить это, да все забывал. Теперь я проснулся, вспомнил, и велел позвать вас; постарайтесь воспользоваться моим замечанием».

Ланг не ужился с бароном Бюлером, и в качестве домашняго секретаря перешел к князю ёттинген-валлерштейнскому. Перенесемся теперь ко двору германскаго князя (Reichsunmittelbarer) в конце прошлаго века; там мы увидим интересное зрелище, какого человечеству не видать уже на земле. «Каждое утро, говорит Ланг, в счастливый день в одиннадцать часов, а чаще в два часа, мы были на выходе князя. Как-скоро каммердинер отворял дверь, в комнату входили все лица, ждавшия в передней несколко часов: маршал, шталмейстер, лейб-медик, секретари и все посторонние, получившие аудиенцию. Князь в эту минуту

поручал свою голову попечениям парикмахера. Все, с кем он заводил отдельный разговор, ломали себе голову, приискивая какой-нибудь забавный или остроумный ответ. Когда князь вставал, те, кто не получал приказания остаться, уходили. Князь делал тогда визиты дамам своей фамилии, слушал обедню, и давал аудиенции до обеда, который, вопреки старинному, германскому обычаю, часто подаваем был очень-поздно. Поздно обедав, князь никогда не ужинал ранее полуночи. Несчастные секретари ждали нередко до двух, до трех часов утра, когда он кончит ужин. «Он проходил» говорит Ланг «мимо нас, бедных мучеников, умиравших от сна в передней, как-будто вовсе не видал нас. Когда он готов был лечь в постель, каммердинер докладывал: «Ланг ожидает приказаний вашей светлости, — и его светлость тотчас приказывал позвать меня.—Бедный мой Ланг, говорил он мне: скажите, пожалуйста, зачем я вас позвал? Так-как я не находил, что отвечать на такой вопрос, то он, не говоря ни слова, отпускал меня спать, и на другой день мы разъигрывали ту же сцену.»

Пределы журнальной статьи не позволяют нам входить в подробности любопытной администрации этого князя. Один анекдот покажет, впрочем, каковы были результаты ея. На одно и то же дело нередко даваемо было пять-шесть противоречащих одна другой резолюций. — Я видел бедняка, говорит Ланг, который несколько лет просидел в тюрьме, потому-что не знали, какой исполнить приговор: повесить ли его, высечь кнутом, запереть в исправительный дом, или освободить по истечении срока тюремнаго заключения. Наконец, он сам принял наилучшее решение — убежал из тюрьмы и успел укрыться от всех поисков полиции.

Еще анекдот, и мы простимся с князем валлерштейнским.

 

 

 

16

Гофрат, по имени Белли, подал в отставку. Ланг решился просить себе его место. «В ту минуту, как я подошел к князю с этим намерением, он спросил меня: знаю ли я, какое несчастие с ним случилось. «Белли покидает меня; что мне делать? что со мной будет? Где с-ищу я другаго такого советника?» Выразив ему свое участие в этой горести, я старался внушить ему некоторыя утешительныя надежды. Конечно, говорил я, такая потеря невознаградима, но князь, одаренный такими превосходными государственными способностями, может образовать людей, способных достойно служить ему, и пр. При этих словах, князь, приняв выражение менее-печальное, бросил на меня значительный взгляд, и сказал мне: «Право, любезный Ланг, вы так думаете? Вы думаете, я найду советника, который заменит Белли?» Я решился открыто просит места, на которое имел виды. — Да, конечно, ваша светлость, воскликнул я, найдете. — Я хотел продолжать и представить мою, всенижайшую просьбу, но князь прервал меня. «Разсудите, сказал он мне торжественным тоном, надо, чтоб он имел такой рост, как Белли». Эти слова как громом поразили меня. Белли был детина выше шести футов, а самый великодушный мерильщик не мог дать мне более пяти футов шести вершков».

Таков был князь валлерштейнский. Разумеется, не все владетели германские походили на него. Нельзя сомневаться, что если б они не имели большаго запаса доброты, Германцы не питали бы теперь такой живой привязанности к своим наследственным государям, которых народ эовет Landesvater.

Самым замечательным событием в жизни Ланга в период службы его у князя валлерштейнскаго была поездка во Франкфурт на коронацию императора Леопольда. Мы переведем полное описание этой церемонии: это одно из самых характеристических мест в «Записках» Ланга. Особенно любопытно сравнить его с описанием Гёте коронации Иосифа II в 1764 году. Как красива кажется медаль в разсказе Гёте, так неприятен оборот ея в «Записках». ІІоэт придал всем этим старым обрядам их первобытное величие и исторкческое значение. Человек положительный и разочарованный, напротив, показывает их нам не такими, каковы бы они должны быть, но такими, какими он видел их, каковы они в действительности. Ланг послан был во Франкурт князем валлерштейнским, который был главою союза швабских графов (Grafenbund); он обязан был ежедневно посылать князю донесение обо всем, что происходило, особенно о том, что касалось интереса мелких владетелей.

«Я особенно рекомендован был, говорит Ланг, другому швабскому графу , наследственному трухзессу «(стольнику) империи, графу Вальдбургу, и г. регирунгерату Питчу, депутату графов веттерауских. «Эти два лица немедленно поручили мне две важныя роли. По первой, я стал нечто в роде ceremoniarius, или дворянином-ассистентом при церемонии. По второй, мне, надо было вести  протокол всех дел графов.

«Первым важным делом, которым я должен был заняться, была попытка наследственнаго маршала, графа  Паппенгейма,  достигнуть того, чтоб молодые графы Паппенгеймы  включены были, в число молодых,   графов, имевших   честь носить блюда  на  императорский стол,  в день коронации.  Едва возник этот вопрос,  тотчас поскакали  из Франкфурта по всем направлениям курьеры и эстафеты, и известие о притязаниях наследственнаго маршала возбудило невероятное волнение во всех владениях конфедерации имперских графов, потому-

 

 

 

17

что каково бы ни было личное достоинство графов Паппенгейнов, они все-таки не были имперскими графами, Reichsgrafen, a только непосредственными Reichsritter, или имперскими рыцарями.

«И так, мне поручено было передать старому наследственному маршалу следующий ответ: союз графов священной Римской Империи с радостию и готовностию изъявил бы наследственному маршалу почтительную покорность, в случае, если бы он избран был императором германским и королем римским, но никак не может согласиться на его непомерное требование, следствия котораго так важны, что их нельзя ни исчислить, ни предусмотреть, то-есть, согласиться на то, чтоб сыновьям и племянникам его дозволено было носить блюда на стол императорский во время предстоящей коронации и на будущих коронациях.

«Нельзя было надеяться, чтоб какая-нибудь  новая   буря   не   смутила приготовлений к предстоящему торжеству. Среди ночи, вдруг поднялась другая  гроза, не менее страшная.

«Разбуженный, я должен был бежать в Оффенбах, где заседала депутация от графов. Дирекция императорской кухни  прислала  список блюд; если не ошибаюсь, их было тридцать-семь;  этот список всегда сообщался имперским графам,  которые одни обладают почетною привилегиею ставить их на императорский стол.  Со времен Карла-Великаго, может-быть, даже с  эпохи, более отдаленной,  законами и неизменными преданиями  империи было определено, что первое блюдо несет граф швабский,  второе граф веттерауский, третье  франконский, четвертое и последнее граф вестфальский. Следуя  этому  порядку,   тридцать-седьмое и последнее блюдо приходилось нести графу швабскому;  поэтому, все швабские графы,  приехавшие нести на коронации щит св. Георгия, выразили сильнейшее негодование. В то же время, никто из прочих графов не хотел взять себе этого тридцать-седьмаго блюда. «Я так и думал, что вспыхнет междоусобная война. Императорская кухня решительно отказалась выключить из списка это роковое блюдо, потому-что с коронации императора Рудольфа список всегда был один и тот же. Наконец, один из присутствующих, как-бы по вдохновению свыше, высказал остроумную идею — разделить это блюдо на четыре части, так, чтоб последнее блюдо приходилось нести графу вестфальскому.

В качестве дворянина наследственнаго стольника империи, я должен был участвовать в процессии, следовательно, как - нельзя - лучше видел всю церемонию. Платье и украшения императора, казалось, куплены были на рынке, где продается старое тряпьё. Корона, казалось, сделана была самым неискусным мастером, и состояла из кусков меди, в которые вправлены были голыши и стеклышки. Двухвостый лев, богемский герб, украшал мнимый меч Карла-Великаго. «Император должен был подвергнуться всему унизительному церемониалу, какому, при вступлснии в орден, подвергается последний из нищенствующих монахов. Безпрестанно заставляли его вставать и садиться, одеваться и раздеваться, мазаться маслом и умываться, становиться на колени перед епископами, и пр. — Было еще обстоятельство смешнее всех других. Один епископ, обратясь к хору певчих, стоявшему в галлерее органа, спросил его по-латине, с восхитительным  носовым акцентом, хочет ли он Sеrenissimum Dominum, Dominum Leopoldum in regem habere (светлейшаго господина, господина - Леопольда, иметь королем.) При этих словах, начальник хора сделал головою утвердительный знак, сильно

 

 

 

18

взмахнул смычком, и дети обоего пола, составлявшия хор, запели во весь голос: fiat! fiat! fiat! (да будет!) «Так-как девочки и мальчики очевидно не противились избранию Леопольда, то поспешно возложена была корона на главу императора, и трубы заиграли оглушительный туш.

«Император возсел на голый деревянный трон, довольно-похожий на насест, и стал принимать поздравления и присягу епископов, которые склонялись и преклонялись пред ним, принимая всевозможныя положения.

«Из церкви, император, в своей нищенской мантии, отправился в ратушу, сопровождаемый многочисленною и безпорядочною процессией. «Он шел в старых императорских туфлях по доскам, покрытым красным сукном, и сопровождавшая его толпа, становясь на колени, с ножами в руках, резала это сукно так близко к ногам его, что несколько раз чуть не повалила его на-земь.

«За этим торжественным шествием следовал императорский обед в Рёмере. Герцог мекленбургский ожидал императора у дверей с большим ножом в руке и с передником за поясом. Стольник (Truchsess), в испанском костюме, с открытою головой и золотою мантией на плечах, поехал верхом к избушке, построенной на базарной площади; там жарился целый бык: стольника сопровождала вся его свита в парадной ливрее. Четыре дворянина шли попарно по сторонам его лошади. В качестве дворянина, я нес испанскую его шляпу, украшенную синими и белыми перьями, а мой товарищ нес большое серебряное блюдо. Стольник остался на коне на площади, а мы, дворяне, должны были войдти в избушку и долго стоять там на жару адскаго огня, задыхаясь от заразительнаго смрада жаренаго быка. Наконец, слава Богу, нам позволили отрезать полусырой кусок от этого ужаснаго животнаго, и мы понесли его на серебряном блюде перед графом. В ту минуту, как мы переступили за порог, завязался между свитою графскою спор за позолоченные рога быка, и среди этого спора вся деревянная кухня с треском обрушилась, символический образ падения, угрожавшаго священной Римской Империи ! У дверей столовой залы, стольник взял блюдо из наших рук, и, став на колени, поставил это пахучее кушанье перед императором, жертвою самых забавных нелепостей.

«Эта смешная пародия коронации императорской представляла тогда самую верную картину политическаго устройства империи.»

Кому верить, Лангу или Гёте? Империя умирала; ничто не могло спасти ее. Напрасно поэт силился воскресить труп,..

От Франкфуртской коронации легко перейдти к раштадтскому конгрессу. В коронации мы видели как-бы агонию старца; теперь дело идет о разделе его наследства. В историческом отношении, те главы в «3аписках» Ланга, которыя относятся к раштадтскому конгрессу, составляют самую интересную часть их; но мы ограничимся только  кратким и неполным анализом.

По неудовольствию покинув службу князя валлерштейнскаго, Ланг поехал доканчивать свое ученое образование в Гёттинген; тамошний университет был тогда самым знаменитым университетом в Европе. Там обратил он на себя внимание человека, которому в-последствии суждено было играть важную роль в перестройке политическаго здания Германии, графа (в-последствии князя) Гарденберга, бывшаго тогда министром в Аншнахе, который последним маркграфом продан был Пруссии. Ланг снискал в Гёттингене репутацию ученаго историка, и граф поручил ему привесть в  порядок

 

 

 

19

архивы фамилии Гарденбергов, хранившиеся в старинном замке этой фамилии в окрестностях Гёттингена. Разбирая архивы, Ланг случайно нашел следующий документ:

«В правление графа Гильдебранда-Христофора Гарденберга (от 1645 до 1682 года), при дворе совершился великий переворот. Служители, платье, обряды, даже воспитание, все изменилось. В прежнее время, когда Гарденберг ехал верхом на ежегодную ярмарку в соседний город, его сопровождал один слуга; дюжие лакеи, одетые в богатыя платья, стоящие на запятках экипажей, разносящие блюда и переменяющие тарелки гостям, были зрелищем, невиданным для людей, выросших в Длинном-Лесе (Langforst). Сами новые слуги не знали, как им вести себя в положении, в которое они так неожиданно были поставлены. «Только чрезвычайная строгость могла приучить их к порядку, опрятности, хорошим манерам.

«10-го марта 1666 года, наш штат-гальтер издал «Правила для дома и двора» и повелел всем людям в точности держаться этих правил. «В начале, он объявил им, что все они болваны, невежи, глупцы; поэтому, он с отеческою заботливостью начертал для них правила. «Так, на-пример, кто не может пересказать содержания проповеди пастора, тот должен был обедать, как собака, лежа на полу; кто станет клясться или браниться непристойными словами, тому целый час стоять на коленях на острой доске. «Кто не станет причащаться, когда приказано, того возить на осле, или выдрать кнутом, по усмотрению. «Домашних воров вешать; кто прочитает графское письмо, даже если это письмо открыто, того бить нещадно батогами три дня, и потом прогнать, как подлеца.

«Прежде, чем штатгальтер встанет, платье его должно быть вычищено и в порядке разложено на столе, башмаки и сапоги должны быть вычищены и поставлены под скамьей; свежая вода и чистый утиральник должны быть всегда под рукой у него. Сверх-того, одевать его превосходительство надо с величайшею деликатностью (subtilstermassen), и снятое с него платье класть с наивозможною тщательностью.

«Блюда на стол подавать осторожно, не проливать соуса, и, убирая блюдо, кланяться. Если слуга вздумает глодать что-нибудь, или опуститъ пальцы или рот в блюдо, то в наказание за обжорство заставлять его съесть все блюдо, самое горячее. «Все слуги, которые будут позваны, должны тотчас подходить к господину, делать низкий поклон, и ясно, громко говорить: благодарю; кто забудет или будет бормотать это слово про-себя, тому шесть щелчков по носу; если слуга явится за стол с грязными руками, тому тереть их, как-будто он их моет, другому слуге лить сверху воду, а третьему вытирать их плетьми, пока не потечет кровь; кто явится, не причесавшись, того вычесать на конюшне конской скребницей.

«Скатерть разстилать с одного раза. На каждую тарелку класть салфетку; солонки наполнять чистой coлью. Свечи подавать, когда понадобятся, и постоянно снимать с них, начиная с той, которая стоит перед самым знатным гостем. Наконец, скатерть снимать самым учтивым образом, и, уходя из столовой, делать глубокий поклон, под опасением шести щелчков по носу.

«Кто засмеется слишком-громко— четыре удара по пальцам. Кто переполнит стакан и отопьет излишек — двадцать ударов кнутом. «Кто подаст грязный стакан, тому предоставляются на выбор четыре оплеухи или шесть щелчков по носу. После обеда, каждому гостю с глубоким поклоном подавать сосуд чистой воды и чистую салфетку.

 

 

 

20

«Так-как соблазнительно и несносно, если слуги долго сидят за столом, то у того,  кто  просидит за обедом более четверти часа,  отнимать кушанье.   Кто не станет есть того, что подано на стол, тому говеть целые сутки.  Если штатгалтер даст какой-нибудь приказ служителю, а тот пренебрежет исполнением его и передаст другому, то первый служитель получает четыре оплеухи  от втораго, а  второй, в свою очередь, получает шесть оплеух.

«Если слуга отправляет службу в нечистом или разодранном платье — высечь его розгами. Если двое служителей поссорятся и подерутся, то, в присутствии дворецкаго, бить им друг-друга палками, а того, кто-будет щадить товарища, отодрать кнутом.

«Если кто выйдет, без позволения, из замка, или станет жаловаться на штатгалтера, то, по усмотрению, выдрать кнутом, засадить в тюрьму, в кандалах, или привязать к позорному столбу.»

Посвятив целые два года на разбор архивов фамилии Гарденбергов, Ланг должен был представить результат своих розъисканий лично старому графу Гансу. Граф Ганс вовсе не был доволен трудами молодаго архивиста. «Доказали ли вы, спросил он, что мы происходим от герцога Виттекинда?» — На искренний ответ мой, говорит Ланг, что я не нашел ничего подобнаго, и что ни в одном архиве в свете не найдти фамильных документов, относящихся ко времени стараго язычника Виттекинда, он сказал мне, чтоб я съездил в его замок Ратенбург: там, эта истина изображена на картине, над камином.

Государственный муж, которой первый дал имени Гарденбергов европейскую  знаменитость, как кажется, совершенно-чужд был этих феодальных чувств и обычаев. Если верить Лангу, он всегда был ласков и добр с низшими.

Впрочем, желание наше сообщить читателям несколько любопытных подробностей о жизни и нравах старой Германии завело уже нас слишком-далеко. Кончим это отступление и воротимся к раштадтскому конгрессу в 1797 году; мы найдем там нашего автора секретарем прусскаго посольства.

Во время пребывания в Раштадте, Ланг более или менее находился в личном соприкосновении со всеми политическими людьми, участвовавшими в этом собрании. Портреты и эскизы, нарисованные им в «Записках», не лестны; нет ни одного, который был бы так интересен, чтоб его стояло скопировать. Что нам теперь в глупостях и недостатках этих полномочных? Без несчастнаго события, в котором они все были более или менее виновны, кто бы вспомнил теперь имена их? Изобразив посланников великих держав, Ланг не забывает также и представителей мелких владений. Среди последних, находим мы человека, долженствовавшаго в-последствии приготовить падение исполина, пред которым все колени начинали тогда сгибаться.

Граф Меттерних, сын императорскаго полномочнаго, был представителем на конгрессе графов вестфальских. То был молодой человек, приятной наружности, учтивый, простой и скромный; никто не мог предсказать тогда блестящей роли, какую назначала ему будущность.»

Ланг упоминает также о разных ученых, бывших в то время в Раштадте. В числе их мы встречаем и Гумбольдта. «Знаменитый Гумбольдт приехал для свидания с французским минералогом Фожа; Фожа, вероятно никогда, среди самой жестокой бури, не чувствовал такого испуга, какому подвергся однажды граф Гёрц, глава прусскаго посольства. Гумбальдт, приглашенный на обед со всеми дипломатическими божествами, приехал целым часом позже; в сюртуке и сапогах, покрытый потом и пылью; он прибыл прямо с ученой прогулки по горам баденским. Граф спешил тотчас объяснить благородным гостям своим такое необыкновенное появление, сказав им: «это ученый!»

Раштадт был также местом свидания европейских празднолюбцев, — пены, носящейся по поверхности всех подобных собраний. — «Теперь в моде, говорит Ланг; приезжать в Раштадт на несколько дней, обедать у посланников, лорнировать мадмуазель Ясинт (французскую актриссу), поставить несколько свертков золота на зеленый стол в французской кофейне, и потом, положив в карман список приезжих и рецепт каммердинера графа Герца, как составлять мороженый пунш, ехать внутрь Германии».

За комедией скоро последовала трагедия. Жалкие раздоры разделили членов конгресса. Почти в то самое время, как первый посланник императорский торжественно провозглашал целостность и неделимость империи, второй тайно подписывал капитуляцию Майнца, a третий, проливая горькия слезы, упрашивал верховную главу империи (любимое выражение Австрийцев) употребить всевозможныя средства, чтоб не допустить уступки этого города. Конгресс открылся 8 декабря 1797 года, среди самых восторженных надежд. 23-го числа того же месяца, Австрия отдала Майнц войскам французским. 19-го января следующаго года, французский посланник, в повелительной ноте, объявил, что Рейн должен быть немедленно признан границею между Франциею и Германиею, а 25 числа того же месяца, он велел срыть укрепления, воздвигнутыя в Мангейме, на берегу реки.

«Со всех сторон послышались жалобы; чтоб утишить их, распространили слух, будто целостность империи не есть простая политическая целостность символическая и идеальная, что не велика важность, будет ли Рейн или не будет границею Франции; что империя будет существовать по-прежнему, и что те владетели, которые потерпят убыток, будут вознаграждены. Каждому любопытно было узнать, где возьмут это обещанное вознаграждение. Знавшие секрет пожимали плечами и не говорили ни слова. Наконец, объявление французскаго посланника, что для этого вознаграждения будет произведена секуляризация духовных владений, удовлетворило общественное любопытство.

Гордиев узел был разсечен; сигнал к грабительству подан. Все большия владения интриговали, чтоб достать себе какое-нибудь епископство или часть епископства; мелкия владения требовали какого-нибудь аббатства; самый мелкий дворянин хотел приобресть бенефицию; как дождь, лились требования вознаграждений за потери, понесенныя на левом берегу Рейна, и просители заботливо указывали земли, которыя им хотелось бы приобресть. Тут еще не все. Духовные владетели, видя, что представления их соверщенно-безполезны, перестали поддерживать друг друга. Епископы согласились уступить собственность монастырей; архиепископы думали, что достаточно бы секуляризировать одни епископства, и в таком случае, три духовные курфирста, для утешения своего, требовали небольшаго расширения их владений, довольствуясь Зальцбургом, Мунстером и Фульдою. Майнцский курфирст с своей стороны готов был согласиться на всякий раздел, только бы оставлены были за ним титул его и права примаса и патриарха Германии, потому-что без «archicancellarius imperii per Germaniam, «возлюбленное отечество германское не могло существовать.»

Между-тем, французские посланники безмолвно смотрели на эти жалкия сцены. «Весьма-вероятно»  говорит

 

 

 

21

Ланг «что правительство не дало им никаких инструкций; оно так занято было волнениями Парижа, что мало обращало внимания на грабительство, открыто совершавшееся в Германии.» Там, где человек чувствительный стал бы плакать, Ланг смеется. Он прибавляет последнюю черту к этому очерку: «Все это ни на минуту не останавливало  вихря   удовольствий и распутства. Французский театр был обыкновенным местом сборища всех праздных людей; германская знать смотрела французския комедии, где ее осмеивали; актёры, в платье немецких кучеров и  носильщиков, живущих в Париже, называли друг друга немецкими скотами, и пр. «По выходе из театра, она отправлялась во французскую кофейню, где конторщица, дерзкая и невежественная, тщетно пыталась запомнить варварския имена и титулы и, звала  благородных  немецких посетителей: «красное платье, большой нос, волк и пр.» В pendant к этой картине унижения высших классов, Ланг доказывает грубое обращение с низшими классами «каждое утро» говорит он:  «рано будили меня удары кнута,   которыми  офицеры   баденскаго полка   ежедневно   потчивали  своих солдат.»

Война со-дня-на-день становилась неизбежнее; никто в этом-не мог сомневаться; 8-го апреля, конгресс закрылся; 21-го числа того же месяца, французские посланники поехали из Раштадта, и всадники, нечаянно напав на них у городских ворот, вытащили их из экипажей. Двое умерли под ударами убийц; третий, Жан де-Бри, сочтенный мертвым, вылечился от ран. Ланг говорит, что это злодейство совершено Австрийцами, по внушению Англичан, но никаким доказательством не подкрепляет этого несправедливаго обвинения; он утверждает только, что убийцы были австрийские всадники.

Развязкою этой достопамятной драмы оканчивается первый том «Записок Ланга; из втораго тома мы возьмем немного: Ланг находился в прусской службе, пока Аншпах принадлежал Пруссии. Когда этот город уступлен был Баварии, чиновникам дано было на выбор — или оставаться в должностях своих, или получить такия же места в Пруссии. Ланг решился сделаться Баварцем. Картина Баварии, представленная им, вовсе не привлекательна. Не станем разсказывать ни одного из соблазнительных анекдотов, сообщаемых им, потому-что нет средства увериться, справедливы они, или ложны. В 1806 году, Французы заняли Аншпах. В доме Ланга квартировали два генерала, сначала Мезон, потом Бертон. Бернадот был главнокомандующим, и часто давал балы. «На одном из этих балов, говорит Ланг, я видел четырех маршалов: Бернадота, высокаго, смуглаго мужчину, с глазами сверкающими под густыми бровями; Мортье, который был ростом еще выше, и держался как часовой, Лефевра и Даву, маленькаго человечка, без претензий, неутомимаго вальсера.» Из числа любопытных статей в этом томе «Записок», мы приведем нигде-ненапечатанное письмо Наполеона к баварскому генералу Вреде:

«Генерал! я недоволен баварскими войсками. Вместо того, чтоб драться, они шумят и интригуют против своего вождя. Я отдал генерала Штенцеля под суд за то, что он покинул Голлинг. Зачем он не умирал там? Без приказания начальника, поста не покидают. В войсках баварских дурной дух. Покажите мое письмо Дюроку, и скажите мне, чего хотят Баварцы: заслужить мое уважение или презрение? Когда в войсках дурной дух, главнокомандующему и офицерам надо исправить его, или погибнуть. В командирах замечаются черты малодушия; для чести баварской армии, надо доносить на таких людей и наказывать их; напр. зачем, вместо

 

 

 

22

того, чтоб ретироваться, малодушно отдаваться в плен в тирольских ущельях? В армии нет принца. Может-быть, наследный принц имеет причины быть недовольну герцогом данцигским,— но это не имеет ничего общаго с честию оружия; надо было идти на неприятеля, когда он оттеснил баварския знамена до Зальцбурга. Я хотел дать приказ вашей армии. Этот приказ остался в истории. Я предпочел писать к вам,— к вам, кого я уважаю за талант и храбрость. Поговорите с товарищами, и постарайтесь, чтобы они не безчестили себя. Пусть не говорят ни «да, ни но, ни потому-что; я старый солдат. Надо побеждать или умирать. Мне хотелось, чтоб при первом признаке аттаки со стороны неприятелей, принц явился на аванпостах и возвратил дух своей дивизии. Так-как я знаю, что вы, подобно мне, привязаны к принцу, то, надеюсь, употребите это письмо, как сочтете приличным.

«Шёнбрунн, 8-го откября 1809 года.

«Наполеон.»

 

Судя по «Запискам», Ланг глубоко презирает конституции, полученныя некоторыми германскими владениями по трактатам 1815 года. В Баварии был он свидетелем следующей забавной сцены:

«Граф Регенсбург, президент баварских штатов, крайне заботился о том, чтоб прения были как - можно - короче. Особенно его пугал ровный раздел голосов (раriа), потому-что тогда он должен был давать решительный голос. «Однажды, секретарь, после прений, с ужасом вскричал: «ваше превосходительство, голоса равны!» Президент сделался красен, как огонь, несколько раз передвигал свой стул с места на место, считал голоса, и говорил: «не может быть, господин секретарь; верно, вы ошиблись; начнемте-ка снова!» Увы! и с той и с другой стороны было по семи голосов. Этого я никак не могу понять, воскликнул президент; — я думал, что непременно будет большинство! — При этих словах, член собрания Эффнер встал и сказал: правда, я подал голос в пользу закона, но мне все равно, и я подаю теперь голос против закона.» Президент бросил тогда кругом торжественный взгляд; лицо его просияло удовольствием: «Превосходно! чудесно! воскликнул он, потирая руки.» — «Вы, сударь, не поняли, сказал он секретарю, мнения почтеннаго товарища моего, Эффнера; в палатах, где хороший президент, прения идут правильно, никогда не должно быть равнаго числа голосов.» «Выходя из залы, он дружески пожал руку Эффнеру и сказал ему: «Откушать ко мне, — пожалуйста!»

«Записки» Ланга оканчиваются 1824 годом. Это остроумное произведение содержит в себе безчисленное множество анекдотов. Читая их, чувствуешь, что автор находит циническое удовольствие в разсказе поразительных примеров пороков и низостей человеческих. Иные анекдоты так странны, что мы не смеем им верить. Известно, что Ланг нажил себе много врагов едкими и безжалостными насмешками. Ему отдают впрочем справедливость, как историку и антикварию. — Повторяем в заключение,что «Записки» Ланга представляют нам Германию, какова она была, а не какова она теперь. В течении полувека совершилась в ней величайшая перемена...