Лагарп Ф. Ц. [Из записок] // Русский архив, 1866. - Вып. 1. - Стб. 75-94. - Под .загл.: Ф. Ц. Лагарп в России (Из его записок).

 

 

 

 

 

 

 

Ф. Ц. ЛАГАРП  В  POCCИИ.

 

(Из его Записок).

 

 

В позапрошлом году в Женеве напечатана была в небольшом количестве экземпляров книга под следующим заглавием: Memoires de Frederic-Cesar Laharpe concernant sä conduite comme directeur de la Republique helvetique, adresses pas lui meme a Zschokke, precedes de «Johannes Müllers Freundschaftsbund mit Karl Victor von Bonstetten» et suivis de «Staatsanwalt David Ulrich von Zürich», par Jacques Vogel, professeur aggrege d'his-


76

toire ä l'universite de Berne. Paris et Geneve. 1864. (1) В главной части этого сборника интересных материалов для новейшей истории Швейцарии, Записках Лагарпа, писанных после того, как завершилась главная его политическая деятельность (2), встретилось несколько страниц о пребывании его в России в качестве наставника великих князей Александра и Константина Павловичей. Известия эти, как сознается сам Лагарп, могли бы быть интереснее, еслиб были подробнее: но и в своем настоящем виде они должны быть приняты к сведению теми, кто интересуется ходом русских событий в конце прошлаго века. С этою целью предлагаем здесь разсказы Лагарпа о его пребывании в Poccии в полном переводе, который мог бы совершенно заменить собою малораспространенный французский подлинник. Для ясности предпослано несколько заметок о жизни Лагарпа до его приезда в Росcию, по большой части тоже подлинными словами его Записок.

Я родился в Ролле, большом местечке Леманскаго кантона, от родителей небогатых, но пользовавшихся общим уважением(3). Мой отец, отставной военный

 

(1)  Т. е. Записки Фридриха-Цесаря Лагарпа о его поведении как директора Гельветической республики, писанныя им самим для Цшокке, с приложением статей Якова Фогеля, адъюнктпрофессора Бернскаго университета, о дружбе Иоганна Мюллера с Карлом-Виктором Бонштеттским, и о правлении Давида Ульриха из Цюриха

(2) Посвящение Записок помечено 2 флореалем XII года (1804).

(3) Лагарп род. в 1754 г.; в 1783 г., в один год с своим начальником Н. И. Салтыковым поступил в наставники к вел. кнвзю Александру Павловичу, след. 29 лет от роду (см. ниже). Умер он в Лозанне в 1838 году. Его полная биография помещена в Nouvelle biographie generale (Paris 1859), там между прочим говорится, что Лагарп, сделавшись членом Гельветической директории, проводил свои


77

человек, довольно образованный и в особенности очень умный и любезный, был первым моим наставником и лучшим другом. Его отец и дед так были известны по своей честности и добродетели, что память о них была еще свежа в мое детство. В эту пору первых впечатлений, их пример не раз был мне указываем людьми из народа (которым были любезны мои предки), вместе с убеждениями идти по их следам. Одно из первых моих воспоминаний составляют горячия слезы, пролитыя мною при созерцании портрета моего прадеда, пред которым я поклялся подобно ему любить справедливость и народ. И так, я потомок добродетельных людей, спервоначала друг народнаго дела. После этого я мог бы и не прибавлять, что мой род принадлежал к тому, что называлось дворяиством Ваадтланда, еслиб это обстоятельство не служило к объяснению ненависти, обнаруженной ко мне этим сословием, в глазах котораго я слыву изменником.

Несправедливость, претерпенная мною в детстве, и со времени которой идут мои воспоминания, быть может, увеличила во мне то неодолимое отвращение, которое я постоянно чувствовал ко всем, кто считает себя в праве быть несправедливыми

Я начал мое учение в Ролльском коллегиуме, тогда плохо устроенному К счастью, один из братьев моего отца, принадлежавший к духовному званию и столь же почтенный по своим добродетелям сколько ласковый, открыл мне доступ в свою библиотеку. Здесь то я пожирал Древнюю Историю (*) и получил к людям древности и к республикам то восторженное уважение,

 

идеи   сурово   и   насильственно.   Общая   участь крайних вольнолюбцев! П. Б.

(*) Без сомнения — Ролленя.


78

которое имело такое влияние на всю мою последующую жизнь.

История Англии, Голландцев и Швейцарцев, давая мне еще более понять цену свободы, еще сильнее укрепила во мне республиканския наклонности. Вы легко поймете, что, сравнивая это с тем, что я видел вокруг себя, я приходил в смущение. Подобно этому, когда я, в первый день моего пребывания в Риме, забылся в мечтаниях среди развалин Сатро Vaccino, я был внезапно самым неприятным образом пробужден от них отвратительными нищими, которых грубыя и подлыя выражения мгновенно заставили меня перенестись назад через восемнадцать веков.

Кто не воображал себя блуждающим в Афинах, Лакедемоне и Риме? Чтобы не быть развлекаемым в этом наслаждении, я избегал своих товарищей и искал уединения; иногда же я приходил к моему дорогому отцу, в чувствительном и благородном сердце коего были струны, отвечавшия моим pечам, и одной прогулкой с ним я наслаждался более, чем если бы он был моим товарищем. В это время я и не воображал, что увижу со временем возрождение Римской республики, и что сам, поставленный у кормила новой республики в моем отечестве, буду находиться, по моим обязанностям, в Официальных сношениях с римскими консулами.

В это время Лагарп сблизился с одним пейзажистом, который посетил его родной город, и дал ему нисколько указаний для занятий живописью, и с своим двоюродным братом, Амедеем Лагарпом, в последствии генералом Французской республики.

Когда мне минуло 14 лет, меня послали в Гальденштейнскую семинарию, где я пробыл 30 месяцев. Было бы излишним говорить об этом заведении,


79

которое вам знакомо. Его республиканское устройство столь соответствовало моим наклонностями, что могло только укрепить их еще более. В прекрасном Гальденштейнском саду, гуляя по тамошним живописным дорожкам и местностям, я набросал первый очерк проэкта Гельветической республики, который и в моих собственных глазах был не более, как воздушным замком. Кроме того надобно заметить, что из этой семинарии вышли многие люди, игравшие роль во время нашей революции, в этой или другой партии.

В Гадьденштейнe Лагарп занимался преимущественно математикой, которую особенно любил. Tе же занятия продолжал он потом и в Женеве. Но вот для него наступила пора выбрать себе какое нибудь специальное занятие. По совету почтеннаго юриста доктора Фавра, из Ролля, ему назначено было поприще адвоката, и Лагарп отправился в Тюбинген, чтобы готовиться к оному. Двадцати лет, он получил уже степень доктора прав, вернулся на родину и, продолжая заниматься при пособии библиотеки доктора Фавра, очень сошелся с ним. В последствии, живя в Poccии, он вел с ним довольно деятельную переписку. Выиграв одно дело, Лагарп получил патент на звание адвоката в высшей Ролльской апелляционной камере и принужден был, по своим обязанностям, жить всякую зиму в Берне. Здесь, каждый природный житель города с презрением смотрел на Ваадтландца, даже дворянина, и это было невыносимо Лагарпу, как поклоннику идей равенства. После неприятнаго столкновения с одним из членов высшаго трибунала, он решился оставить адвокатуру и Берн.

Уже взоры мои обращались к Северной Америке, в которой шла борьба за независимость, когда меня познакомили с братом одного очень значительнаго


80

Русскаго вельможи, предлагая мне сопровождать его в путешествии по Италии. Посетить прекрасную Италию, предмет моих желаний, было для меня истинной находкой. Я принял предложение. Наше путешествие продолжалось год, в течение котораго мы посетили также Мальту и Сицилию (5).

В Риме я получил приглашение от барона Гримма ехать в Петербург, где императрица хотела дать мне занятия. Я прибыл туда в 1782 году. Военный чин, который я имел в наших национальных войсках, был утвержден за мною, и я вступил в службу. Год спустя, меня сделали кавалером при нынешнем императоре (6), и я стал наставником его и его брата.

Обзор моих занятий с 1783 по 1795 г. сюда не относится; может быть, я займусь им когда нибудъ при пособии материалов, мною сохраненных. Несколько данных о воспитании такого человека, как Александр I, могут интересовать искренних друзей беднаго человечества (7).

Провидение, повидимому, возъимело сожаление о миллионах людей, обитающих в России (8); но лишь Екатерина II могла

 

(5) Кто был этот вельможа? П.  Б.

(6) Александру Павловичу было тогда 6 лет от роду. П. Б.

(7) В 1787 г. я сообщил г. Бриделю, пастору в Базеле, некоторые отрывки из моих лекций великим князьям; он их читал по моему желанию членам Гельветическаго общества, собравшимся в 1788 г. в Ольтене; по его же распоряжению мне передано было их мнение, и Гельветические журналы в свое время благосклонно отзывались о моем труде.

Прим.  Лагарпа.

(8) Стоит заметить эту черту крайняго самолюбия и забавной (объясняемой отчасти орографическими условиями) тесноты и узости взгляда в славном Швейцарце, которому суждено было иметь такое влияние на государя обширнейшей в свете державы. П.Б.


81

пожелать, чтобы ея внуки были воспитаны, как люди. И таково было желание не одной этой необыкновенной женщины, а также и ея преемника Павла I и его августейшей и столь почтенной супруги.

Иностранец, без протекции, — как мог я не встретить противоречия и неудач? И действительно, порядочное количество всего этого выпало мне на долю, и еслибы Небо не послало мне так много стойкости и до фанатизма доведеннаго желания добра, я часто впадал бы в уныние. Занятия, постоянный труд, уединение и несокрушимая решимость жертвовать для моей цели всеми расчетами личнаго интереса поддержали меня. В тех крайних случаях, когда я соблазнялся мыслью просить увольнения, я запирался у себя дома и, открывши древних, преимущественно же добряка Плутарха, скоро находил в нем утешение. Катон, Арат, Филопомен, Ю. М. Брут, Демосфен, Цицерон и другие, которым отличные таланты, великия заслуги и высокия добродетели давали столько права на счастие, были непризнаны, угнетаемы и тем не менее не переставали идти но начертанному ими пути; а меня мелкия противоречия, незначущия обиды и тому подобныя неудачи могли заставить отказаться от моей задачи, между тем как, благодаря постоянству, можно было способствовать сохранению лучшаго будущего для сорока миллионов людей! Никогда это целительное средство не оставалось безплодно, и когда я видал в отчаянном положении людей, достойных имени человека, я им говорил: «Загляните в древних, посоветуйтесь с Тацитом и с добрым Плутархом».

Со всем тем, милостивый государь, вспоминая, что я был преисполнен республиканскими правилами, воспитан в одиночестве, совершенно отчужден от миpa, жил более с книгами и созданиями фантазии, чем с настоящими людьми,


82

я не могу не удивляться, что должен был провести двенадцать лет при дворе, без руководителей и добрых советов и не сделался предметом еще больших гонений. Всюду, кроме России, я подвергся бы им,и из этого я заключаю, что каста придворных в этой стране наименее недоброжелательна. Правда, первые годы моего пребывания в России были тяжелы. Противоположность моих привычек с привычками тех людей, в обществе которых я находился, подала повод предполагать во мне гордость, которая казалась тем сильнее, что я не искал никаких повышений или наград; но лишь только убедились, что эта гордость не была способна поставлять препятствия другим, стали желать мне добра, и благорасположение ко мне сделалось до того общим, что я приобрел много друзей в этой чужой стороне, которая с тех пор стала для меня вторым отечеством и по моим связям, и по моей женитьбе на одной Петербургской уроженке.

Я счастливо избегнул гибели, когда вспыхнула Французская революция. Мои принципы были так хорошо известны, что меня сейчас же могли включить в число людей, которых называли тогда демократами. Не смотря на то, меня нисколько не потревожили, и я, с своей стороны, старался избегнуть всяких неприяиностей, заключившись совершенно в круге моих обязанностей, которыя я продолжал ревностно исполнять (9).

 

(9) Сличи отзыв Екатерины о Лагарпе, помещенный выше на стр. 70-й и также в Русском Архиве 1865 г., стр. 952, 953 и 958. Государыня писала Н. И. Салтыкову: „Присланную роспись учения великих князей, сочиненную Лагарпом, а показать велела Фицгерберту (английскому послу), и он так как и я находит, что лучше выдумать нельзя, и о успехах не сомневаюсь. Скажите Лагарпу мое удовольствие."


83

Однако, такое положение было затруднительно, потому что события революции, сделавшись предметом ежедневных разговоров, приводили к очень оживленным спорам о принципах и их приложении, спорам, в которых нельзя было не принимать участия. Когда приходил мой черед, я откровенно высказывал мое мнение, и если разговор происходил в присутствии великих князей, я старался оправдать принципы и приводил такие примеры из древней и новой истории, которые лучше всего могли бы подействовать на их чистый здравый смысл и молодыя сердца. Вместо того, чтобы предлагать им обыкновенный курс естественнаго и человеческаго права, я предположил себе подробно и вполне свободно изложить великий вопрос о происхождении обществ.

Это произведение было набросано, но нападки, направленныя против меня, помешали мне продолжать его, ибо некоторое время оно слыло даже за якобинское. Пришлось приостановиться, что я и сделал, принявшись читать с моими учениками сочинения, в которых вопрос о свободе человечества был энергически защищаем людьми замечательными и при том умершими прежде революции. Это удалось, и благодаря речам Демосфена, Плутарху, Тациту, истории Стуартов, Локку, Сиднею, Мабли, Руссо, Гиббону, посмертным Запискам Дюкло, я мог исполнить мою задачу, как человек, сознававший свои обязательства перед великим народом (10).

Мне казалось, что Французская революция должна повлечь за собою освобождение илотов Швейцарии (11), но сперва

 

(10) Перед каким же именно? П. Б.

(11) Старинное устройство Швейцарской республики было аристократическое; под названием илотов, Лагарп разумеет Швейцарцев, не принадлежавших к Бернской аристократии;


84

жестоко обманулся в моей надежде. Говоря словами моей записки, поданной Законодательному Совету 14 января 1800 года, я не знал, что три века рабства унизили души. Мучимый этой апатией, я не мог наслаждаться отдыхом и думал, что теряю выгодную минуту; ибо — признаюсь откровенно — мало доверяя в то время прочности новых Французских учреждений, я желал, чтобы поторопились (12) прежде, чем состоится контрреволюция, которая казалась мне крайне вероятною.

Это тревожное состояние стало для меня сносно только после того, как я облегчил свою душу, написав записку, в которой изложил все требования илотов и умолял их принять решительныя меры к разрушению их цепей. За этой запиской последовало шестьдесят других, из которых многия, будучи переведены на языки немецкий, италианский и английский, в различном виде появились в газетах и были печатаемы, читаемы и распространяемы людьми, не знавшими, кто их автор. Мне даже присылали их, как предмет любопытства. Чрезвычайные расходы, в которые вовлекло меня это, истощили наконец мои небольшия средства, а излишек труда и душевныя огорчения повредили моему здоровью. Чтобы не тратить времени, которое посвящено было моим обязательным занятиям, я должен был отнимать у отдыха целые часы, которые отдавал нуждам моего отечества.

Узнав наконец, что патриции успели подавить первое движение своих илотов и старались обмануть их частными и незначительными уступками, к которым присоединялись коварныя обещания удовлетворить их требованиям в бо-

 

членов последней он называет Бернскими господами (Messieurs de Berne) или патрициями. (12) Т. е. переворотом в Швейцарии.


85

лее покойное время, я понял, что следовало, не медля, повести дело официальным путем. В таком смысле я написал прошение, которое имело быть подано Бернским господам, и в котором, исчислив нужды моей страны с благородной откровенностью, но почтительно, я требовал созвания чинов для устранения злоупотреблений. Я подписал проэкт этого прошения и послал три экземпляра его—один к генералу Лагарпу, другой к гражданину Полье, в последствии префекту Лемана, и третий к одному чиновнику, моему приятелю. Мое твердо высказанное намерение состояло в том, чтобы общины и отдельныя лица собрались и подписали прошение, это ли самое пли подобное ему, так как я своей записке дал форму прошения только для лучшаго выражения моей мысли. Принимаемыя меры, по моему мнению, должны были быть тверды, но всегда почтительны для того, чтобы избежать несвоевременных взрывов со стороны народа и в особенности, чтобы принудить Бернских господ вступить в соглашение с нашими уполномоченными.

Поэтому, я с живейшим сожалением узнал о шумных происшествиях, случившихся в нескольких местах 14 и 15 июля 1791 года. Я выразил мое неудовольствие по этому поводу и предсказал их последствия; но месть, которою отвечали на них Бернские господа, и известие о которой тоже дошло ко мне на разстоянии 700 лье, окончательно поселили во мне отвращение к их правлению.

Между тем вышеупомянутое прошение было перехвачено и послужило одним из предлогов, на которых Двухсотенный Бернский совет основал жестокий приговор об отсечении головы генералу Лагарпу. Еслибы у Бернских господ хватило в ту пору благоразумия, которое приписывали им по неведению, эта записка могла бы послужить для них


86

светильником; но их оскорбленная спесь видела в ней только дерзость возмутившагося подданнаго, осмеливающагося требовать отчета у своих владык. Моя погибель была решена, и их высокомерие дошло до того, что они повсюду говорили о ссылке моей в Сибирь.

Между тем как их государственные инквизиторы, окруженные военной стражей, вторгались в Ваадтланд, похищали все, что им казалось подозрительным, и с утонченной наглостью присуждали городских представителей публично принести повинную, ядовитые доносы на меня проникли в Россию.

Следователь Мулинен-отец ходатайствовал о том, чтобы Монбелиарский суд представил жалобу его верителей. Другия жалобы поступили через Русскаго посланника, прибывшаго в Кобленц. Наконец, граф Эстергази, посланник принцев (13), принц Нассау-Зиген и другие знатные эмигранты обещали свое содействие против человека, который мог быть опасен, потому что осмеливался расходиться с ними во мнениях.

Меня предупредили об этих кознях. Русские, даже мало знавшие, но уважавшие меня, выразили большое участие ко мне. Неловкость Бернских господ еще более послужила мне в пользу. Если-бы эти господа принесли свои жалобы Екатерине II с почтительною умеренностью, то вероятно, что в ту минуту в особенности, когда приходилось высказываться против всего, носившего на себе печать современных принципов, она бы обратила на них свое внимание. Но и тогда ея великая душа оценила бы мои услуги и пощадила бы человека, пожертвовать которым требовалось по обстоятельствам настоящей минуты. Вместо того, Бернские господа обнаружили низ-

 

(13) Бурбонских принцев,оставивших Францию по-случаю революции.


87

кия чувства правителей мелких городов. Они обвинили меня в сообщничестве с генералом Лагарпом, который бежал под защиту Французских якобинцев и с которым я действительно переписывался, и забылись до того, что, неуверенные еще в ожидаемом удовлетворении, приговорили к заочной казни мое изображение.

Екатерина II, оскорбленная подобным образом действий, скоро поняла, что были за люди, позволявшие его себе, и ограничилась тем, что, прислав ко мне бумаги, до меня касавишияся, приказала потребовать от меня объяснений. В числе этих бумаг, из которых (замечу в скобках) только две были писаны мною, находился и проэкт прошения, что было новою неловкостью: ибо, хотя язык его и показался Екатерине II несколько горячим, однако содержание его она нашла дельным и вполне согласным с теми принципами, которых, как она знала и полагала, я держался и имел право держаться.

Наконец, эта великая государыня не подумала, чтобы Гельветиец был достоин названия заговорщика за то, что вызвал тени древних освободителей и героев своего отечества, и этот довод, на который особенно расчитывали Бернские господа, потерял всякое значение в мнении самодержавной Русской государыни.

По этому случаю я имел честь написать к Екатерине II два письма, первое от 15 ноября 1791 года, для нея самой, и второе, от 20 ноября того же года, — для препровождения Бернским господам. И в том, и в другом я высказывал ей, от имени моих соотечественников, желание, чтобы она была единственным судьею наших раздоров. Бернские господа имели осторожность не у поминать об этом. Я не удивлюсь даже, если узнаю, что Екатерина II


88

заслужила их немилость за столь якобинское предложение!

Вполне удовлетворенная моим объяснением, императрица выразила свое неудовольствие тем, кто вмешался в эту интригу, и потребовала от меня только того, чтобы я оставался чужд Швейцарским делам, пока нахожусь в ея службе. Эмигранты и прочие не хотели видеть в этом своего поражения, и некоторыя газеты упорно продолжали впутывать мое имя в политическия дела, коварство тем более разсчитанное, что Французы начинали впадать уже в тот странный образ действия, который сделал столько несчастных и так повредил их делу.

Даже члены дипломатическаго корпуса не уважили того, что я осудил себя отстраниться от политики. Для интриганов очень страшен тот независимый человек, который всегда с храбростью высказывает истину, если к нему обращаются. Впрочем, их нерасположение оставалось безсильно до прибытия графа Артуа в С. Петербург. Тогдашния обстоятельства благоприятствовали врагам принципов.

Барона фот Роллъ, Золотурнский патриций, сопровождавший принца, воспользовался этим, и я снова оказался человеком подозрительным. Бракосочетание нынешняго императора было назначено сроком для моего удаления. Один из всех служивших при нем я не стоял в списке награжденных по этому случаю. Хотя и сильно поразило меня это оскорбление, но я продолжал трудиться еще с большим усердием: я решился не покидать моего труда -если только не буду удален — прежде, чем не кончу его. Интриганы, видя, что обманулись, добились наконец, что императрица отправила ко мне посланнаго, объяснившего мне ея желание, чтобы я оставил свою должность, взяв за то вознаграждение по собственному моему


89

назначению. Такое сообщение ея воли, которую мог бы передать мне только воспитатель великих князей, мой начальник, убедило меня, что интриганы ожидают какого нибудь неуместнаго поступка с моей стороны; я не доставил им этого удовольствия. Отдав моему начальнику отчет во всем случившемся и, письмом от 24 июня 1793 года, напомнив ему мои услуги и безупречное поведение, я просил его объявить императрице что: 1) по ея желанию, я подаю в отставку, 2) не могу принять того почетнаго поручения, которое мне предложено для прикрытия моего удаления (?), 3) испрашиваю ея позволения остаться еще несколько месяцев для устройства своих хозяйственных дел, и 4) ничего не желаю в вознаграждение. «Я прибыл бедняком, ко двору, писал я в этом письме; благодаря благодеяниям ея величества, я жил в достатка. Если я должен покинуть двор бедняком, то делаю это без сожаления и угрызений совести, с душою столь же честною, но с сердцем более разбитым, чем во время приезда. Что же касается предположения, что необходимость заставит меня в другом месте начать новую карьеру, предположения, от котораго я отказываюсь, — то слава, что я был наставником Русских великих князей, и воспоминание о лестной доверенности ея величества на долго будут для меня достаточным вознаграждением, которое поможет мне мужественно переносить самыя тяжкия лишения... Да будут только мои труды плодотворны для славы ея царствования, да падет на мою долю невыразимое удовольствие узнать, что их императорския высочества удовлетворяют благотворным намерениям ея величества относительно их. Каково бы ни было решение ея императорскаго величества, оно не может быть недостойно ея великой души, и я всегда буду счаст-


90

лив, что уплатил мой долг человечеству."

Мое письмо было доставлено Екатерине II согласно моему желанию. 30-го июня 1793 года она меня потребовала к себе, и в течение более, чем двухчасовой аудиенции, разговор шел об интереснейших предметах, с искренностью и живостью, память о которых никогда для меня не исчезнет. События Французской революции не были забыты. Екатерина II хотела знать мое мнение. С своей стороны, она полагала, что Франция погибла; я осмелился ей возражать. Мало того, полагая, что долг мой, как человека, воспользоваться столь выгодной минутой, чтобы послужить великому делу, — я весь отдался этому побуждению и защищал мою мысль так горячо и такими доводами, что императрица, очень пораженная, выразила мне свое одобрениe самым лестным образом. Столько безсовестных людей хвалятся своими делами, что честному человеку, долго бывшему жертвой клеветы, извинительно чувствовать желание доказать, что в самых трудных обстоятельствах он никогда не забывал ни принципов, ни своих обязанностей относительно истины и себе подобных.

Следствия этой продолжительной аудиенции ожидались во дворце многими лицами различно. Хотя она превзошла мои надежды, мне неприлично было говорить о том. Заметили только, что она была благосклонна для меня: но несколько дней спустя, ayдиенция сделалась предметом разговоров в городе, и должно быть, Екатерина II очень определенно высказалась в мою пользу, так как стали говорить, что в следствие нашего разговора отменено было уже сделанное распоряжение о выступлении (на помощь коалиции) армии, собранной в Польше. Этот слух наделал мне врагов между кре-


91

атурами и агентами коализированных держав (14).

Как бы то ни было, этот кризис не доставил мне продолжительнаго покоя. Повидимому, прибегли к новым доносам, и утомленная Екатерина II решилась удалить меня, как камень соблазна. Извещение о том сделано было мне деликатно, и при том мне дали отсрочку в несколько месяцев, для окончания занятий.

Вероятно, от меня зависило бы повернуть дело иначе, испросив себе новую аудиенцию; но, измученный усталостью, чувствуя необходимость пожить в климате более благорастворенном и увлекаемый желанием обнять моих стариков-родителей, я не сделал никакой попытки. Другия причины, о которых говорить здесь не у места, побуждали меня желать изменения моего местопребывания.

Полученное мною вознаграждение было менее, чем посредственное: богатый купец дал бы больше; но я приобретал независимость и кроме того сознание, что исполнил великое дело по человечески.

Екатерина II простилась со мною почти что с сожалением.Она была неправа передо мною и вспомнила о том. В эту минуту я вполне уверен, что сохранил за собою ея уважение. Павел I, который всегда оказывал мне внимание, в то время был так предубежден против меня, что всеми мерами старались не допустить меня к нему. Сильный своей правотой, я заранее объявил, что не уеду, не откланявшись ему; он пригласил меня в свое загородное жилище Гатчину, принял меня и обошелся со мною не только учтиво, но крайне дружественно. Я воспользовался этим, чтобы высказаться откровенно, и заявить ему несколько мнений, которыя он оценил и за которыя благодарил с чувством, глу-

 

(14) Опять забавная самоуверенность! П. Б.

 


92

боко подействовавшим на мое сердце. Я с сожалением разстался с этим государем, который имел столь высокия достоинства. Кто бы мне сказал тогда, что он лишит меня моего скромнаго пенсюна и предоставит всем ужасам нужды? И тем не менее, повторяю, этот человек, котораго строго будет судить безпристрастное потомство, обладал благодушием и источником всех добродетелей.

Тяжела была мне разлука с моими учениками, в особенности со старшим, который преимущественно привязался ко мне. В ту минуту, когда я пишу, глаза мои орошаются слезами при воспоминании 9 мая 1795 и 8 мая 1802 годов (15)

Более, чем за год до моего отъезда я наведывался у Бернских господ, будут ли они противиться моему возвращению. Так как с их стороны не было принято никаких мер юридических, ничто не препятствовало им быть снисходительными, в особенности в отношении к человеку, который в чужой стране с честью носил имя Гельветийца.

Я предлагал, что буду о том просить, и даже, что готов пользоваться их позволением только по временам, для свидания с моими родными и друзьями и для посещения мест, где прошло мое детство. С этой целью я поселился в Женевской области, чтобы быть поближе к ним. И что же! эти правители, которых глубокая мудрость и отеческая доброта была столь превозносимы, не только грубо отказали мне, но даже приказали задержать меня, если бы я ступил на их землю.„Не попадайтесь в руки этим бешеным людям," сказала мне однажды императрица. Конечно, подо-

 

(15) Лагарп разумеет дни разлук своих с императором Адександром в первый и во второй свой приезд в Россию (см. ниже).


93

бное злоупотребление власти и притом в таких обстоятельствах, не допускало никаких оправданий, и я откровенно сознаюсь, что оно много содействовало тому, что, два года спустя, я объявил этим тиранам открытую вражду, которая имела следствием падение их господства.

*

В дальнейшем ходу своих Записок Лагарп разсказывает события Швейцарской революции, следствием которой было устройство Гельветической республики. Лагарп стал директором ея; но управление его было непродолжительно, и новый переворот заставил его опять покинуть политическое поприще. Это было уже по вступлении на Русский престол старшаго его питомца. К этому времени относится еще один отрывок их Записок знаменитаго Швейцарца, который должен быть нами приведен, хотя он не сообщает никаких значительных сведений.

В 1801 году я поехал в Россию и возвратился оттуда только в июле 1802. Естественно, что мне хотелось видеть на троне человека, на котором почили последния мои надежды. Те, кто не знал меня, предполагали, что я хотел взять дань с его дружбы, доверия и богатства, словом сыграть роль вельможи. Эти люди ошиблись. Я всегда старался действовать согласно тому, чего требовало от меня мое положение. Республиканцем прожил я двенадцать лет при дворе; республиканцем появился в нем снова, не смутив никого. Если я носил там одежду директора, то потому, что всякий должен носить одежду, соответствующую своему положению. Я никогда не признавал властей мимолетных, сменяющих одна другую и одинаково незаконных. Я поступил согласно тому, что предписали мне представители Гельветическаго народа 28 июня 1798 года, когда они сами действовали конституцион-


94

но. За что выбрали они человека, в котором предполагали твердость и независимость принципов? Я не домогался их избрания.....

Мои сношения с Poccиeю или, лучше сказать, с ея государем чужды этих Записок. После смерти лиц, причастных этому делу, публика его обсудит, с документами в руках, если оно того достойно. Я не боюсь ея суда.