Кармалина Л.И. Воспоминания Л.И. Кармалиной. Даргомыжский и Глинка // Русская старина, 1875. – Т. 13. – № 6. – С. 267-271.

 

 

 

ВОСПОМИНАНИЯ  Л. И. КАРМАЛИНОЙ,

Глинка и Даргомыжский,

 

Прочитав в „Русской Старине", в Записках Л. И. Шестаковой: о последних годах жизни М. И. Глинки, — упоминание о моем с ним знакомстве, я сочла долгом пополнить эти воспоминания, как одни из лучших в моей молодой жизни.

Я почти воспиталась на музыке Глинки. Мой отец, моя мать — оба пели, и с самаго детства я только и слышала его сочинения, похвалы его таланту. Ребенком я познакомилась и с Даргомыжским и Кастриотом, и они оба говорили с увлечением, даже с благоговением о Глинке. 7-ми лет я уже пела его романсы: „Жаворонок", „Кто она", „О, дева, чудная моя", „Сомненье", и проч.

Понятно, что лучшая моя мечта с самаго ранняго детства была — посмотреть: какой Глинка? В воображении своем я подготовлялась ему спеть, и я морщила брови и пела: „Оружия ищет рука", или: ,,И дик, и мрачен буду я!" Конечно, все это было очень смешно в маленькой девочке. Но девочку отдали в институт, она выросла, вернулась опять под кров родной, а все Глинки нигде не встречала. Глинка за границей! Когда же он вернется? вот вопрос, который я задавала себе постоянно в продолжении нескольких лет.

Нужно-ли признаться, к стыду моему, что о возвращении Глинки в Россию в 1854 г. я узнала чуть-ли не год спустя. У нас ни в газетах, ни в обществе никто не говорил об этом.

Даргомыжский, который очень часто бывал в доме у нас, постоянно играл со много в 4 руки с листа принося с собою разныя сочинения классиков, и вообще все вновь выходящее, акомпанировал мне свои сочинения и сочинения Глинки, но не говорил мне, что Глинка приехал; напротив, на мои вопросы и горячее желание посмотреть на Глинку, всегда отвечал: „Разочаруетесь.... Он стар

 

 

 

268

для вас и не красив!" — „Не важно, говорила я, мне не того в нем надо!" — „А чего-же?" — „А того же, что я люблю в вас". (Даргомыжский, как известно, был вовсе некрасив, да и не молод). Вообще, Даргомыжский, зная меня еще маленькой, сохранил ко мне чувство потворства, которое всегда бывает в отношении к любимым и избалованным детям. За ошибку, сделанную им, при разыгрывании с листа нот, он получал сию же минуту наказание: я его сейчас же хлопала по руке; а один раз он столько сделал ошибок, что я ему велела стать в угол. К моему удивлению, он покорно пошел и стал.

Желая скрыть мое удивление, я села преважно и пречинно, взяв книгу в руки... ожидая, что будет дальше. Даргомыжский сам выжидал, что я сделаю. Как вдруг выскочит из угла, и ну скакать с дивана на кресло, на стол, на рояль, опять на диван. Он метался как угорелый, к всеобщей радости моих сестер и моей; мы пустились его ловить, притащили тесемок, шнурков, чтобы перевязать его, но это нам не удалось, потому что Александр Сергеевич был очень ловок, и мы не могли от сильнаго смеха поймать его.

Но я отвлеклась от разсказа о моем знакомстве с Глинкой, так как воспоминания о нем неразрывно связаны с незабвенным именем Даргомыжскаго. Узнала я о присутствии Глинки в Петербурге уже в 1855 году, осенью. Даргомыжский еще не возвращался из деревни. Отец мой, знакомый с Глинкой, был в отсутствии. Другие наши знакомые были, кто на даче, кто в деревне. Я же задалась целью познакомиться с Глинкой во что бы то ни стало, и как можно скорее. Я говорила:  „Не хочу умереть, не узнав Глинки!...."

Желая доставить мне эту радость, один из родственников моих, Л. А. Блок, повез меня познакомиться к старушке Фрейганг, чтобы та уже, в свою очередь, устроила мне желанное знакомство. Г-жа Ф. с удовольствием взялась исполнить мою просьбу; но прежде она должна была повидаться с Л. И. Шестаковой (сестрой Глинки) и спросить самого Глинку о его желании и о времени свидания, так как Глинка тяготился новыми знакомствами и сам ни к кому не ездил.

Глинка жил тогда на одной квартире со своей сестрой. Обыкновенно приезжали всегда к его сестре, и узнав, в состоянии и расположении-ли Глинка принять гостей, отворяли дверь на его половину и тогда квартира делалась общею. Людмила Ивановна, кроме того, что была нежная сестра, заботилась о М. И., как мать о своем ребенке... Сколько женскаго такта, деликатности, чтобы убе-

 

 

 

269

речь его во время болезни, часто повторяющейся, и охранить от разных столкновений, которыя, по нервности М. И., действовали на него сильнее, чем на кого-либо другаго. Я, право, редко встречала другую такую нежную сестру и чудную женщину.

Наконец, m-me Ф. известила, что назначен день, когда я могу быть у Глинки. Числа я не помню... не помню даже — было-ли это в сентябре или октябре месяце. Знаю только, что это было по возвращении с дачи. Поехала я одна с г-жей Ф., и с ней, едва знакомой, вступила в дом Глинки.

Трудно передать те чувства, которыя меня волновали; я ничего не испытывала подобнаго, никогда, даже являясь впоследствии перед многочисленной и избранной публикой в качестве исполнительницы. Наконец-то осуществлялась мечта, леленная с самаго детства!...

С час я была как в тумане; знаю, что мне дали чаю, потом смотрели какия-то гравюры, называли кого-то Дон-Педро; казалось мне, как-будто и Глинке не ловко. Не помню, не знаю, как я очутилась в зале, а потом за роялем на стуле (этот рояль и стул, хранятся до сих пор у Л. И. Шестаковой). М. И. подошел и стал против меня. Попросил спеть.

Я всегда мечтала спеть ему что-нибудь его, а тут я запела... кто бы поверилъ! ,,Густолиственных кленов аллея!" (Весьма посредственный романс Дмитриева) ему, Глинке! Потом „Le rêve du coeur" Arnaud, и к крайнему удивлению, подняв в первый раз глаза на Глинку, я увидела полные слез глаза его..... Я хотела остановиться, но он сделал знак, чтобы я продолжала 2-й и 3-й куплеты. (Глинка часто заставлял меня впоследствии петь этот романсик). Потом Глинка просил спеть что-нибудь Даргомыжскаго. На мой вопрос: „Что именно, потому что я все знаю", он удивился моей памяти и спросил: кто учил? — „Сам Александр Сергеевич". —О! а о вас он мне никогда ничего не сказал! 1)

Я много пела, но не рискнула спеть ни одного его сочинения. Он мне сказал: „Как у вас сильно развито чутье понимания человека".

Вечер кончился усиленной просьбой Глинки — подарить ему непременно по два вечера в неделю, на что, конечно, я дала свое полнейшее согласие, даже не спрося позволения моей матери, в котором, впрочем, была уверена. Я и не соображала в ту минуту, что моя

1) Еще смешнее было, когда Даргомыжский узнал, что я наконец таки познакомилась с Глинкой... Он видимо этому был не рад. В письме его об эфектах и впечатлении объяснено нежелание говорить с кем-либо о том, что он любит.  Л. К.

 

 

 

270

мать еще не знакома с Глинкой, ни с г-жею Фрейганг, и что эта последняя, пожилая и больная, не может же со мной ездить к Глинке два раза в неделю. Я согласилась бывать два раза в неделю, и была в восторге.

На другой же день милая и добрейшая Людмила Ивановна Шестакова была у моей матери. Та отдала визит, и на той же неделе мы поехали на назначенный вечер.

Глинка ждал нас. После первых приветствий, он взял какую-то книгу, подошел ко мне, дал мне ее в руки и говорит: „Читайте". Я не решалась начать, потому что я не знала, чего он хотел? Декламации или чтения? Наконец я начала. Прочитав просто и естественно строчки две, я хотела начать декламировать, но Глинка взял книгу из рук.

Это были сочинения или Жуковскаго или Державина, написанныя выспренним слогом, о Зевесе и еще каких-то божествах. Глинка объяснил, что он интересовался правильным положением рта при произношении некоторых гласных. Он говорил: „Например, возьмите слово „зачем", в пении (Скажи зачем!) Если вы будете петь зачем, то выйдет очень некрасиво; в пении надо говорить почти зачэм". Еще пример. В его романсе „Финский залив" — есть слово „кристальный". Он заставлял в тембре голоса отыскать кристальный звук и говорил: „Подумайте, подумайте сами, я не покажу, — и найдете". „Мимоза" (так Глинка звал себя) до того боялся, чтобы я не подействовала как-нибудь болезненно на его нервы, и не разрушила приятнаго впечатления, произведеннаго на него, что заранее предупреждал обо всем том, что он не любил. Он порицал манеру пения русских певиц, находя в ней смесь пения церковнаго с цыганским и итальянскаго. Он терпеть не мог постоянной вибрации голоса, portamento délia voce, цыганское придыхание с „ах", въезжание в ноту на церковный лад (он не любил Бортнянскаго). Глинка любил в пении слышать каждое слово, сказанное чисто, явственно и верно „по положению" (по смыслу, я думаю). Все это, хотя сказанное вскользь, по применению, в виде примера, к другим певицам (Билибина, Шиловская, Леонова, Гирс и др.) оставалось твердо в моей памяти и я остерегалась, как бы не подпасть нечаянно под опалу гениальнаго человека.

Глинка понимал мое поклонение его музыке, и за это платил мне самой чистой отеческой нежностью.

Он играл со мной в 4 руки, объяснял мне правила гармонии, так что он и Даргомыжский были моими первыми учителями гар-

 

 

 

271

монии. По возвращении из театра или концертов (куда Глинка не ездил в эту зиму и осень) он распрашивал о впечатлении, произведенном на меня исполняемыми вещами. Когда я ему указывала на некоторыя места пьес, особенно понравившияся мне, то он доискивался, почему именно, — объяснял, и сам играл мне.

Его доброта доходила даже до того, что он просил заезжать к нему перед балом и показаться, к лицу-ли я причесана и одета, — и часто, по его указанию, я перекалывала цветы на голове. Я помню, это было когда я ехала с Л. И. Шестаковой на выпускной публичный экзамен в Екатерининский институт, Глинка просил меня с особенным вниманием выслушать его „Прощальный хор воспитанниц". Тут же он высказал свое огорчение, что в Смольном уже поют другой, а его хор отменили.

Даргомыжский, узнав, что я стала часто бывать у Глинки, просил дать знать, в какой день мы там будем, — и приехал. С тех пор он почти не пропускал ни одного случая быть с нами.... В эти назначенные дни, у Глинки я встречала Серова, написавшаго тогда еще только „Тарантеллу" и несколько сцен оперы „Майская ночь". Серов был тогда восторженный и безусловный поклонник Михаила Ивановича, a впоследствии он отрекся от того, что любил прежде, — это меня так огорчило, что в 1867 г., как меня ни просил Даргомыжский, я не поехала ни к Серову, ни к самому Даргомыжскому в тот день, когда там должен был быть Серов. Серов назвал это неблагодарностью, я же назвала осторожностью. Я припомнила бы ему прежнее хорошее время, когда он с братьями Стасовыми был поклонником Глинки — он разсердился бы и мы бы поссорились.

Неблагодарною Серов называл меня оттого, что писал обо мне в фельетоне „С.-Петербургских Ведомостей" за 1857 год, во время моего пребывания в Италии, — и считал меня, вероятно, обязанной ему за это. Я же была далеко, не знала об этом; писали много, еще более, в иностранных газетах. Конечно, я не скрою, что мне приятно было сочувствие такого музыкальнаго соотечественника, и в душе я ему благодарна; но зачем же он отшатнулся от Глинки?. 1).    .    .  .   .   .   .

 

Л. И. Кармалина,

рожденная Беленицына.

 

 

1) Весьма интересныя письма А. С. Доргомыжскаго к Л.И. Кармалиной мы помещаем в следующей книге нашего издания.             Ред.

 

 Use OpenOffice.org