Грот Я.К. Воспитание Екатерины II // Древняя и новая Россия, 1875. – Т. 1. – № 2. – С. 110-125.

 

 

 

 

 

 

 

 

ВОСПИТАНИЕ ЕКАТЕРИНЫ II.

 

Разработка истории Екатерины II у нас только-что начинается. До сих пор почти все наши суждения об этой государыне носили чисто-панегирический характер; немногия попытки истории ея царствования на русском языке, как-то: Колотова, Сумарокова, Лефорта, Вейдемейера, отличаются краткостью и отсутствием всякой критики, так что нельзя без чувства некотораго смирения, чтоб не сказать более, взять в руки изданныя у нас доселе историческия сочинения о Екатерине II. В нашей периодической литературе 1860-х гг. явилось относительно ея времени несколько статей с более серьозным направлением; но их авторы, желая стать на новую точку зрения, впадают в другую крайность: видят во всем одну темную сторону и стараются доказать, что весь блеск царствования Екатерины был только внешний, что под ним скрывалась бездна неустройств и страданий народа. Будущему историку предстоит решить, на сколько верен такой взгляде. Покуда не следует однакож забывать, что государство, оставленное Екатерине в наследие Анною и Елизаветою, не могло быть пересоздано вдруг: Екатерина пожинала плоды того, что было посеяно после Петра I. Нельзя не согласиться, что она понимала потребности России и старалась удовлетворять их, что она в пределах возможности изменила, исправила многое и заметно подвинула развитие русскаго народа. Не должно забывать того, что в начале ея царствования писал английский посол Макартней и что всегда оставалось более или менее справедливым: «Ей часто противопоставляются с умыслом препятствия; ея планы велики и разнообразны,   но   средства,   которыми она

 

 

располагает, не соответствуют цели» (*). В числе русских писателей прежняго времени, высказывавших суждения о Екатерине, замечательное место занимает Державин как лирик, он с восторгом восхвалял ея достоинства, но впоследствии, как ея статс-секретарь, увидев ее вблизи, он нашел в ней недостатки, на которые указал в своих записках. ІІо его мнению, Екатерина стремилась не безусловно к истине и справедливости, но часто жертвовала ими разным внешним соображениям, желая угодить своим приближенным.

Неумолимыми обвинителями Екатерины, с самаго восшествия ея на престол, являются иностранные писатели. Ряд их должно начать с некоторых лиц дипломатическаго корпуса при ея дворе, не всегда правильно понимавших ее. Прислушиваясь к отзывам о ней иноземцев, невольно спрашиваешь себя действительно ли она заслуживает той славы, какою пользуется? справедливо-ли поступило потомство, поставив ей памятник? не затемняют-ли блеска ея побед и государственных дел побуждения холодной, черствой и коварной души, какую в ней видит, например, профессор Герман.

Вопросы эти однакож не должны слишком смущать почитателя Екатерины. Надо помнить, что с самаго приезда ея в Россию, при дворе и в обществе были две партии, совершенно различно на нее смотревшия. Отголоски той из этих партий, которая не щадила средств очернить и унизить ее, слышатся до сих пор. В неблагоприятных суждениях  о Екатерине

(*) Fi. Raumer, Beitrage zur neueren Geschichte. II. 544.

 

 

 

111

иностранных писателей нельзя не видеть, по крайней мере очень  часто, тайнаго недоброжелательства к России. Они не могут не чувствовать, хотя конечно и не сознаются в том, что для интересов  их государств было-бы лучше, если-б во второй половине прошлаго столетия на престоле русском остался Петр III с его благоговением к прусскому королю, а его планом датской войны и другими ошибками. Как простить Екатерине, что она  доставила русской национальной политике преобладание в Европе, что  она старалась сделать русский народ соперником западных в промышленности,   торговле  и   просвещении,   что она понимала  необходимость дать в своем государстве перевес русской национальности над чуждыми элементами  и не хотела признавать прав завоеванных областей на самостоятельное существование?

Вот вины Екатерины пред иноземными историками, прикрывающими свое неудовольствие обвинением ея в нарушении всех законов житейской нравственности. Таков приговор Шлоссера, который впрочем отдает справедливость ея уму, способностям и познаниям, но не может простить ей, что она сделалась предметом похвал и удивления всего мира. Он упрекает ее в том, что она, «по обычаю прославленных светом дам и мущин, таких как г-жи Жанлис и Сталь, или как Талейран, усвоила себе все блестящия качества своего времени и своего пола». Он обвиняет ее в последовании политике Макиавеля и философии Дидро, и не без досады упоминает, что пока Петр III предавался безпечности и разгулу, она вела дипломатическую переписку и жила вполне русскою жизнью. О Петре III Шлоссер говорит, что если-б он царствовал где-нибудь в Германии, то для «терпеливых немцев» был-бы не хуже многих других владетельных принцев. Сопоставив таким образом обоих супругов, Шлоссер далее развивает как безразсудны были все действия Петра, не имевшаго ни дальновидности, ни такта, ни чувства простаго приличия, и как напротив все планы и

 

 

поступки Екатерины были согласны с самою мудрою политикою и благом России. При этом Шлоссер не замечает сам, в какия странныя противоречия он впадает, подвергая Екатерину безпощадному обвинению за все то, чем она возвеличила и прославила Россию. Неоспоримо, что успех не оправдывает всех средств, употребленных для достижения цели; но нельзя же не сознаться, что многое в действиях Екатерины было вынуждено обстоятельствами, поведением ея супруга, и что она, доставив России победы над всеми врагами, грозное положение и славу, мощно двинув русский народ на пути к просвещению и благоустройству, многое в своей жизни загладила и приобрела право на признательность потомства. Один из бывших при дворе ея послов справедливо заметил: нельзя не видеть для русских пользы в том, что у нея есть что заглаживать, потому что иначе она бы не действовала с таким усердием и энергиею для снискания любви народа и славы.

Нет сомнения, что слава Екатерины не без пятен, что пред судом Божиим и человеческим она не может быть оправдана во многих из своих дел; но в ея деятельности надобно отличать две стороны: человеческую и государственную, и ошибки ея в первом отношении не могут заслонять перед нами незабвенных ея заслуг в последнем, а притом Екатерина и как человек является по большей части мудрою, благою, великою. В сердце ея не было ни холодности, ни жестокости; ея поступки в домашнем, как и в царственном быту представляют множество примеров великодушия, милости и сострадания. Она ценила сопряженное с положением монарха счастие делать добро, и обильно пользовалась этим счастием. Но Екатерина была человек: если для виновнаго подданнаго пред судом правды и закона бывают смягчающия обстоятельства, то не должны ли таковыя существовать и для монарха пред судилищем истории? Недавно один французский писатель, г. Рамбо, с редким безпристрастием заметил: «Екатерина II  может только выиграть от ближайшаго с нею зна-

 

 

 

112

комства; настоящая история всегда будет к ней снисходительнее памфлетов, долго заступавших ея место». *) Судя по этому отзыву, можно ожидать, что наконец и западно-европейская литература будет отдавать справедливость безсмертной императрице. С другой стороны будем надеяться, что сами русские станут более прежняго относиться к ней с осмотрительною критикой.

Последовавшее в 1873 году открытие памятника Екатерине II представляется знаменательным событием и в отношении к разрабоке ея истории. Со всенародным признанием ея зеслуг перед целым миром, с торжественным заявлением общаго уважения к ея памяти должен наступить у нас новый период в оценке разных сторон ея царствования. Теперь величие ея утверждено несомненно разноооразныя суждения о частностях ея дел и характера уже не могут быть опасны для ея славы. Конечно, полной, совершенно удовлетворительной истории Екатерины еще нельзя ожидать в скором времени, но мы можем уже стремиться к такой истории. Мы обязаны теперь, с обильными источниками в руках, безпристрастно изследовать расныя отрасли ея деятельности, отдельныя события ея царствования, взвешивать различныя стороны ея характера, и таким образом готовить предварительные труды для обширнаго историческаго здания. Иметь памятник Екатерины и не иметь ея истории, написанной русским и в России, служило бы не к чести нашего образования и нашей науки.

Как ни  разнообразны суждения писателей о нравственном достоинстве и душевных качествах Екатерины, но в одном все согласны, в признании силы ея воли, величия ея ума и многосторонности познаний. Не многия историческия лица так поражают воображение своею необыкновенною судьбою и блестлщими успехами, как Екатерина. Нo в этой судьбе еще не столько замечательно самое возвышение Ека-

*) ,,L'Imperatrice Catherine II dans sa famille", par A. Ramband. Revue des deux Mondes. I Fevr. 1874.

 

 

терины,   сколько   удивительное  соответствие между потребностями  новаго положения и способностями ея, совершенная подготовка, которая в ней оказалась для выпавшаго на долю ея великаго призвния. Тридцати трех лет от роду она является  на  престол уже в полном развитии своей государственной мудрости и мощнаго  характера   Но ключ к ея энергической деятельности скрывается в предшествовавших обстоятельствах в тех восемнадцати годах, которые она перед тем прожила при русском дворе; не без значения для ея будущаго и ранняя  молодость,   проведенная ею  в Германии Одну из самых интересных задач для историка составляет изследование  вопроса   как образовался постепенно этот характер, как скопились те сокровища  опытности и знаний, которыми обладала  Екатерина; как могло в слабой женщине развиться такое изумительное могущество духа, такая твердость и последовательность воли; откуда могла принцесса, вступившая на  политическое поприще уже пятнадцати лет от роду, взять такое глубокое политическое образование, такия разнообразныя и обширныя сведения?

Конечно, ответ на эти вопросы заключается главным образом в необыкновенных дарованиях Екатерины и в самом ходе событий ея жизни; нельзя однакож не придавать некотораго значения и воспитанию ея в детстве, а также и тем занятиям, которыми она впоследствии старалась восполнить свое образование. Как ни скудны показания на этот предмет, находимыя в источниках, постараемся воспользовагься всеми материалами, какие до сих пор имеются для разьяснения вопроса о воспитании и подготовке Екатерины.

Взглянем наперед на родственныя ея отношения.

Гольштейн-Готторпский дом состоял из двух линий — старшей и младшей, которыя пошли от двух родных братьев, владетельнаго герцога  Фридриха II и епископа Любскаго Христиана Августа.

Герцог Фридрих, служа в шведской армии, был убит 1702 года при Книссове и

 

 

 

113

Принц Христиан-Август Ангальт Цербстский

По фотографии г. Лушева, с портрета, находившагося на исторической выставке 1870 г. (№ 251).

Рис. Г. Глушков. Рез. на дереве К. Вейерман.

 

оставить сына  Карла Фридриха  который женится на старшей дочери Петра Великаго Aнне и сделался отцом Петра III.

Христиан Август женатый на принцессе Баден Дурлахской Альбертине Фридерике, имел дочь Иоанну Елизавету, которая вышла замуж за Хрисиана же Августа Ангальт-Цербстскаго и сделалась матерью Екатерины II.

Таким образом Петр III и Екатерина II принадлежали к двум разным линиям Голштинскаго  дома и были троюродные брат и сестра.

У Иоанны Елизаветы был брат Карл следовательно дядя Екатерины II, сделавшийся после своего отца епиксопом Любским. Он в 1726 году приехал в Петербург и был помолвлен на Елизавете Петровне   но  здесь и скончался женихом, двадцати лет от роду)

Вот причина дружеских отношений которыя еще до приглашения Екатерины II в Петербург существовали между русским двором

*) О помолвке и смерти его см. Историю С.М. Соловьева, т. XIX, 82, 84, 96 и 108.

 

 

 

114

и Ангальт-Цербетским домом; в 1742 году императрица Елизавета Петровна прислала Иоанне Елизавете богато украшенный брильянтами портрет свой на андреевской ленте *).

Иоанна Елизавета родилась в 1712 году; рано лишившись отца, она поступила под опеку Брауншвейг-Люнебургскаго герцога, а потому и бракосочетание ея в 1727 году совершилось при его дворе. Супруг ея принц Ангальт-Цербстский был двадцатью годами старше ея. Состоя в службе прусскаго короля, он получил команду над Ангальт-Цербетским полком и поселился в месте стояния его—Штетине, где с небольшими промежутками и прожил много лет, занимаясь улучшениями по своему полку и окончанием крепостных построек. Впоследствии он был комендантом, a еще позднее губернатором Штетина, и в этой должности возведен был в звание фельдмаршала **).

Уже через два года после брака, следовательно когда отцу было тридцать девать лет, а матери семнадцать, именно 2 мая (21 апреля ст. ст.) 1729 года, родилось у них в Штетине старшее дитя, София Августа, впоследствии знаменитая Екатерина II. По должности отца, они жили тогда в угловом доме большой соборной улицы.

В характере матери, как известно из записок Екатерины, были темныя стороны, трудно очистить ея память от упрека в властолюбии, тщеславии, неуживчивости и склонности к интриге. Но она одарена была блестящими способностями и отличалась наблюдательностию; некоторыя из ея свойств, в которых ее обвиняют, могли бы, при других обстоятельствах, явиться в более благоприятном свете, и кажется отчасти отразились в ея гениаль-

*) Он стоил 18,000 рублей и был отвезен в Цербст секретарем русского посольства в Берлине. (Zedler. Universal Lexicon, LX1, статья Zerbst, стр. 1595).

**) В жизни отца Екатерины есть одна малоизвестная, но любопытная подробность: в год бракосочетания дочери он был избран частью курляндскаго дворянства в герцоги, но этот выбор остался без последствий (см. там же). Супруга его, бывши в России, очень хлопотала о возведении его в этот сан.

 

 

ной дочери. И для матери повидимому тесно было  в маленьком немецком княжестве, отсюда ея страсть к путешествиям; везде eй было лучше нежели дома, и наконец она умерла в Париже. Частыя ея отлучки были причиною, почему ея дети, София Августа и меньшой сын Фридрих Август (моложе сестры пятью годами), отданы были на попечение бабушки их в Гамбурге *).  В первые четырнадцать лет жизни, проведенные в Германии Екатерина несколько раз переменяла местопребывание: была и в Брауншвейге и в Киле и в Берлине, и уже из этого легко понять, что она не могла получить последовательнаго воспитания; но за то эти самые переезды служили ей своего рода средством к образованию, доставляя  случаи к наблюдению нравов, знакомя ее с разными дворами, развивая в ней общительность характера, знание света и людей. Первое воспитание было дано ей матерью. Жизнь двора в Цербсте и в Штетине отличалась крайнею простотой, отсутствием всякой роскоши; дети чувствовали большое уважение к отцу, котораго строгость умерялась  более мягким обращением матери. Из учителей ея в Штетине Форстер называет французскаго придворнаго проповедника Перара (Реrard) **), однакож этого имени не встречается в сведениях, сообщаемых самою Екатериною. В разных собственноручных заметках и в письмах своих позднейшаго времени она не раз называет свою воспитательницу г-жу Кардель и некоторых из своих наставников. Тогда почти во всех немецких городах были французы,  покинувшие   отечество   вследствие отмены нантскаго эдикта, и французские философы уже вступали в сношение со всеми дворами. Везде слышалась французская речь, везде преобладало французское образование. Естественно, что Екатерина, встречаясь  с этим элементом и дома, и в Берлине у Фридриха II,  полюбила  французскую  литературу. Уже мать ея не дурно писала на этом языке; Ека-

*) Она жила до 1756 года.

**) I. M. Forsters kerze Uebersicht der Geschichte Katarina d   Zweiten, Halle 1797. О предыдущем Brautreise

 

 

 

115

теряна вполне усвоила себе дух его и выражалась на нем совершенно свободно, с редким знанием его идиотизмов. При дворе Фридриха II господствовала любовь к науке и искусству; неудивительно, что на Екатерине, воспитанной под влиянием этого двора, отразился дух его. В переписке своей с энциклопедистом Гриммом Екатерина сообщает некоторыя подробности о своем детстве. Поводимому Гримм, из писем котораго к ней лишь не многия сохранились, интересовался данными для ея биографии и даже сбирался с этою целию побывать в Штетине. Относительно г-жи Кардель, мы находим в этой переписке знаменательный отзыв   императрицы:   «Одна m-lle Cardel знала все, ничему  не учившись,—почти так же как и ея воспитанница». Другом и советником, г-жи Кардель был придворный проповедник в Штетине, Моклер, часто ее посещавший, особливо по воскресеньям. Этот Моклер был женат на дочери историка Рапена Тойраса и, кажется, издал его английскую историю.  Брат ея был регирунгсратом в том же городе. «Все это—говорит Екатерина— жило рука об руку с г-жею Кардель и очень интересовалось ея воспитанницею» *).

Кроме г-жи Кардель, императрица еще называет учителей письма: французскаго, Лорана, и немецкаго, Вагнера. Первый, живший в Штетине еще в 1772 году, был очень прост и глуп, но по сознанию самой императрицы хорошо заслужил деньги, которыя ему платили за уроки. Он был кальвинист и вовсе  не знал немецкаго языка. «Г. Лоран—говорит Екатерина—учил меня царапать по французски, но почтенный пастор Вагнер перевернулся бы в гробу, еслиб узнал, что кого нибудь другаго, кроме его, подозревают в обучении меня немецкому письму».

По этому же предмету императрица однажды, в 1776 году, писала Гримму: «Для чего вы поедете в Штетин? Вы там уже никого не найдете в живых, кроме разве г. Лорана, дряхлаго старика, который был очень плох *) Подлинныя письма Екатерины II к Гримму.

 

 

в молодости; но если вы не можете освободиться от этого поползновения, то знайте, что я родилась в доме Грейфенгейма в Мариинской церковной ограде; что я жила и воспитывалась в том флигеле дворца, что налево, когда взойдешь на большую дворцовую площадь; что я занимала  наверху три комнаты со сводами возле церкви, составляющей угол; колокольня была смежна с моею спальней. Там-то меня умудряла г-жа Кардель, а г. Вагнер наставлял своими Prufungen; оттуда же я два или три раза в день скакала через весь флигель к моей матушке, которая занимала другой конец. Но во всем этом я не нахожу ничего особенно интереснаго, разве вы может быть полагаете, что местность служить или способствует к образованию сносных императриц в таком случае вам бы надо предложить прусскому   королю устроить там разсадник в этом вкусе, на пользу желающих». В другой раз Екатерина прибавляла, что Вагнер не знал французскаго языка; когда же Гримму показалось, что императрица несправедлива к этому немцу, то она заметила:  «Я вовсе не нападаю на г. Вагнера,  но глубоко убеждена, что он был глупец, а г-жа Кардель была девица с большим умом».

Наконец однажды она писала, вероятно, об учителе музыки: «Что до беднаго Беллига (Воеllig), то я вам никогда не упоминала о нем, ибо вам известно, как плодотворны были его уроки; с ним был всегда человек, который выл басом; он заставлял его петь в моей комнате; я слушала его и говорила про себя, он ревет как вол; но г. Беллиг приходил в восторг, только что горло его баса зашевелится».

Общий взгляд Екатерины на ея воспитателей можно видеть из следующих строк ея к Гримму: «Вы впали в ужасную ошибку, вы считаете г. Лорана лютеранином, тогда как этот школьный учитель был кальвинист, который не мог читать Tischreden Лютера, потому что не знал немецкаго языка и презирал Лютера. Эта Tischreden составляли отраду старой двоюродной бабушки моей матери.

 

 

 

116

Принцесса Иоанна Елисавета Ангальт Цербстская

По фотографии г. Лушева, с портрета, находившагося на исторической выставке 1870 г. (№ 265).

Рис. Г. Глушков. Рез. на дереве К. Вейерман.

 

она ссылалась на них кстати и не кстати, а кривотолк (l'esprit dauche , т. е.   сама Екатерина) по своему принимал все то, что ему восхваляли,  вот  что случалось и с г-жею Кардель и с Вагнером каждый Божий день, потому что не всегда знают, что думают дети, и трудно узнать детей особливо когда доброе воспитание  приучило   их слушать  с покорностию, они же по опыгу сделались осторожны в своих речах перед наставниками из этого вы потрудитесь вывести то прекрасное правило, что не следует слишком бра-

 

 

нить детей, но надо внушать им доверие что бы они от вас не скрывали своих неловкостей, впрочем, конечно для школьных учителей гораздо удобнее выказывать свое властолюбие, чтобы заправлять целым домом»

Иногда императрица припоминает и другия черты своего детства. В Гамбурге шведский вельможа граф Гюлленборг заметил, что мать Екатерины мало ценит ее и сказал что это несправедливо, потому что девочка не по летам развита. Тогда же от внимания его не укрылось, что у нея философский ум. В

 

 

 

9 (117)

одной из своих позднейших заметок Екатерина пишет: «Самым унизительным положением мне всегда казалось быть обманутой: бывши ребенком, я горько плакала, когда меня обманывали, и напротив с увлечением делала все, чего от меня требовали, даже и то, что мне не нравилось, когда мне объяснят настоящия причины» *).

Из этого признания видно, как рано в Екатерине развилось чувство собственнаго достоинства и гордости. Предчувствие будущего величия еще в детские годы было пробуждено в ней. Она сама впоследствии разсказывала, что когда года за два до прибытия в Россию ей случилось быть с матерью в Брауншвейге, где Иоанна Елизавета окончила свое воспитание, то один каноник, имевший дар предвещаний, сказал ея матери: «На лбу вашей дочери я вижу по крайней мере три короны». Отведя ее в сторону, он прибавил много удивительных подробностей, но она просила его не разглашать их.

Судьба втайне работала в пользу юной принцессы, отличенной всеми дарами природы. Около середины прошлаго столетия, два мелкия немецкия владения приобретают великое значение для России. Это — Голштиния и Цербст. Петр Великий, отдавая старшую дочь свою за Голштинскаго герцога, конечно не предвидел, что будущий внук его от этого брака некогда займет престол его. Так и Фридрих ІІ, устраивая брак Петра III с Ангальт-Цербстскою принцессою, не предугадывал, кого и что он дает России. Выше мы уже видели, что еще прежде нежели родилась мысль об этом браке, в Цербсте завязался узел многознаменательный для будущаго сношений с Россией. По словам самого Фридриха, «из всех немецких принцесс в брачном возрасте ни одна так не отвечала видам и России и Пруссии как принцесса Ангальт-Цербстская». Ей не было еще и пятнадцати лет, но она была уже велика ростом и очень развита. «Молодая принцесса — писал Фридрих — с игривостью и ве-

* Сборник Истор. Общ., VII, 89.

 

 

селостию своего возраста, соединяет дарования ума и достоинства сердца». Согласно с намерениями прусскаго короля действовали и посланник его в Петербурге Мардефельд,  и приехавший туда с портретом принцессы дядя ея Август, сделавшийся после старшаго брата своего епископом Любским *). Замечательна тайна, которою были обставлены приготовления к задуманному браку. Мардефельд искусно скрыл свои сношения по этому делу от канцлера  Бестужева, со стороны котораго можно было ожидать противодействия, а Фридрих II писал матери невесты: «Крайне нужно соблюсти тайну, и потому я полагаю, что Ея Императорскому Величеству будет приятно, если вы отправитесь из Германии безо всякой огласки и так чтобы в особенности не проведал о том сам гр. Чернышев, ея министр в Берлине. Мне кажется, согласно будет с волею Ея Величества, если и князь супруг ваш покаместь останется в неведении этой тайны и если вы начнете ваше путешествие поездкою в Штетин и уже оттуда направитесь в Петербург,  ничего не оглашая в Германии». Таким образом не только цель путешествия, но и место назначения его должны были оставаться тайною: употреблена была хитрость для прикрытия истины, как будто дело шло о преступном замысле. Княгиня мать не сочла однакоже позволительным действовать в таком важном семейном вопросе тайно от своего супруга.  Она созналась Фридриху в этом нарушении его желания: «Князь—прибавляла она—изъявил согласие. Путешествие, особливо в теперешнее время года (письмо от 4 января 1744 года), естественно страшит нас женщин. Но этот страх меня не остановит. Мое решение твердо:  я вполне убеждена,  что все это делается по воле Провидения и что Оно конечно поможет мне преодолеть те опасныя

*) По сведениям Гельбига, этот портрет Екатерины был писан знаменитым Пеном (Antoine Pesne, род. в Париже 1683 г., ум. 1757 г.) в Берлине, куда она приезжала тогда из Штетина (Biogr.  Peter des, Dritten, 48)

 

 

 

10 (118)

трудности, на которыя немногие бы отважились». *)

План Фридриха вполне удался. Елизавета Петровна до того усвоила себе его виды, что по прибытии невесты сказала Бестужеву:

«Много говорили мне в пользу французской принцессы; приходила мне на мысль и королевско-польская (саксонская) принцесса, но окончательно я сочла за лучшее избрать принцессу протестантской веры и притом хотя и из владетельнаго, но такого маленькаго дома, чтобы ни иноземныя связи его, ни свита, которую она привезет, или привлечет за собою, не произвели в русском народе ни шуму, ни зависти. Эти условия не соединяла в себе ни одна принцесса в такой степени как Цербстская, тем более, что она и без того уже в родстве с Голштинским домом». **)

Во второй половине января 1744 года, Иоанна Елизавета повезла дочь свою в Россию. Оне прибыли в Петербург 3-го февраля, а 9-го были в Москве. 28 июня (знаменательный в жизни Екатерины день) невеста приняла православный закон и произнесла символ веры на церковнославянском языке. Самое бракосочетание замедлилось по случаю тяжкой болезни великаго князя и совершилось не прежде 21 августа 1745 года.

Разныя любопытныя подробности об этой эпохе жизни Екатерины известны из писем ея матери и из собственных ея разсказов. Отметим здесь те черты, которыя относятся к нашему предмету.

Яркий свет на тогдашнее настроение Екатерины бросает следующее сознание ея: «В ожидании брака сердце не обещало мне много счастья. Одно честолюбие меня поддерживало; у меня в глубине сердца было что-то такое, что никогда не давало мне ни на минуту сомневаться, что рано или поздно я сделаюсь самодержавной повелительницей России».

Как держала себя Екатерина во время при-

*) «Осмнадцатый век» г. Бартенева, I, 16; Correspondance de Frédéric II. Berlin 1854. X, 579 и д.

**) Herrmann, Gesch. d. Rus. Staats. V. 77, Siebigk, Katharina d. zw. Brautreise nach Russland. 10, 11.

 

 

готовления к переходу в православие и при самом этом торжественном событии, видно из одного письма ея матери: «Легкость, с какою дочь моя училась с тех пор как существует, дала ей возможность скоро понять и удержать в памяти это чтение, и две недели тому назад я могла известить Ея Величество, что она в состоянии предстать пред алтарем *). Все утро перед богослужением великая княжна проплакала, но не проронила ни слезинки в продолжение самаго торжества. Она прочла исповедание твердым и ясным голосом и, удивляя всех своим выговором (русскаго языка), произнесла все части не запнувшись ни на одном слоге. На вопросы она отвечала с уверенностью и твердостью. С тех пор как вошла в церковь и во все время обряда она держала себя с таким достоинством и грациею, что я восхищалась бы ею, если б не была ея матерью». **)

Здесь мы видим первый успех будущей императрицы в старании, которое она так постоянно обнаруживала, сделаться истинною дочерью своего новаго отечества.

Уже с ранняго детства она, живя в Штетине, наслышалась разсказов о Петре Великом, о победах русскаго войска, о быстрых успехах русскаго народа при гениальном государе, и все это не могло не оставить глубокаго впечатления в восприимчивом уме молодой принцессы. Надобно отдать Елизавете Петровне справедливость в том, что она вполне понимала необходимость поскорее обрусить новоприбывшую, и умно поощряла ея собственное стремление к тому. Еще до приезда Екатерины императрица заботилась об образовании в этом смысле ея придворнаго штата. Мардефельд в январе 1744 года доносил Фридриху, что императрица решилась устроить для принцессы двор, составленный исключительно из лиц русской национальности (une cour composée uniquement de personnes de la nationalité russienne), говорящих по-немецки

*) Сб. Истор. Общ, VII, 30.

**) Там же 33, 34.

 

 

 

11 (119)

и по-французски. *) Действительно, по прибытии принцессы, к ней назначены были между прочим русския камер-юнгферы. «Это — замечает сама она — было мне очень по душе: старшей из этих молодых девушек не было и 20 лет; все оне были очень веселаго нрава, и я с этой минуты во весь день только и делала, что пела, плясала, резвилась». С приезда в Россию, с четырнадцатилетняго своего возраста, Екатерина никогда более не видела

Германии, и связь ея с родиной мало по малу совершенно порвалась: скромный Цербст, тихий Штетин, по замечанию К. Шлецера, **) навсегда скрылись от взоров молодой принцессы, для которой на чужбине должны были осуществиться мечты величия, пышности и славы; о путешествии в Германию она ни великою княжною, ни еще менее императрицею, не могла уже думать. Из ея ближайших родных долее прочих оставался в живых только брат ея Фридрих Август, как владетельный князь Цербстский, последний из своего рода, человек непостояннаго нрава, рано уже разошедшийся с сестрою вследствие серьозных несогласий. Отец ея Христиан Август, старый фельдмаршал, умер уже в 1747 году, через три года после разлуки с дочерью. Мать, которая в последние годы своей безпокойной жизни избрала местопребыванием Париж, скончалась там в печальных обстоятельствах в 1760 году.

Так Россия должна была в близком будущем заменить для Екатерины все, и родину и семейство.

Вскоре по прибытии в Москву, к ней были назначены три преподавателя : Симон Тодорский, для наставления в законе Божием (он же был прежде наставником Петра III),  Василий Адодуров, для обучения русскому языку, и Лоде, для уроков танцования.

В отношении к религии, Екатерина, вопреки отцу своему, который сначала противился ея переходу в православие, пришла к убеждению,

*) Brantreise, 14.

**) К. v. Schlozer, Friedrich d. Gr. u. Katharina II. 234.

 

 

что для истиннаго христианина исповедныя различия не могут иметь большаго значения. Однажды, когда, быв невестою, она тяжко занемогла и состояние ея здоровья ухудшилось, мать предлагала послать за лютеранским пастором. Узнав о том, в минуту возвращения к памяти, Екатерина сказала: «К чему это? Пошлите лучше за Тодорским: я с ним переговорю охотно». Его привели, и все присутствовавшие остались довольны его беседою.

Как усердно Екатерина занималась русским языком, вставая рано и читая русския книги еще в постели, известно по преданию и подтверждается ея записками. Через год после назначения к ней учителей, именно за обедом при праздновании дня рождения будущаго ея супруга (10 февраля 1745 года), императрица выразила ей удовольствие за русския письма, которыя она писала в Хотилово, где Елизавета Петровна оставалась при больном великом князе. Государыня при этом похвалила ее за старание выучиться русскому языку. «Правду сказать — прибавляет Екатерина—эти письма сочинял Адодуров, но я их писала своею рукою». Елизавета Петровна заговорила по-русски, просила отвечать на том же языке и хвалила хорошее ея произношение.

Из всего, что Екатерина писала по-русски, видно, что она действительно усвоила себе дух языка, знала его идиотизмы и кстати пользовалась простонародными поговорками, но ея орфография и вся грамматическая часть не говорят в пользу ея учителя. Впрочем, не надобно конечно забывать, что даже роднаго, т. е. немецкаго языка ей не предподавали теоретически, что следовательно основания общей грамматики остались ей совершенно неизвестны и что при таком условии невозможно было научиться правильному употреблению труднаго и по своим формам совершенно новаго для нея чужеземнаго языка. Екатерина сама очень хорошо чувствовала этот пробел в своем образовании: однажды, когда Сегюр и де-Линь удивлялись ея учености, она заметила им, что в ней можно найти много пищи для критики, что напр. она «поминутно делает ошибки в языке и

 

 

 

12 (120)

правописании ». Через Адодурова великая княжна иногда требовала книг из Академии Наук. Так в феврале 1745 года Шумахер, вследствие ея приказания, при письме к Адодурову, послал для употребления ея каталоги академической библиотеки и книжнаго магазина.*) Сама Екатерина свидетельствует, что по возвращении из Москвы в Петербург в конце 1744 года, она вела жизнь уединенную и для своих пятнадцати лет была довольно прилежна, занимаясь особенно русским языком и покупая себе книги.

В это время она вторично встретилась с шведом Гюлленборгом, когда он привез в Петербург известие о браке ея дяди с шведской принцессой. Гюлленборг, помня впечатление, произведенное ею на него в Гамбурге, спросил великую княжну, как идет ея философия в водовороте новой жизни. Она разсказала ему о своих кабинетных занятиях. Он предостерег Екатерину против окружавших ее опасностей, посреди которых, по его словам, могла устоять только необыкновенная натура, и присоветовал ей читать серьезныя книги, именно жизнеописания знаменитых людей, Плутарха, жизнь Цицерона, «Причины величия и падения римской республики», Монтескье. Екатерина тотчас послала за этими книгами, которыя и отыскались, хотя не без труда, в тогдашнем Петербурге. Тогда же ею написана была для Гюлленборга записка под заглавием: «Портрет пятнадцатилетняго философа». К сожалению, этот драгоценный документ не сохранился.**) Впоследствии, около 30 лет от роду, Екатерина, перечитав свою записку, сама удивилась глубокому самопознанию, которое тут выразилось. По прочтении «Портрета», Гюлленборг подробно развил на двенадцати

*) Пекарскаго, История Академии Наук. 1, 513.

**) Подлинник был возвращен Гюлленборгом Екатерине, которая сожгла эту бумагу. «Снял ли он себе копию с нея, говорит она, я не знаю» (Mém. 30). В бытность мою в Швеции прошлаго года, я справлялся о том, где находятся бумаги Гюлленборга, и узнал, что оне переданы в библиотеку Упсальскаго университета, но здесь никакого следа этого обмена мыслей Екатерины с шведским вельможей не оказалась.

 

 

страницах свои мысли о великой княжне, стараясь укрепить ея возвышенный дух, ея твердость и другия качества ума и сердца. Екатерина перечитала несколько раз его замечания и дала себе слово следовать его советам; «а когда я себе что-нибудь обещала, прибавляет она, то не помню, чтоб когда-либо не исполняла того. Это разсуждение Гюлленборга много способствовало к образованию и укреплению моего ума и духа».

Относительно занятий Екатерины до ея вступления на престол, мы узнаем из ея собственных разсказов, что  она в первое время после замужства своего  безпрестанно читала. Первая книга, тогда прочитанная ею, был роман Tiran le blanc, и целый год она читала одни романы, но они начинали ей надоедать. «Случайно, говорит она, я достала письма г-жи Севинье и проглотила их: это чтение мне понравилось ». Оно принесло ей и большую пользу, прибавим мы с своей стороны: под его влиянием она вполне усвоила себе легкость, непринужденность, игривость, какими должен отличаться  этот род авторства, и частныя письма ея на  французском языке сами могут служить образцами  эпистолярнаго слога. После  того ей  попались под  руку сочинения Вольтера, и чтение их составило эпоху в ходе ея самообразования; мы знаем из собственнаго ея свидетельства  в записках, что с тех пор она «стала искать книг с большею разборчивостью». Тоже самое императрица в другой раз  высказала самому  Вольтеру.   «Могу вас уверить, пишет она ему во второй год своего царствования, что с 1746 года, когда я стала располагать своим временем,  я чрезвычайно много вам обязана. До того я читала одни романы, но случайно мне попались ваши сочинения; с тех пор я не переставала их читать и не  хотела никаких книг, писанных не так хорошо и из которых нельзя извлечь столько же пользы. Но где их найти? Итак  я возвращалась к  этому первому возбудителю моего вкуса и виновнику моих самых дорогих  развлечений.   Конечно, если у меня есть какия-нибудь сведения, то я ему од-

 

 

 

13 (121)

ному обязана ими». Такое сознание Екатерины о значении для нея Вольтера чрезвычайно важно в истории ея умственнаго развития. Зная характер тогдашняго общества и видя в то же время как Екатерина была чужда господствовавших предразсудков, сколько она обнаруживала простоты, здраваго смысла и тонкаго вкуса, мы не можем не приписать хотя отчасти ея просвещеннаго образа мыслей действию писателя, который своим язвительным пером преследовал педантизм, ханжество и всякое невежество. Но вместе с тем нас поражает, с другой стороны, и та степень самостоятельности, какую при таком влиянии сохранял оригинальный и твердый ум Екатерины. В отношении к религии и к некоторым общественным вопросам, она нисколько не подчинилась обаянию Вольтера и в переписке с ним умела, с удивительным тактом, отвечать то внушительным молчанием, то ловким возражением на его не всегда приличныя выходки.

При ея  любознательности, восприимчивом уме и счастливой памяти, чтения Екатерины получают в наших глазах особенную важность. Так смотрела на них сама она и потому-то в своих записках указала почти на все, по крайней мере главное, что было ею прочитано до восшествия на престол.

Когда, в первые годы после брака великаго князя, двор отправлялся в Ораниенбаум, Екатерина брала туда с собою книги; так в 1747 году, пока там проводили время в охоте, верховой езде, музыке и т. п., она читала жизнь Генриха IV, известное сочинение Перефикса (Hardouin de Beaumont), a потом записки Брантома, которыя очень заинтересовали ее *).

Года через два, будучи в Москве, она начала от скуки читать «Историю Германии», сочинение каноника Св. Женевьевы, отца Барри, в  9 томах в 4-ку, и каждую неделю оканчи-

*) Brantome (1540—1614), сперва военный, потом придворный при Карле IX, в легких и забавных разсказах описал соблазнительные нравы высшаго общества своего времени.

 

 

вала один том. После того прочла она сочинения Платона, a затем принялась за словарь Бейля, и на каждый том его употребляла по полугоду. «Можно судить—замечает Екатерина—в каком уединении я проводила время». При бывшем в Москве пожар дворца она кончала 4-й том словаря Бейля, и очень боялась за свои книги; к счастию однакож, оне были спасены.

В 1754 году, оправившись после рождения великаго князя и скучая в одиночестве, она продолжала чтение «Истории Германии», читала «Всемирную Историю» Вольтера, а потом разныя русския книги, какия могла достать; между прочим два огромные тома Барониуса в русском переводе. Эта книга, одно из важнейших сочинений по церковной истории, доведенной в нем до конца XII века, издана по-русски при Петре Великом, в 1719 году, под заглавием: Деяния церковныя (Annales ecclesiastici). Автор ея, Кесар Барониус, живший в XVI столетии (f 1607 г), был кардиналом и ватиканским библиотекарем. На русский язык она переведена с польскаго сокращения иезуита Скарги, при чем исключено многое несогласное с учением православной церкви. *) Затем Екатерина обратилась к знаменитому сочинению Монтескье Esprit des Lois, a по окончании его к «Летописям» Тацита. «Последнее сочинение — говорит она — произвело в моем уме странный переворот, которому может-быть не мало способствовало тогдашнее грустное мое расположение. Я стала видеть многое в темном свете и отыскивать в предметах, представлявшихся моим взорам, более глубокия причины, зависевшия от разнородных интересов».

Но не из одного чтения Екатерина почерпала новыя познания. Другим плодотворным источником обогащения, ума были для нея устные разсказы. В этом отношении особенную пользу оказала ей императрица около 1750 года, уволив бывшую при великой княгине камерфрау мадам Крузе и назначив на место

*) Пекарскаго, Наука и литература в России при Петре Великом. I, 327.

 

 

 

14 (122)

ея Прасковью Никитичну Владиславову (Владиславлеву?), тещу главнаго прикащика графа Бестужева, советника Пуговичникова, женщину высокаго роста, с приятными приемами и умною привлекательной физиономиею. Камердинер Тимофей Евреинов, пользовавшийся доверием Екатерины, сказал ей, что это не глупая и веселая, но очень хитрая особа, с которою сначала надо держать себя осторожно. Впоследствии оказалось, что ей были известны все анекдоты прошлаго и настоящаго времени; она знала четыре или пять поколений каждой фамилии и твердо помнила родословную всех отцов, матерей, дедушек, бабушек и предков по мужской и женской линии. В добавок она была общительна, словоохотна, умела разсказывать. Великая княгиня в минуты досуга или скуки заставляла ее говорить, и таким образом никому столько как ей не была обязана знакомством со всем, что происходило в России в последния сто лет.

Пытливый, изобретательный и не безхитростный ум Екатерины везде умел находить новые источники для расширения своего кругозора. Во время опасной болезни, постигшей ее уже в первое время пребывания в России, «я привыкла — говорит она — лежать с закрытыми глазами; меня считали спящею; тогда графиня Румянцова (приставленная к великой княгине) и другия женщины высказывали все, что у них было на сердце, и я узнавала очень многое».

Удивительно ли, что, соединяя с своим проницательным умом величайший такт и необыкновенное благоразумие, Екатерина поражала своим существом всех приезжавших ко двору Елизаветы Петровны иностранцев? В 1755 году, следовательно через десять лет после вступления в брак Екатерины, английский посланник Вильямс писал: «С самаго прибытия в эту страну, она всеми зависшими от нея средствами старалась приобрести любовь русских. Она прилежно училась их языку и теперь говорит на нем, как меня уверяют, превосходно. Ей также удалось снискать в высшей степени общую любовь и уважение. Она обладает обширными познаниями

 

 

об этом государстве и пристально его изучает». *)

Спустя год, перед открытием семилетней войны, тот же Вильямс сообщает: «Деятельность Екатерины очень велика. Она объявила, что кто предпримет разорвать союз между Россией, Англией и Австрией, тот враг России. Ее в этой стране не только любят, но уже и боятся, и даже те, которые в лучших отношениях с императрицею, ищут однакож всякаго случая под рукою угождать великой княгине».

Действительно, с самаго появления своего при русском дворе, Екатерина, не смотря на свою молодость, вела себя чрезвычайно обдуманно. Верность наблюдений Вильямса подтверждается собственными ея словами, доказывающими как последовательны были все ея поступки. «Я со всеми обращалась — говорит она — как можно лучше, и тщательно изучала средства приобрести дружбу, или по крайней мере уменьшить вражду тех, кого могла подозревать в недоброжелательстве к себе. Я не обнаруживала предпочтения ни в какую сторону, ни во что не мешалась, показывала всегда ясный вид, много предупредительности, внимания и учтивости ко всем, итак как я от природы была очень веселаго нрава, то с удовольствием видела, что день ото дня приобретала более привязанности в публике, которая смотрела на меня как на интересную и не глупую молодую особу. Я оказывала большое почтение к моей матери, безпредельную покорность императрице, глубокое уважение к великому князю и прилагала величайшее старание снискать любовь публики».

С этим отчетом Екатерины в своем поведении любопытно сравнить те правила, которыя она впоследствии, будучи императрицею, высказывала и предначертывала в отношении к первой невесте великаго князя перед приездом ея в Россию. Они изложены в собственноручных инструкциях государыни, данных генералу Ребиндеру и барону Черкасову,

*) Fr. Raumer Beitrage II, 295; La cour de Russie il y a cent ans, 168.

 

 

 

15 (123)

для приема Гессен-Дармштадтской ландграфини с ея дочерьми. Там Екатерина с особенною настойчивостью повелевает первому: "давать почувствовать как им, так и разумнейшим из их свиты: что нет в свете двора, при котором бы все были одинаковаго мнения,*) и потому—прибавляет она— мне было бы необыкновенно приятно, если бы ландграфиня, при своем прибытии, всячески старалась вообще со всеми и каждым иметь равное обращение и чтобы  она благосклонностию к одним не отняла у других надежды снискать ея расположение, ибо я всегда была того убеждения, что лучше обладать сердцами всех, нежели немногих, и этому обдуманному образу действий я сама обязана достижением той ступени, на  которой вся Европа стала видеть меня». Особенно  замечательное указание на систему поведения самой Екатерины при дворе Елизаветы Петровны заключается в выраженном тут требовании, чтобы мать невесты имела уважение не только к великому князю, но и ко всей  нации (слова эти опять подчеркнуты в подлиннике). Вы можете ее уверить — заключает императрица — что если ея образ действий в отношении ко мне будет соответствовать  моим желаниям и нп чьи советы не будут с ея стороны предпочитаемы моему чистосердечному руководству, то и она не только может от меня ожидать всякой предупредительности, но это будет приятно и всей нации, которая издавна не любит никакого лицеприятия и  всего, что  сюда  относится» **).

Столь же замечательны, как плод собственных воспоминаний и долговременнаго опыта, написанныя по тому же поводу, «Наставления Екатерины II, данныя великим княгиням Россйским». Здесь она касается как отношений своей невестки к царскому семейству, двору, к публике и нации, к представителям иностранных держав, так и занятий и даже домоводства принцессы. Между прочим госуда-

*) Слова, напечатанныя здесь курсивом, подчеркнуты самою императрицею в немецком подлиннике.

**) Сборник Ист. Общ. ХIII, 323.

 

 

рыня ставит ей в обязанность чтить нацию, к которой она будет принадлежать, никогда не говорить о ней худо как в целости, так и по отношению к отдельным лицам, далее «соображаться с обычаями нации и иметь решительную охоту говорить на языке этой обширной монархии, что должно составлять для принцессы предмет изучения, и с самой минуты прибытия своего в Петербург она непременно должна учиться говорить по-русски».

Далее следуют советы о занятиях принцессы. «Чтение образует вкус, сердце и ум; если принцесса съумеет найти в нем интерес, то это будет конечно всего лучше, но она может попеременно заниматься также музыкой или всякаго рода рукодельями: разнообразя свой досуг, она никогда не будет чувствовать пустоты в течение дня...  Столь же опасно избегать света, как и слишком любить его. Если она имеет власть над собою, которую должен усвоить себе всякий просвещенный человек, надо чтоб она не скучала светом всякий раз, когда долг будет обязывать ее быть в обществе, что будет легко, если только она захочет образовать  себя разговорами с самыми просвещенными людьми. Она должна также уметь обходиться без света, прибегая к занятиям и удовольствиям способным украсить ея ум, укрепить чувства и дать деятельность рукам. *) **)

Во всем этом так и слышатся воспоминания Екатерины о том, как сама она некогда проводила дни своей молодости при дворе Елизаветы Петровны. Но у ней не было тогда разумнаго и просвещеннаго руководителя, который бы с такою нежною заботливостью начертал правила поведения чужеземной принцессы. Какая разница между этими мудрыми наставлениями, намечающими обязанности молодой великой княжны в столь общих и деликатных чертах, и теми подробными, мелочными правилами, из которых состояла писанная Бестужевым инструкция для лиц, назначенных к великой княгине Екатерине Алек-

*) Сборник Ист. Общ. XIII, 336.

**) Не лишним будет напомнить здесь о другом сходном сочинении – «Инструкции», предписанные Павлом Петровичем свое будущей супруге Марии Феодоровне. Они во многом напоминают пожелания его матери.

 

 

 

16 (124)

сеевне *). Какою тягостною регламентациею стесняются здесь все шаги ея, какое предписывается вмешательство во все ея поступки и отношения! Здесь установляется даже надзор (прилежное смотрение) за исполнением ею религиозных обязанностей (чтобы Ея Императорское Высочество не токмо наружно или для вида, но и наиглавнейше внутренно и действительно во всем ея поведении нелицемерную богобоязливость и благоговейность и истинное усердие к православной греческой вере имела); установляется даже надзор за ея отношениями к супругу, при чем повелевается « неотступно побуждать ее к уступчивости, приятности и горячести, к соблюдению добраго согласия и брачной поверенности, а в неудачливом случае немедленно вернейше о том доносить». Еще более докучными и оскорбительными подробностями связывается в этой инструкции обращение великой княгини с своими дежурными и другими кавалерами, с пажами и комнатными служителями, мунд и кофешенками, тафельдекерами и лакеями, с которыми она должна «избегать всякой непристойной и подозрение возбуждающей фамильярности, предпочтительности одного пред другим и всяких неприличных издеваний ». Наконец указана и необходимость «не давать великой княгине в здешния государственныя или голштинскаго правления дела мешаться, или коммиссии о заступлении на себя снимать, наименьше же в публичных и партикулярных делах противную сторону против своего супруга принимать». Для избежания же всякаго недоразумения, какое могло бы произойти от излишней и тайной переписки, оговорено, что великая княгиня «всегда потребныя свои письма в коллегии иностранных дел сочинять и к подписанию себе приносить приказать может».

Таковы были условия, в которых находилась великая княгиня. Понятно, что при ея уме ей удалось, не смотря на эти правила, достигнуть значительной независимости. Тем не менее одиакож она должна была безпрестанно

*) Архив князя Воронцова, II, 98 и д.

 

 

держать себя в оборонительном положении и не могла не подвергаться неприятным столкновениям то с супругом, не признававшим никаких правил для своего поведения, то с прихотливым и мнительным характером императрицы, то наконец с собственною матерью, пока она оставалась в России. Особенно тяжелы были для Екатерины последние три года царствования Елизаветы Петровны, так что великая княгиня, сделавшись предметом ожесточенных интриг, должна была совершенно уединиться и даже намеревалась покинуть Россию *).

Но эта-то непрерывная борьба, вызывавшая к деятельности все духовныя силы Екатерины, и была тою школою, в которой так блистательно развилась будущая повелительница России. С другой стороны, весь  образ  действий Петра III был для нея чрезвычайно поучителен в отрицательном смысле, указывая на ошибки, которых должно избегать, уясняя ей цели, к которым следовало стремиться Екатерина сама сознается, что по гордости души она не допускала для себя возможности быть несчастною и хотела во что бы ни стало возвыситься над обстоятельствами. Для разъяснения всего образа действий ея при дворе Елизаветы Петровны необходимо иметь в виду важное постановление, последовавшее при бракосочетании ея: что, в случае кончины великаго князя бездетным право на наследство переходить к ней. Таким образом в Екатерине естественно пробудилась забота готовиться к положению, котораго предчувствие уже и прежде, как мы знаем жило в душе ея. Этим объясняется, отчего и по известному плану Бестужева, относящемуся к 1758 году, в правлении Петра III должна была участвовать супруга его. Уже и ранее некоторые из иностранных дипломатов и сомневались, что она будет царствовать. Эту уверенность выразил в 1755 году посол английский. Понятно, что при такой перспективе все случавшееся при дворе Елизаветы Петровны становилось  для   Екатерины  назидательным

 

 

 

125

уроком. Мирясь с своим настоящим, с своею зависимостью, она приносила все самыя тяжкия жертвы для будущаго и, терпеливо выжидая обстоятельств, училась, наблюдала, размышляла, словом, сознательно, обдуманно воспитывала себя для предстоявшей высокой деятельности. При ея даровитой, богатой природе неудивительно, что по осуществлении ея планов и результаты этого самовоспитания вышли необычайные.

Как занимали ее, еще до вступления на престол, государственные и политико-экономические вопросы, лучше всего видно из замечательнаго документа, относящагося к этому времени. Я разумею единственный ея автограф важнаго содержания, сохранившийся от периода, предшествовавшаго воцарению Екатерины. Это писанныя ею по-французски между 1758 и 1761 годами заметки о разных предметах, и случаях, поражавших ея ум, выписки из ея

 

 

чтений и т. п., напечатанныя в  1-м томе Бумаг Екатерины. Здесь мы находим между прочим замечательныя мысли о гражданской свободе, о рабстве, о причинах смертности в простом народе, о правдивости и откровенности правительства, об открытом и гласном суде, о войне и мире, о недостатке в России домашняго воспитания, о плане женскаго воспитательнаго заведения, о политике в отношении к Польше. Словом, это как бы программа будущих царственных деяний, проба пера той же руки, которая со временем напишет знаменитый Наказ. Так, изследуя историю Екатерины в первыя три десятилетия ея жизни, мы всюду отыскиваем признаки будущей великой личности, открываем нити, связывающия эпоху ея славы с подготовительным периодом менее заметной, но уже знаменательной деятельности.

 

Я. Грот.