В качестве дополнительных материалов к статье об образовании в Москве хочу порекомендовать следующие:

 

Малолетнему воспитаннику благородного при университете пансиона. Чтоб он старался быть таков, как здесь изображено. [Памятка] / Сообщ. А.Ф. Кони // Русская старина, 1888. - Т. 57. - № 3. - С. 796-798.  http://memoirs.ru/texts/UnivPans_RS88T57N3.htm

Палицын М. [Наставления сыну 1811, 1815, 1817 гг.] / Сообщ. М. Лопатиной // Русская старин, 1894. – Т. 81. - № 3. – С. 206-214. – Под загл.: Из бумаг старого помещика. http://memoirs.ru/texts/Palizyn_RS94T81N3.htm

Писарев А.И. [Кондиции для найма учителя. 1776 г.] // Голос минувшего, 1915. - № 3. – С. 228-230. – В ст.: Сивков К. Русский учитель в доме помещика конца XVIII века. http://memoirs.ru/texts/Pisarev_GM15N3.htm

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Московский воспитательный дом

 

 

 

 

 

Голубцова М.А. Московская школа Екатерининской эпохи // Москва в ее прошлом и настоящем. – Ч. 8. – М.: Образование, 1911. – С. 3-20.

 

 

 

 

 

Московская школа Екатерининской эпохи.

М. А. Голубцовой.

 

После смерти Петра В. наступает для московской школы безвременье 1). Начиная с 20-х годов, в Петербурге то-и-дело возникают учебныя заведения: среднее и высшее образование сосредоточилось здесь; Москве надолго осталось только элементарное обучение. Все, нужное для школы новой столицы, начиная с книг и инструментов и кончая учениками и учителями, высылалось в Петербург. Москва оскудела. Здесь до 50-х годов возникли лишь в І731 г. гарнизонныя школы, да в 1735 г. Артиллерийское училище около Сухаревой башни; продолжал учить Магницкий.  Существовала духовная Академия.

Потребность же в школе, особенно — для дворян, ощущалась. Развивается домашнее и частное обучение, преимущественно французское. Французское влияние растет и крепнет особенно в Елизаветинскую эпоху. В Москве начинают появляться иностранные пансионы; обычная программа их: немецкий и французский языки, история и география, танцы и музыка. В «Московских Ведомостях» нередко среди объявлений о «заграничных кинарейках» или «курантах» можно встретить о них извещения. Говорить здесь о недостатках французскаго воспитания излишне: их достаточно осветила наша сатира XVIII века. Среди учителей часто попадались люди с весьма сомнительным прошлым. Граф de la Messalière, кавалер французскаго посольства, пишет, побывавши в России (в 1757 г.): «Мы были удивлены и огорчены, найдя, что у многих знатных господ живут беглецы, банкроты, развратники и не мало женщин такого же рода, которые по здешнему пристрастию к францу-

1) См. об этом наш очерк: «Московская школа Петровской эпохи» в VII вып. настоящаго издания, стр. 33—48.

 

 

 

4

зам занимались воспитанием детей значительных лиц; должно быть, эти отверженцы нашего отечества разселились вплоть до Китая, — я встречал их везде». По предложению французскаго посольства, русское правительство «сделало разбор» этим педагогам, и самые «безнравственные были отправлены морем на родину, по принадлежности». «Императрица узнала об этом с удовольствием», — заканчивает граф, — «и много смеялась над теми, которые были обмануты этими негодяями».*) Указы имп. Елизаветы и Екатерины II о том, чтобы иностранцы держали экзамен при Университете, строго запрещавшие принимать недипломированных учителей, почти не исполнялись. Домашнее обучение еще долго оставалось, по выражению Екатерины II, «мутным ручьем»; русские журналы 80-х годов попрежнему горько сетовали на иностранные «пенсионы».

А между тем дворянство 50 — 60-х годов XVIII ст. уже было организованной массой, которая чувствовала необходимость просвещения и нравственнаго усовершенствования, на которых можно было бы основать свое сословное господство. Выдающиеся дворяне, как, напр., кн. Щербатов, начинают говорить об особых «дворянских добродетелях», «дворянском виде». Профессора Московскаго Университета, в своих речах указывая на необходимость всеобщаго просвещения, ждут его от имп. Екатерины. На первый план выдвигается воспитание, просвещение разума, который подает «истинное понятие добра и зла».

Еще более радикально была настроена в 60-ые годы сама Екатерина II. Под влиянием западной просветительной литературы сложились и окрепли ея убеждения. «Блага страны» она хотела достигнуть при помощи свободы, разума и просвещения. «Я хочу, чтобы повиновались законам, но не рабов». «Надо просвещать нацию, которой должен управлять», — пишет она и набрасывает тут же программу: «Каждый гражданин должен быть воспитан в сознании долга своего перед Высшим Существом, перед собой, перед обществом, и нужно ему преподать некоторыя искусства, без которых он почти не может существовать в повседневной  жизни».

Французская философия определяла общий тон педагогических воззрений Екатерины. Воспитание и просвещение — вот исходная точка новой педагогической   системы; человек-гражданин — ея конечная цель.

Необходима и неизбежна была реформа школы, разсчитанной на другие вкусы и преследовавшей иныя цели. Новая школа должна была покоиться на самых смелых выводах западной педагогической мысли, начиная с А. Коменскаго и Монтаня и кончая Локком и Руссо. Новая теория воспитания исходила из той основной предпосылки, что душа ребенка — мягкий воск, который легко поддается всякому внешнему воздействию; необходимо тщательное воспитание, чтобы ребенок стал человеком. «Человек без воспитания едва достоин сего звания». Локк, а за ним Руссо говорят об этом довольно осторожно, признавая индивидуальность в ребенке и несколько оспаривая всемогущество воспитания. Кондильяк и др. сенсуалисты шли гораздо дальше: они не признавали ничего   врожденнаго. По их мнению, влиянием внешняго мира

*) См.: Мессельер де ла. Записки г. де ла Мессельера о пребывании его в России с мая 1757 по март 1759 года (С предисловием, примечаниями и послесловием переводчика) // Русский архив, 1874. - Кн. 1. - Вып. 4. - Стб. 952-1031. – Адрес на сайте: http://memoirs.ru/texts/Mes_RA74K1V4.htm

 

 

 

5

обусловливалось все внутреннее развитие человека, — воспитание всемогуще... Этот взгляд и преобладал в нашей русской школе XVIII века. Конечной целью воспитания было полное развитие сил и способностей; профессиональная выучка отодвигалась на задний план. Главное внимание должно быть обращено на развитие в ребенке нравственной личности и только потом на его умственное просвещение, т. к. это вещь для «человека» второстепенная. Воспитательныя средства должны были быть подсказываемы природой и разумом; любовью и вниманием нужно окружать ребенка.

Таковы те педагогическия идеи, которыя составляли сущность новой системы воспитания. Оне начали проникать и в Россию: в Москве в 1760 г. появился перевод Локка (проф. Поповскаго), в 1788 г. вышедший уже 2-м изданием. В журналах и газетах, в торжественных речах профессоров и на диспутах, в общественных местах и собраниях заметно стало сказываться влияние новых идей.

«Наказ» имп. Екатерины и собрание в Москве депутатов Комиссии 1767 г. поддерживали общее настроение. 60 — 70-ые годы гораздо более важны именно этим просветительным движением, чем фактически существовавшими в Москве школами. Тогда как в Петербурге за 1762 — 67 г.г. было реформировано согласно новой теории и основано вновь до 5 учебно-воспитательных заведений, в Москве появились только Воспитательный Дом в 1763 г. да Коммерческое училище имени Прокофия Демидова в  1772 г. Напрасно Московское дворянство просило в своем наказе 1767 г., чтобы ему «такая же высочайшая милость оказана была, какая в С. - Петербурге действительные плоды приносить начинает, — учреждением в здешней столице двух мест для воспитания дворянских девиц, в первом — малолетних, а во втором — взрослых, также и кадетскаго корпуса для молодых дворян». Ни того, ни другого так и не было устроено в Москве при Екатерине II.

Главным деятелем Московскаго просвещения 60-х годов был сотрудник последней по педагогической части, И. И. Бецкий. І5-ть лет он прожил в Париже, где из первых рук получил смелыя и простыя решения сложных вопросов воспитания и жизни. Он посещал за границей благотворительныя и просветительныя учреждения, напр., Воспитательные Дома Лондона и Лиона, Saint-Cyr, кадетские корпуса. Вернувшись в Петербург, он скоро стал у императрицы «своим, домашним человеком», и ему было поручено составление Генеральнаго плана о воспитании.

Горячий и убежденный сторонник новой системы воспитания, Бецкий выгодно отличался от своих современников добрым и чутким сердцем, искренней любовью к юношеству, к слабым и угнетенным. Современники склонны были его считать «красотою и украшением рода человеческаго» и на могиле его вырезали слова: «Луч милости был, Бецкий, ты».

Первым опытом Бецкаго в его просветительно-благотворительной деятельности был Устав Московскаго Воспитательнаго Дома. Вскоре

 

 

 

6

после коронации (10 июня 1763 г.) Бецкий подал императрице свой доклад о необходимости государственнаго призрения покинутых младенцев. «Сколько несчастных, сколько убийств, сколько ежегодно вы лишаетесь подданных, которые могли бы быть годными и полезными членами общества», — писал он, убеждая императрицу основать дом Воспитания по примеру западных государств; был приложен им и Устав Дома. Разсмотренный и одобренный особой Комиссией (кн. Шаховской, Н. Панин и гр. Эрнст Миних), он был утвержден 26 авг. 1763 г., a 21 апр. 1764 г. уже начался прием младенцев во временных строениях близ Варварских ворот, в Васильевом саду, где и теперь находится Воспитательный Дом.

Ночью и днем принимались приносимые младенцы. Швейцар, записывая   младенца   в   книгу   под   определенный   номер,   мог   спросить только о том, крещен он или  нет, и  как   ему  имя. После   медицинскаго осмотра, ребенок под своим номером поступал в малолетнее отделение на руки нянюшек и кормилиц и оставался   здесь  до 2-х лет. Устав предписывал строго соблюдать гигиеническия правила, чтобы ребенок выходил крепким. Дети с 2 до 7 лет  жили в отдельном корпусе.  «Все время младости разделяется на три упражнения — есть, спать и играть». Окружающие должны поддерживать в детях «веселый нрав» и «бодрый вид», должны удовлетворять их острую любознательность и учить примером своим всякой добродетели. От 7 до 11  л. дети посещают школу; мальчики и девочки учатся здесь основам веры, русской грамоте, началам  арифметики, немного географии. Так как питомцы, по планам Бецкаго и Екатерины, должны были положить начало в России трудолюбивому «третьему сословию», tiers état, то Устав предписывает  им   знать  свои  должности   «человека   и  гражданина»   и практически — ремесла.   Для   этой   цели   при   Доме существовали разныя мастерския, в которых мальчики   обучались   плесть   сети, столярничать; девочки — шить, хозяйничать и т. п. 18 или 20-и лет воспитанники и воспитанницы получали   «вольный   паспорт», рубль   денег   и выпускались из Дому; могли устраиваться, как они хотели.

В 1767 г. были утверждены императрицей II и III части Устава Воспитательнаго Дома. В них были подробно развиты указания относительно физическаго, нравственнаго и умственнаго воспитания детей.

Воспитательный Дом должен был иметь, по плану Бецкаго, громадный штат кормилиц, надзирателей, учителей, приставниц, экономов и т. д. В своих отношениях к воспитываемому юношеству все должны были руководиться чистой любовью; пример — главное воспитательное средство. Всей громадной иерархии Дома рекомендовались предусмотрительно «дружелюбие и единодушие и взаимные советы, чтоб ни один из них не раздирал того, что другие сшивают», — как выразилась Екатерина II в своей «Инструкции» кн. Салтыкову. Во главе Управления Воспитательнаго Дома стоят Опекунский Совет и Главный Надзиратель, как исполнительный орган, «муж богобоязненный, честный и трудолюбивый, в воспитании детей искусный». Члены Опекунскаго Со-

 

 

 

7

вета — знатныя особы, «признавая себя добровольно отцами многих тысящей детей, в сей Дом входящих», должны заботиться о точном исполнении устава, о материальных средствах и «всячески умножать добрую славу сего заведения».

Воспитательный Дом не подчинялся никакой власти, кроме самой Государыни, и был наделен широким самоуправлением. Дом милосердия должен был содержаться на средства общества, и книги для вписывания пожертвований всегда лежали открытыми. Затем, главным источником его средств были различныя привилегии, как то: сборы со зрелищ и карт, проценты с капиталов, которые лежали в его кассах.

В стройных планах и уставах Бецкаго не мало «логических промахов, психологических недосмотров».

В «Известиях Московскаго Воспитательнаго Дома» за 1787 г. есть отчет о деятельности Дома за 20 лет; цифры его весьма красноречивы. За 20 лет в Дом поступило 37ю607 мл. Из них выпущено 1.020, подростающих и готовящихся к выпуску 6.000; итого из 37.607 живых — 7.100. «Может показаться», — читаем мы дальше, — «слишком мал остаток, надлежало бы быть 18.315 (50 %  детей умирает до 6 л. и  1 % до 16 л.)».

Смертность ужасная — 85 %. Правила гигиены плохо соблюдались. Очень рано стал ощущаться и недостаток в средствах: Воспитательный Дом вместе со своим Петербургским Отделением поглощал ежегодно 190.000 руб., a пожертвования поступали туго. Первый опекун Похвиснев горько сетует на равнодушие общества и присутственных мест, на недобросовестность подрядчиков.

Детей скоро стали раздавать на воспитание по деревням. Смотрительница Зильберазм в 1791 г. жалуется, что помещение тесно, воздуха мало, форточек нет; в доме, который разсчитан в 1788 г. на 278 мл., теперь 986. Выживали только самые крепкие, да и те навсегда сохраняли на себе отпечаток Воспитательнаго Дома. По свидетельству лица, близко их наблюдавшаго, «все питомцы до 3 и 4 года имеют какой то особый типичный отпечаток, все они бледнолицы, сложения далеко не крепкаго, имеют унаследованныя болезни — чахотку и даже подагру. Свежаго и крепкаго среди питомцев не увидишь ни одного».

Воспитания там тоже было мало. Негде было взять людей, которые могли бы создать ту нравственную атмосферу, о которой писал Бецкий. Уставы его не исполнялись. Императрица, посетивши Дом в 1775 г., нашла, что «дети неловки, непонятливы, молчаливы и угрюмы». Вскоре сам Бецкий, увидев в Петербурге своих питомцев, сильно огорчился: он не нашел у них «ни малейшаго послушания, никакой склонности к трудолюбию, ничего, кроме невежества, неповинования и упрямства». В 1784 г. до него доходили слухи, что «девушки воспитываются подло, что безмерно унижаются души людей, уготовляемых быть свободными». Детей 10 — 12 л. часто отдавали в мастерския, на фабрики, к мастерам на сторону. «Воспитание их было унизительнее самого воспитания крестьянских детей»; питомцы попадались в драках в питейных домах.

 

 

 

8

Оправдываясь перед императрицею, Бецкий писал ей, что он делал все, что мог: «Чуть не каждую неделю пишу целую книгу Опекунскому Совету и Надзирателю». Опекунский Совет и не думал точно следить за исполнением Устава. Главные надзиратели первое время часто менялись (в 15 лет — 9 чел.), да большинство из них едва ли что и понимало в практике воспитания. Как могли руководить делом первый надзиратель Рост, профессор военной архитектуры и фортификации в Московском Университете, или историограф Миллер, взявший на себя эту должность, по его признанию, «единственно из послушания и в упование, что потом возможно мне будет пользоваться Московскими архивами для российской истории»? Это все таки были люди образованные. Непосредственные воспитатели детей часто и того не имели, не понимали даже «духа воспитания». По отчету 1787 г. однако видно, что всетаки многие питомцы поступили на службу на фабрики, в конторщики; были среди них дельные мастера, бухгалтера, доктора, художники, архитекторы, артисты. Воспитанницы поступали в услужение, шли на фабрики, в портнихи, танцовщицы, модистки. Любопытно, что все они сохраняли и в зрелом возрасте отпечаток Воспитательнаго Дома. «Все они необыкновенно доверчивы, просты и добры и без малейшей хитрости. Питомца узнаете из тысячи человек». Для XVIII в. приходится ценить и это воздействие.

При Московском Воспитательном Доме существовало еще Коммерческое училище имени Прокофия Демидова, известнаго тогда благотворителя. Устав этого училища составлял Бецкий, но он советовался с Демидовым. В декабре 1772 г. план его был уже утвержден императрицей.

Училище предназначалось для 100 мальчиков купеческаго происхождения. Дети принимались 5 — 6 лет, оставались в училище до 20-летняго возраста и почти не отпускались домой: их хотели уберечь от вреднаго влияния среды. Они делились на пять возрастных групп (6—9 л., 9—12 и т. д.); каждая получала свой точно определенный круг наук; строго определялся порядок дня, правила поведения и т. д. Обучение было энциклопедическое; в школе проходились: языки — русский, немецкий, французский, затем арифметика, геодезия, история, геометрия. механика, мореплавание, красноречие, натуральная история, физика, химия, бухгалтерия, экономия, сведение прав государственных. Когда Демидов стал возражать против такой многопредметности, Бецкий ответил ему, что им «за основание принято не по одной той нитке юношество проводить». «Когда худы будут воспитанники, вина почесться должна буйству и нерадению начальников, воспитателей и мастеров, а не детям». Воспитание должно было закончиться путешествием на Запад, чтобы воочию увидать успех торговли и научиться немного вести дела.

На первыя публикации о приеме учеников никто не явился; Бецкому пришлось прислать всех учеников из Петербурга. Во второй прием в 1776 г. в Москве поступило 8 чел., из них купеческих сыновей только 2, a недостающее 12 были взяты опять из Петербурга. Постепенно

 

 

 

9

из года в год увеличивалось количество поступающих москвичей. В 1785 году был первый выпуск воспитанников Коммерческаго училища. В Собрании Опекунскаго Совета Воспитательнаго Дома был устроен им экзамен, в присутствии 2 иностранных бухгалтеров и двух своих. Все они получили дипломы.

После смерти Демидова и при полном почти отсутствии контроля со стороны Бецкаго, ослепшаго и жившаго безвыездно в Петербурге, порядки Коммерческаго училища, никогда не бывшие блестящими, становились все хуже и хуже. Уже в 1792 г. начали усиливаться волнения между воспитанниками, а в 1793 г. были открытые бунты из-за пищи. При Павле устав был переработан, и Коммерческое училище в 1799 г. было переведено в Петербург, где оно существует и до сих пор.

Итак, идеи о воспитании, планы и уставы Бецкаго имели гораздо больше воспитательнаго значения для общества, чем фактическия учреждения, которыя не оправдали его надежд. Педагогическая мечта 60-х годов XVIII века не осуществилась, «создание новой породы людей» не удалось, и императрица это поняла. Неудача эта несколько изменила педагогические взгляды Екатерины II: не бросив своей любимой мысли о создании граждан, она стала больше ценить просвещение само по себе, поставила знание рядом с воспитанием. В 80-ые годы она стала больше заниматься народной школой, которая должна была захватить все города и даже села империи. Мысль о народном просвещении сильно занимает ум императрицы в 70-ые годы: ея сношения с Дидро, с Гриммом, наконец, с императором Иосифом II ясно на это указывают. После многих колебаний императрица остановилась, по совету Иосифа II, на австрийской системе народнаго образования, которая была очень популярна в Европе в то время. В сентябре 1782 г. приехал в Петербург рекомендованный императором Иосифом II серб Янкович - де-Мирьево, с именем котораго связана школьная реформа 1784 года. С его приездом началась деятельная работа коммиссий по учреждению училищ; под его руководством и с его личным участием составлены были учебники (до 30), подготовлены учителя, составлен устав по образцу австрийскаго. Устав об училищах 5 августа 1786 г. устанавливал два вида школ: малыя двухклассныя для небольших городов и главныя народныя училища с 4-летним курсом. Обучение везде безплатное; состав учеников смешанный. В области преподавания устав 5 августа вводил строгое однообразие; он предписывал пользоваться исключительно новыми, очень дельно составленными учебниками, устанавливал количество занятых часов и отдыха, требовал от учителей отчета. Учитель должен был внимательно следить за успехами и нравственным развитием учащихся. Любовь к своему делу, внимание к личности ученика, добрый пример — вот восиитательныя средства; телесное наказание не допускалось. Изменялись и самые методы обучения: обычная до сих пор зубрежка признавалась вредной и должна была уступить место сознательному усвоению. Вводилась совместная работа всего класса: учитель занимается не с отдельным учеником, но пи-

 

 

 

10

шет и объясняет для всего класса, всеми средствами поддерживая общее внимание; он все время следит за тем, «все ли прилежно слушают и дело свое исполняют». В экономическом отношении школы всецело зависели от губернскаго Приказа Общественнаго Призрения, в котором заседал в качестве делегата Директор Главнаго Народнаго училища.

Первый опыт народных школ был сделан в Петербургской губернии в 1784 году, а 22 сентября 1786 г. должны были открыться народныя училища в 25 губерниях и, между прочим, в Московской. В письме от 7-го июля 1785 г. императрица писала Московскому главнокомандующему гр. Брюсу: «...По всем частям города завести малыя народныя училища, а сверх того одно главное народное училище, на основании от нас для всех училищ принятом... Московский Университет и Заиконоспасская Академия обязаны подать помощь всевозможную». 22 сентября 1786 г., в день коронации, в Москве открыто было главное народное училище и 3 малых, повидимому, Петропавловское и Арбатское, по данным г. Кеппена. Торжество открытия происходило в помещении главнаго народнаго училища, в доме кн. Волконскаго, у Пречистенских ворот. Главное народное училище имело в своем составе 89 чел. учащихся обоего пола и 4-х учителей, присланных из Петербурга Училищной Комиссией.

Постановлено было просить у митрополита Платона 20 чел. семинаристов для подготовления в учителя малых школ. Малыя училища открывались довольно медленно в Москве: в 1787 г. — Алексеевское, в 1788 — Трехсвятительское, в 1789 — Богоявленское, в 1792 — Бутырское. За это же пятилетие, по словам Кеппена, возникли училища: в Можайске, Дмитрове, Звенигороде, Клину, Рузе, Серпухове, Верее, Коломне, Волоколамске.

По уставу 5-го августа, в малых народных училищах учили грамоте, Закону Божию и началам арифметики. Полагался один учитель, при многолюдстве два. В Главном народном училище в двух низших классах была та же программа; в старших проходили пространный катихизис, геометрию, физику, географию, естественную историю, даже архитектуру; для желавших перейти в высшия учебныя заведения преподавалась латынь и один из новых языков. Директор главнаго народнаго училища заведывал учебной частью не только малых училищ, но следил за постановкой дел во всех вообще казенных и частных учебных заведениях и имел под надзором 17 казенных учебных заведений и  18 частных пансионов.

О первых шагах Московских народных училищ мы знаем кое-что из отчета Козодавлева, ревизовавшаго Московскую губ. в числе других 10-ти, по поручению Училищной Комиссии. Козодавлев осматривал Московския училища с 20 марта 1788 г. В Москве в это время было 6 малых народных училищ и одно главное. Ревизор посетил все училища, везде производил экзамены, смотрел отчеты учителей  и   остался  доволен учебно-воспитательной  частью.  «Все,   что  до

 

 

 

11

учебной части касается, состоит в порядке», — пишет он в своем отчете. — «Ученики скоро и хорошо успевают в науках, учителя исполняют устав, ведут себя хорошо; но», — оговаривается он, — «одобрения такового и уважения, как учителя Новогородские и Тверские, отнюдь не имеют».

Хозяйственную часть училищ Козодавлев нашел в довольно печальном состоянии. Помещения плохи и неудобны, училищ мало. Дом главнаго училища тесен, классы дурно расположены, квартира учителя сыра. Малыя училища, помещенныя в старых богадельнях при церквах, совсем никуда не годятся: стоят на земле, везде щели, сырость. Козодавлев советует отдать под училища пустующия присутственные здания, увеличить количество училищ, преобразовать одно или два частных училища в главныя народныя, прибавив недостающие классы.

Через полгода по представлении отчета императрица поручает Московскому главнокомандующему привести «эту часть в надлежащий успех» и спрашивает про причины малолюдности народной школы в Москве. Народныя училища и после этого открывались в Москве не быстро: средств, видно, у Приказа не хватало. Главное народное училище продолжало существовать только одно; программа его была несколько расширена. В 1795 г. императрица подарила ему дом около Варварских ворот. 2-го января 1804 года, на основании новых уставов Министерства Народнаго Просвещения, главное народное училище было преобразовано в 1-ую Московскую гимназию. Малыя училища были обращены в начальныя школы. Воспитательныя училища Бецкаго и народныя училища Янковича-де-Мирьево, основанныя по инициативе Петербурга, мало привлекали к себе Московское дворянство. В Москве существовало два излюбленных вида дворянской школы — 1) частные пансионы иностранцев и 2) те средния учебныя заведения, которыя приютились около Московскаго Университета, Гимназия и Благородный Пансион.

Нам уже приходилось упоминать о частном домашнем обучении в эпоху имп. Елизаветы Петровны. В первую половину царствования императрицы Екатерины II дело мало изменилось; указ 1757 года о необходимости учителю иметь диплом часто игнорировался. Некоторую оздоровляющую струю вносили в эту область преподаватели Университета. По свидетельству И.Ф. Тимковскаго, одного из ранних студентов, редкий профессор не имел приватных уроков; многие из них содержали частные пансионы. Известен пансион Шадена, в котором воспитывался Карамзин. На Мясницкой содержал пансион для благороднаго юношества Петр Антон, учитель французскаго грамматическаго класса; на Сретенке содержит пансион информатор (преподаватель Университетской гимназии) Христофор Раппе в 1775—87 г.г.; Торелли держит пансион для благородных девиц: он преподает итальянский язык в Университете. Эта конкуренция со стороны Университета и более строгое исполнение указов постепенно приводят к тому, что и частные учителя стремятся получить диплом от Университета. В 70—80-х годах в объявлениях «Московских Ведомостей»   предлагают свои

 

 

 

12

услуги лица, «аттестованныя от Московского Университета». Заметно расширяется программа преподавания, и повышается образовательный уровень учителей.

Для иллюстрации мы разсмотрим один из таких пансионов, именно пансион Вениамина Генша, с аттестатом от Московскаго Университета, который существовал на Сретенке в 70-х годах. Перед нами «план училища для благороднаго юношества», напечатанный в «Московских Ведомостях» 1775 г. Во вступительных строках В. Генш, рекомендуясь, говорит, что он и за границей занимался педагогией, имеет диплом от Университета и уже 5 лет содержит пансион.

Училище разделяется на три класса: в первом обучают русской грамоте, арифметике, началам французскаго и немецкаго языков, танцам; во втором — французская и немецкая этимология и синтаксис, перевод, изучение истории и географии, геральдика, арифметика; в III классе проходятся: геометрия, история и другия свободныя науки, учатся «риторическому стилю». Через каждые полгода происходят публичные экзамены, на которых «почтенные родители о приращении детей их в науках и языках совершенно удовлетвориться могут». На этих экзаменах нередко присутствовали профессора Университета.

Дети могут поступать на полный пансион за 200 руб. в год, полупансион — 120 руб., за ученье 90 руб., — на наши деньги — суммы, довольно внушительныя. Полным пансионерам обещается хороший стол, соблюдение всяких гигиенических требований, внимательный присмотр иностранных воспитателей. Генш выговаривает и себе кое-что: просит проверять жалобы детей, брать их на дом в случае болезни, чтобы не было нареканий; просит не присылать с ними крепостных дядек. Все эти оговорки весьма характерны: видно, пятилетняя практика научила В. Генша осторожности в сношениях с московскими родителями. Пансион В. Генша типичен для Москвы 70 — 80-х годов. Языки: русский, французский, немецкий, арифметика, геометрия, история и география, танцы и музыка, иногда еще артиллерия и фортификация, фехтование — обычный цикл наук, проходимых  «благородным» юношей.

В одной уцелевшей до нас любопытной «инструкцыи»,*) данной помещиком своему дворовому человеку, сопровождавшему его «Сериожу» в иезутский кляштор в Смоленск, мы находим точно такия же науки, какия встречаем и во многих дворянских наказах Комиссии 1767 г. «Инструкцыя» эта, относящаяся к 1772—73 году, вообще очень любопытна и, хотя она была дана не - Московским дворянином, мы возьмем из нея несколько строк. — Дядька получает от барина насчет «Сериожи» обширныя полномочия. «О всей его прилежности к наукам скучай. Ежели усмотришь леность, учителей проси, чтобы не желели наказывать». Дядька должен смотреть, чтобы мальчик ходил в церковь, соблюдал посты. Особенно любопытны наставления насчет манер молодого джентльмена. «Ты сам знаешь, что сын мой по молодости своих лет несколько упрям и уединен; проси учителей, чтобы  его   от   того отвращали; да притом за сыном моим

*) См.: Лебедев М.Г. Инструкция человеку моему Дмитрию Никитину, по которой исполнять / Сообщ., статья С.П. Писарева // Русская старина, 1881. - Т. 31. - № 8. - С. 649-660. - под загл.: Инструкция о воспитании. 1772-1775 гг. http://memoirs.ru/texts/LebedevRS81T31N8.htm

 

 

 

13

крайне наблюдай, дабы бериог платья, не драл и по садам не бегал, но вел бы себя благочинно, как порядочно притить к людем, поклонитца, сидеть за столом, говорить учтиво, а не так, как теперь в бытность ево в доме усмотрено, что ни поклонитца, ни за столом сидеть не умеет, a сие для молодого человека дурно есть: в науках учон, а не политик». Кончается «инструкцыя» грозно: «А буде ты сие упустишь, и он будет не хорош и в поступках дурен, — за то не надейся никакой милости от меня. Я сына тебе моего поручаю и приказываю во всем слушаться, о чем о его состоянии через каждые две недели, а то и чаще пиши».

И вот такой «Сериожа» попадает из своей деревенской трущобы в Москву, в какой-нибудь немецкий пансион, где его учат всякой мудрости, всячески полируют. От всего родного остается один дядька, в одно время слуга и надзиратель, который должен «скучать о всей его прилежности к науке» и снимать ему сапоги. Через 4—5 лет из Сережи вырастает юноша, имеющий «благородный вид», который будет блистать в своей глуши,  «в науках учон и политик».

В pendant к благородному юноше московские пансионы выпускали и молодых девушек. Их учили грамоте, началам арифметики, немного истории и географии, а главным образом говорить по-французски и по-немецки, танцовать, играть на рояли, уметь «убирать на голове», немножко изящным рукоделиям; наукой их не утруждали. Это почти все, что было доступно девочкам. Никаких институтов так и не было открыто при Екатерине II в Москве. Некоторыя из москвичек учились в Обществе благородных девиц в Петербурге.

В 1786 г., когда появились в Москве народныя школы, Сенат поручил особой Коммиссии, составленной из 2 профессоров Московскаго Университета, 2 членов Приказа Общественнаго Призрения и 2 духовных особ, разсмотреть все частные пансионы и ввести там программу и учебники по уставу 5 авг. 1786 года. Ревизия Козодавлева 1788 года застала частные пансионы в довольно хорошем состоянии, a некоторые и очень одобрил он, например, пансионы Бурденова, Войтеховскаго.

Нам остается теперь познакомиться с той средней школой, которая приютилась около Университета. Такое соединение высшей и средней школ было довольно обычно для XVIII века, и Московская Гимназия возникла одновременно с Университетом, по мысли Ломоносова. Когда И. И. Шувалов дал ему на прочтение свой проект об учреждении в Москве Университета, Ломоносов между другими замечаниями предложил основать еще Гимназию, как необходимый разсадник, ибо «без гимназии Университет, как пашня без семяни». 19 июля 1754 г. доклад Шувалова слушался в Сенате, а 12 января 1755 года был утвержден императрицей Елизаветой. С этих пор и стал знаменит на Москве «Татьянин день». Москва была избрана местом перваго Университета, как центр дворянства.

 

 

 

14

26 апреля 1755 года в день коронации был открыт Университет и при нем две Гимназии — одна для дворян, другая для разночинцев. Университет и Гимназии помещались тогда около Иверских ворот, в здании старой аптеки, на месте теперешняго здания Историческаго Музея. После литургии в соседнем Казанском соборе, в большой зале Университета было торжественное собрание, говорили речи на русском, французском, немецком и латинском языках. Вечером был торжественный ужин, а все здание Университета горело огнями замысловатой иллюминации, которая изображала Парнас и Минерву, ставившую обелиск императрице. Толпы народа до 4-х часов ночи глазели около Университета.

Первое время Гимназии только еще начинали устраиваться, хотя комплект их был заполнен в первый же год: принято было 50 мальчиков, поровну в обе гимназии. Классы помещались в соседнем здании кн. Репнина, а ученики получали содержание и жили на квартирах. Управление ими сосредоточено было в общей конференции Университета, но оне всегда имели своего ректора и инспектора, часто из профессоров. Первый ректор их, Иоанн Маттиас Шаден, в течение своей 25-летней службы высоко поставил преподавание, особенно классических и новых языков. Первоначальная организация Гимназий очень напоминала обычную картину петровской средней школы; ученики делились на 4 группы или школы, с подразделением на классы: низший, средний и высший. Первая школа — Российская, в которой проходились грамматика, стихотворство и красноречие; вторая — латинская, изучала теорию и практику латинскаго языка; третья школа — «первых оснований наук», как называет ее историк Московскаго Университета Шевырев. Здесь учили арифметику, геометрию, географию и в высшем классе — основы философии; в четвертой школе проходились новые языки. Дети числились одновременно в разных школах, они проходили непременно две первыя школы и затем языки, вероятно, по выбору; разночинцы часто не учились высшей философии и греческому языку. Лучшие ученики, по окончании Гимназии, могли переходить в Университет и на торжественном акте получали студенческую шпагу.

Одним из первых учеников Московской гимназии был Денис Фонвизин, автор «Недоросля». Он поступил в нее в 1755 году, не раз выступал на актах и диспутах, напр., 12 июля 1757 г. говорил речь по-немецки: «О налучшем способе к изучению языков». В своих воспоминаниях Фонвизин с присущим ему юмором изображает недочеты своих знаний: он уверяет, напр., что получил медаль по географии за то, что на вопрос экзаменатора: «Куда впадает Волга?» чистосердечно ответил: «не знаю», тогда как два другие товарища сказали: «в Белое» и «в Черное море». Фонвизин, однако, научился в гимназии немецкому и латинскому языку и, что всего важнее, «приобрел вкус к наукам».

Трудами Шувалова и куратора Мелиссино и заботами ректора Шадена быстро росло количество учеников, расширялась программа, увеличивался наличный персонал преподавателей Гимназии. В 1758 году было

 

 

 

15

уже 100 учеников. Из первой печатной программы 1757 г. узнаем, что прибавились новыя науки: практическая геодезия, воинская архитектура, история, английский и итальянский яз. Всех учителей насчитывалось 36 — 16 русских и 20 иностранцев; некоторые предметы проходились на французском, за отсутствием русских учителей. Особенно хорошо изучали в Гимназии языки. Преподаватели новых языков должны были читать с учениками иностранныя газеты, сопровождая чтение комментариями. Для разночинцев существовали особые классы по искусству, которые в 1757 г. были переведены в Петербург и образовали там Академию Художеств.

В 1759 г. был первый выпуск из Московской гимназии, и происходило торжественное производство гимназистов в студенты. — О быте гимназистов за этот период мы знаем очень немного. Гимназисты, живя на квартирах, получали «кормовыя деньги» и обедали в своей столовой «обержи». Повидимому, они иногда терпели большую нужду в пище и платье. Слухи об этом дошли до Шувалова, и он просит «во избежание посторонних нареканий» выдавать им добавочныя деньги, чтобы на все хватало. Гимназисты очень манкировали занятиями, иногда не являлись в Гимназию по целым месяцам, несмотря на все карательныя меры — выговоры, карцер. В «Московских Ведомостях», в актовых отчетах, то и дело помещаются целые списки исключенных «за нехождение в класс»; среди них попадаются известныя имена: в 1760 г., напр., были исключены Николай Новиков и «светлейший князь» Григорий Потемкин.

Среди громаднаго учительскаго персонала часто происходили ссоры и недоразумения; один гордился своим офицерским чином, другой своими знаниями, третий манкировал уроками, задерживаясь на частных. В 1787 г. в гимназии насчитывалось, кроме 150 пансионеров, около 1.000 приходящих учеников. По-прежнему, главное внимание поглощали древние и новые языки; кроме того, в курс Гимназии входили: катихизис, богословие, арифметика, алгебра, геометрия, география и всеобщая история, артиллерия и фортификация, чистописание, рисование, музыка, танцы и фехтование. Все учителя, кроме преподавателей искусств, иностранных языков и богословия, были окончившие Московский Университет; у каждаго информатора было 4 недельных часа.

О внутренней стороне гимназической жизни есть интересныя данныя в «Воспоминаниях» И.Ф. Тимковскаго, который был произведен в студенты в 1790 г. В 80-ые годы казеннокоштных учеников было около 150 человек. Они помещались в главном здании Университета, что на Моховой (теперь старое здание Ун.). Для дворян было отведено 8 камер во 2-м этаже главнаго корпуса и леваго выступа; разночинцы помещались тоже в 8 камерах 2-го и 4-го этажей к Никитской. В 3 этаже главнаго здания был актовый зал, библиотека, залы для музыки, фехтования, рисования. В каждой камере помещалось от 8 до 10 человек гимназистов различных возрастов. По трем внутренним стенам стояли их постели и тумбочки с имуществом; посредине ком-

 

 

 

16

наты два продолговатых стола для вечерних занятий. Кроме гимназистов, в каждой камере помещалось 3-4 студента, которые имели свою постель и маленький столик в простенках между окнами. Младший из студентов назначался дежурным, «камерным»: он следил за порядком, чистотой, поведением младших и каждое утро ходил с докладом к Эфору поведения, который и устранял шероховатости, если такая случались. Для услуг каждая камера располагала своим служителем из отставных инвалидов. Гимназисты носили особую форму — сюртуки и камзолы из легкаго фабричнаго сукна верблюжьяго цвета; ходили они обычно напудренные. — В гимназическом пансионе был заведен определенный порядок дня. Ученики вставали в 6 час, в 1/4 восьмого собирались в залу на молитву, и, при выходе оттуда попарно, дежурные студенты, стоя у дверей, давали каждому на утренний завтрак по большому ломтю теплаго пеклеваннаго хлеба; чаю, повидимому, не полагалось. От 8 до 12 ч. шли первые два урока. По звонку в четверть перваго собирались в столовую во 2-й этаж главнаго корпуса; разночинцы садились на одну сторону, дворяне — на другую. После обеда до 2 час. отдых, a затем с 2 до 5 или 6 час. уроки. В 8 час. ужин, а в половине 9-го расходились по камерам, и младшие ложились спать. По праздникам детей отпускали к знакомым. Оставшиеся посещали свою Университетскую церковь, в которой пел хор гимназистов и студентов, часто под управлением известных оперных артистов. Здесь собиралась нередко вся московская интеллигенция, профессора, студенты.

Пансионеры жили весело. Помимо всяких актов и диспутов, то-и-дело на праздниках происходили в залах Университета концерты, балы, маскарады; была своя драматическая труппа, свой оркестр и все приспособления для сцены. Здесь шли оперы: «Добрые Солдаты» Хераскова, «Мельник», «Севильский цырюльник», ставились комедии: «Недоросль», «Скупой» Мольера и др. Представления посещала вся московская знать.

Летом и весной на Университетском дворе нередко происходили военныя упражнения, с барабанным боем и деревянными ружьями. Иногда вечерами из открытых окон слышались серенады. На Пасхе на Университетском дворе ставились качели. Недалеко от Университета, на Неглинной (на месте теперешняго Александровскаго сада) или на Никольской, можно было наблюдать кулачные бои между гимназистами и воспитанниками Заиконоспасской Академии; в них участвовали главным образом приходящие гимназисты, а не пансионеры. Особенно это практиковалось часов в восемь, перед классами, или часа в два, в обеденный перерыв. Студенты в боях не участвовали, т. к. считали это ниже своего достоинства. Университетская гимназия существовала в таком виде до 1806 года и насчитывала у себя, по словам Шевырева, около 3.300 чел. учеников. Когда заведены были губернския гимназии, и об ней поднялся вопрос. Попечитель Муравьев, ея воспитанник, не желая ее упразднять, несколько расширил ея программу, сократив количество учеников. В таком виде она жила до 1812 г.; после пожара и разгрома Москвы она уже не возобновлялась.

 

 

 

17

В 1779 году возникло при Университете, по инициативе поэта Хераскова, куратора Университета, еще одно учебно-воспитательное учреждение «Вольный Благородный Пансион». Первоначально это был небольшой пансион для 12-ти дворянских мальчиков, 12—14 лет, которые принимались на 3 года. Однако число желаюших через полгода превысило 50 чел.; пришлось расширить дело и перевести пансион в отдельное здание на Университетском дворе.

Пансион был подчинен Совету и Правлению Университета, а непосредственно управлял им до 1791 г. Г.П. Крупенников. Золотая пора Пансиона связана с именем его преемника Антона Антоновича Прокоповича-Антонскаго, который 35 лет стоял во главе Пансиона (1791 —1824 г.г.). Воспитанник Киевской Духовной Академии, Антонский поступил в Московский Университет в 1782 году и через два года уже был баккалавром. Затем мы видим его учителем при Университетском педагогическом институте, репетитором Университетской гимназии, визитатором в окружных губерниях, наконец, с 1787 г. преподавателем естественной истории в Благородном Пансионе. С запасом педагогическаго опыта становится он в 1791 г. во главе Благороднаго Пансиона. Вопросы воспитания были ему дороги, и его теоретические взгляды по этому предмету подкреплялись не только хорошим знакомством с новыми течениями педагогической мысли, но личным опытом и наблюдениями.

Антонский горячо стоял за школьное воспитание, указывал на недостатки домашняго и настаивал на тщательном изучении личности питомца, так как «каждое дитя, по различным отношениям и по мере физических и нравственных своих качеств, по мере душевных и телесных своих сил, требует особых средств, особых попечений, особаго воспитания». Всю свою жизнь Антон Антонович проводил на деле эти идеи, и не мало крупных русских деятелей вышло из стен Благороднаго Пансиона.

Благородный Пансион с 1791 года помещался в Газетном переулке на Тверской ул., в доме бывшей Межевой канцелярии.

Хотя он состоял под ведением Университетскаго Правления и Совета, однако почти все — и хозяйство и учебная часть — лежало на попечении Антонскаго. Полные пансионеры платили 300 руб. в год, и на эти взносы содержался Пансион и весь его громадный штат, доходивший иногда до 50 чел. Сушков, один из воспитанников Пансиона, называет Антона Антоныча в своих воспоминаниях «Аристидом по честности, министром финансов по находчивости».

В пансионе строго соблюдались все гигиеническия требования. 8 надзирателей обязаны были попарно дежурить во вне-классное время и говорить с воспитанниками на иностранных языках. Порядок дня совпадал с гимназическим: вставали в 6 ч., в 7 — молитва и чай, по постным дням — сбитень с калачами, от  8 — 12 ч. уроки; в 12 ч. обед и отдых до 2 час., 2 — 6 ч. уроки, в 8 ч. ужин, в 9 ч. спать. Во всем — в  пище, одежде соблюдались строгая умеренность и простота.

 

 

 

18

Преподавание   было   хорошо   поставлено.   Антонский   сумел   привлечь   в свой пансион лучшия педагогическия и научныя силы.

В программу входило 20 предметов: 1. Закон Божий и Священная История. 2. Логика и Нравственность. 3. Математика всех частей, т. е., арифметика, геометрия, алгебра, тригонометрия. 4. Артиллерия и фортификация. 5. Гражданская архитектура. 6. Опытная физика и естественная история. 7. История всемирная и русская. 8. География — математическая, всеобщая и русская. 9. Древности и мифология. 10. Наука государственнаго хозяйства (с 1806 г.). 11. Основы законо-искусства. 12. Язык русский. 13, 14, 15, 16. Языки: французский, немецкий, английский, латинский. 17. Рисование. 18. Танцы. 19. Музыка — скрипка, флейта и фортепиано. 20. Фехтование и учение ружьем.

Такая много предметность не подавляла ум молодых дворян: верный своему девизу, что «во всемъ есть мера», Антонский не заваливал ребенка работой, но, сообразуясь с его индивидуальными склонностями, назначал ему ту или другую область знания для специальнаго изучения, помимо общеобязательных предметов. В 52 § «Объявления об учении, порядке и содержании Благороднаго Пансиона», изданнаго Антонским, читаем: «Юноша, вступающий в Университетский пансион, испытывается инспектором или его помощником и учителями. Вследствие такого испытания назначаются ему предметы, соответственно его способностям, знаниям и желанию родителей». И, действительно, среди воспитанников существовала такая специализация. В этом случае Антонский, дополняя, поправлял Локка, который советует только «отворять юноше дверь науки, чтобы он мог кидать взгляд внутрь и, так сказать, завязать там знакомство, но не оставаться на жительство».

В пансионе обращалось серьезное внимание на поведение и нравственныя качества ученика. В тех листках, которые посылались родителям с отмегками об их детях, мы находим рубрики: рост, ум, сердце — наклонности; затем — поведение: отношение к высшим, равным, низшим; обращение, дружество. В следующих графах: науки, языки, искусства, забавы.

Обычным педагогическим средством было усиленно возбуждаемое соревнование, которым А. А. Антонский, с современной точки зрения, даже злоупотреблял. Наблюдалось старшинство мест в классах — по успехам, в комнатах — по поведению. Понижение по списку вызывало фактическое перемещение на высший ряд скамей. Последние по списку, «взобравшиеся на Парнас», были не в чести. Существовало особое деление на «отличных» и «полуотличных»; первые даже за обедом сидели, не в пример прочим, за особым круглым столом, под председательством «отличнаго из отличных». Проступки отмечались «штрихами» на списках, и оштрихованные больше всего боялись выговора самого Антона Антоновича, котораго все очень уважали и побаивались. Самая страшная степень наказания, которой подвергались самые закоренелые преступники, это — «ослиный стол». Вот как описывает очевидец это наказание. «Перед столовой, в проходной горнице, в углу, близ

 

 

 

19

двери, накрыт маленький стол; перед ним у стены — ленивый или упрямый преступник; над ним на стене лист бумаги с надписью: «Ослиный стол». 150 — 200 пар воспитанников проходят мимо в столовую и стыдят его». На масленице, на святках в Пансионе устраивались концерты, вечера; на торжественных ежегодных актах перед блестящей публикой воспитанники выступали в качестве ораторов, артистов, гимнастов.

В Благородном Пансионе много места и внимания отводилось занятиям литературой. А. А. Антонский, сам большой любитель словесности, всячески поощрял питомцев в этих занятиях. Воспитанники много читали; позволялось читать за обедом, за чаем, за ужином. В залах Благороднаго Пансиона происходили публичныя заседания Общества Любителей Российской Словесности; здесь часто присутствовали воспитанники. Среди них существовали особые литературные кружки, в 1799 г. было учреждено особое общество, a 9 февраля этого года составлены особые законы «Собрания воспитанников Университетскаго Благороднаго Пансиона». В 1-м пункте Устава читаем: «Цель сего собрания — исправление сердца, очищение ума и вообще образование вкуса». Общество состоит из 9 действительных членов и нескольких почетных; оно выбирает своего Председателя и Секретаря. Заседания его — раз или два в неделю. Каждый действительный и почетный член имеет право голоса; на собраниях читаются и обсуждаются доклады членовъ по вопросам литературы, читаются и критикуются свои и чужия произведения. Общество пополняется избранием по предложению одного члена и с согласия всех остальных. Общество это, как видим, было довольно организованное. Его основатель и первый председатель был В. А. Жуковский. Воспитанники Благороднаго Пансиона издавали свои сборники, напр., «Распускающийся Цветок», «Утренняя Заря». На заседаниях общества, в качестве почетных гостей, нередко присутствовали известные литераторы: И. И. Дмитриев, H. M. Карамзин, Мерзляков, Кокошкин, Нелединский - Мелецкий,   В. Л. Пушкин,   кн.  И. М. Долгорукий и др.

Тесно сживались между собою воспитанники Благороднаго Пансиона, товарищество было очень развито. Современники отмечают, что «всего любезнее в них привязанность к товарищам», что «при встречах они не наговорятся друг с другом, как друзья самые старинные». С грустью покидали они родной Пансион и долго помнили своего Антона Антоновича. А он, удалившись на покой, следил по газетам за своими питомцами, выписывал на бумажки знакомыя имена... Прочитывая эти длинные списки, мы найдем среди них не только знакомыя, но и дорогия имена: отсюда вышли Жуковский, А. Тургенев, кн. Одоевский, Баратынский, Грибоедов и многие другие. Чуть не 4 дворянских поколения воспитались в Благородном Пансионе.

В чем же тайна успеха этого училища? Не одно только знание и не один опыт ценны здесь; дорог был тот огонь, с которым все делалось. «Любовью рожден, любовью взлелеян, любовью напоен был этот разсадник просвещения».

 

 

 

20

Перед нами прошла Московская школа Екатерининских времен; мы видели частные пансионы, Воспитательныя училища Бецкаго, Народныя школы Янковича, Университетския Гимназии и Благородный Пансион. Несмотря на видимое их разнообразие, мы можем уловить в них одну общую черту: на первый план выдвигалась личность, как объект воспитания и просвещения; личность имела самостоятельную, а не прикладную ценность, как в Петровской школе. Школа Екатерининская воспитывала не только учащихся, но и само общество, и если светлыя идеи о перевоспитании, о просвещенном разуме не исправили жизни, то оне подняли общее самосознание, настроили русскую мысль на более высокий тон. В этом служении общественному просвещению — великая заслуга Екатерининской школы.