Головкин Ф.Г. Из воспоминаний графа Ф.Г. Головкина // Русская старина, 1907. – Т. 130. - № 4. – С. 107-122.

 

 

 

 

 

Изъ воспоминаніи графа Ѳ. Г. Головкина1).

 

Нессельроде.

(Окончаніе).

Колыбелью рода графовъ священной Римской имперіи, Нессельроде, было герцогство Юлійскоѳ (отошедшее по Вѣнскому трактату къ Пруссіи и вошедшее въ составь Прирейнскихъ провинцій), гдѣ они занимали видныя, наслѣдственныя въ ихъ родѣ должности. Одинъ изъ младшихъ членовъ этой семьи, графъ Максимиліанъ Нессельроде (1724—1810), которому не везло въ жизни, переселился въ Россію; не знаю, кто ему покровительствовалъ, но онъ былъ послѣдовательно полномочнымъ министромъ въ Лиссабонѣ и Берлинѣ, пользовался нѣкоторое время благосклонностью императора Павла I; это продолжалось впрочемъ недолго: ему повредила его страсть отпускать остроты. Онъ былъ высланъ въ Германію за то, что началъ одинъ разсказъ словами: „Я буду имѣть честь разсказать одну вещь, которая неизвѣстна ни вашему императорскому величеству, ни министрамъ вашего величества*. Ему было запрещено измышлять и передавать разные слухи, и онъ удалился во Франкфуртъ, гдѣ и скончался въ преклонныхъ лѣтахъ. Проѣздомъ черезъ этотъ городъ въ Лиссабонъ, будучи уже не молодымъ, онъ женился на дѣвицѣ Гонтаръ, дочери коммерсанта, очень милой и достойной особѣ. Отъ брака этого старика съ женщиной уже не первой молодости родился сынъ, всю жизнь походившій на недоноска, вылѣзшаго изъ спиртовой банки.

Карьера этого человѣка весьма замѣчательна. Его отецъ представилъ мнѣ его въ 1794 г., когда, проѣздомъ въ Италію, я былъ въ Берлинѣ, гдѣ онъ воспитывалъ его худо ли, хорошо и одѣвалъ гардемариномъ, такъ какъ юноша очень любилъ море и отецъ разсчитывалъ опредѣлить его въ Россіи во флотъ. Я потерялъ его изъ вида до вступле-

1) См. „Русская Старина" 1907 г. Мартъ.

 

 

108

нія на престолъ Павла I, который, питая особенное рристрастіе къ нѣмцамъ, назначилъ его своимъ адъютантомъ и заставлялъ скакать за собою на большой лошади въ огромной шляпѣ и широкомъ кафтанѣ. Фигура получалась преуморительная. Смерть императора, который замучивалъ его на конѣ, была его спасеніемъ, иначе онъ умеръ бы отъ перѳутомленія. Что же могъ онъ предпринять далѣе? Хотя я и самъ не пользовался въ то время высочайшимъ благоволеніемъ, но я задумалъ устроить его карьеру, не воображая, по правдѣ сказать, что онъ пойдетъ такъ далеко. Я уговорилъ его избрать дипломатическую карьеру, на что онъ имѣлъ нѣкоторое право по заслугамъ своего отца, и отправился съ нимъ къ министру иностранныхъ дѣлъ графу Панину, моему отъявленному врагу. Велико было удивленіе его превосходительства, когда ему доложили обо мнѣ, но я приготовился заранѣе:

„Мы не любимъ другъ друга, сказалъ я, но это не мѣшаетъ намъ дѣлать добро. Я привелъ къ вамъ человѣка достойнаго, у котораго нѣтъ ни карьеры, ни покровителя. Устройте его судьбу. Онъ не гонится за отличіями, но хотѣлъ бы заслужить ихъ. Сдѣлайте для него то, что вы можете по своему положенію и что подскажетъ вамъ сердце" и я оставилъ ихъ однихъ. 1)

Это оригинальное свиданіе имѣло послѣдствіемъ изумительную карьеру Нессельроде. Онъ началъ службу подъ начальствомъ знающихъ и строгихъ посланниковъ, въ Берлинѣ старика Алопеуса, въ Гаагѣ графа Штакельберга; такъ что когда со временемъ Нессельроде былъ назначенъ въ Парижъ къ князю Александру Куракину, прекрасному человѣку, но самому посредственному дипломату, то секретарь посольства сдѣлался весьма полезнымъ и казался человѣкомъ высокаго ума. Бонапартъ, желавшій назначенія Куракина потому, что онъ былъ глупъ, былъ золъ на секретаря за то, что онъ стушевывалъ его глупость; наконецъ, когда дипломатическіе договоры, заключенные по окончаніи войны, выдвинули этого человѣка, то императоръ Александръ, любившій окружать себя людьми безъ связей, привыкшихъ къ канцелярской рутинѣ, назначилъ его, къ всеобщему удивленію, статсъ-секретаремъ по вѣдомству иностранныхъ дѣлъ. Нессельроде тотчасъ женился на дочери всемогущаго министра финансовъ Гурьева, и все это, вмѣстѣ взятое, было причиною, что онъ былъ увѣшанъ орденами и купался въ золотѣ. Достигнувъ выс-

1) Канцлеръ Карлъ Васильевичъ Нессельроде неоднократно намекаетъ въ своихъ письмахъ, недавно опубликованныхъ въ Парижѣ его внукомъ, на дружескія отношенія, существовавшія между нимъ и графомъ Ѳедоромъ Гавриловичемъ Головкинымъ, хотя долгъ признательности по огношенію къ графу видимо не особенно тяготилъ его.

 

 

109

шихъ должностей, онъ выказалъ большую ограниченность и благодаря этому удержался на мѣстѣ: онъ держалъ себя такъ робко по отношенію къ императору и былъ такъ нерѣшителенъ въ веденіи переговоровъ, что это погубило бы его карьеру, если бы императоръ не хотѣлъ показать, что онъ дѣлаетъ все самъ. Въ 1821 г. Нессельроде былъ назначенъ членомъ Государственнаго Совѣта.

Я могу привести слѣдующій поразительный примѣръ его робости.

Когда Бонапартъ вернулся, въ 1815 г., съ острова Эльбы и весь дипломатическій корпусъ удалился изъ Парижа, я рѣшилъ воспользоваться тѣмъ, что я былъ въ глазахъ французскаго правительства полнымъ ничтожествомъ, и оказать неоцѣнимую услугу Европѣ, коей главнѣйшіе монархи съ ихъ министрами находились еще въ то время на конгрессѣ въ Вѣнѣ, а именно остаться въ Парижѣ и не уѣзжать до тѣхъ поръ, пока мнѣ не удастся собрать въ военныхъ и дипломатическихъ сферахъ всѣхъ свѣдѣній, которыя могли бы выяснить, какія послѣдствія имѣло возвращеніе узурпатора. Я выполнилъ свой планъ такъ удачно, что на двадцать второй день я ѣхалъ уже въ Базель весьма освѣдомленнымъ относительно того, что имъ важно было знать, и кромѣ того везъ съ собою личнаго секретаря королевскаго принца, котораго хотѣли разстрѣлять, и одного л.-гв. драгуна, котораго меня просили спасти. Изъ Базеля я послалъ въ Вѣну обстоятельную записку, въ которой горячо совѣтовалъ не теряя ни минуты атаковать Наполеона со всѣми бывшими въ распоряженіи монарховъ силами. Князь Меттернихъ и графъ де-Мерси разсказывали мнѣ впослѣдствіи, что по полученіи моей депеши, въ одиннадцать часовъ вечера, было созвано засѣданіе конгресса, а въ два часа были посланы къ лорду Веллингтону и генералу Блюхеру курьеры съ приказаніемъ двинуть войска. Я не ожидалъ благодарности и тѣмъ болѣе награды со стороны монарха, которому было непріятно быть мнѣ, въ глазахъ Европы, столь много обязаннымъ, такъ какъ действительно всѣ считали это большою заслугою съ моей стороны и остальные монархи только и ожидали, что императоръ первый выскажетъ мнѣ свою благодарность: я полагалъ, что Нессельроде, koтораго я могъ считать обязаннымъ мнѣ своей карьерой и который былъ въ то время министромъ иностранныхъ дѣлъ, извѣститъ меня по крайней мѣрѣ о полученіи моей депеши, но съ тѣхъ поръ прошло шесть лѣтъ, а я все еще ожидаю этого извѣщенія. Онъ зналъ, что императоръ не выкажетъ мнѣ своего удовольствія, и поэтому не счелъ нужнымъ исполнить даже общепринятых, въ порядочномъ обществѣ, формъ вѣжливости. Александръ рѣшилъ, что войска не двинутся далѣе до тѣхъ поръ, пока не подойдетъ его армія, но послѣ полученія моей депеши пришлось отказаться отъ этого, и онъ не могъ

 

 

110

простить своему подданному того, что онъ заставилъ его измѣнить его планъ.

Человѣкъ съ характеромъ понялъ бы, что ему слѣдовало сдѣлать при этихъ обстоятельствахъ; онъ высказала бы свое мнѣніе, какъ подобало порядочному человѣку и министру, но этотъ человѣчекъ не имѣлъ нужныхъ для этого качествъ и трепеталъ въ присутствіи своего монарха.

Его отецъ впадалъ въ другую крайность. Онъ говорилъ все, что считалъ нужнымъ, смотря по своему настроенію, и такъ какъ онъ соединялъ со своей смѣхотворной наружностью большое остроуміе, то его остроты и насмѣшки задѣвали больно. Павелъ I, которому его супруга не давала покоя, когда дѣло шло о ея семействѣ, приказалъ старику Нессельроде устроить дѣла своего тестя, принца Людовика Виртембергскаго, состоявшаго на прусской службѣ. Въ Берлинѣ не было человѣка, которому бы онъ не былъ долженъ. Собравъ всѣ нужныя справки, Нессельроде началъ свое первое донесеніе императору такъ:

„На меренги и другія сладости 2.000 экю". Можно себѣ представить, какъ смѣялся императоръ и министры, какъ была взбѣшена императрица и какъ было неприлично увѣковѣчить въ оффиціальныхъ счетахъ подобнаго рода расходы, сдѣланные принцемъ. Императрица никогда не могла простить ему этого.

Такъ какъ старикъ Нессельроде служилъ въ молодости во Франціи и часто жиль въ Парижѣ и затѣмъ провелъ нѣсколько лѣтъ при дворѣ Фридриха Великаго въ обществѣ окружавшихъ этого идола выдающихся умовъ, то его остроты были такъ мѣтки, что каждый остерегался попасть ему на зубокъ. Такъ какъ онъ ко мнѣ благоволилъ, то я увѣренъ, что онъ посмѣялся бы со мною отъ души надъ блестящимъ положеніемъ, достигнутымъ его сыномъ, но онъ былъ уже слишкомъ старъ въ моментъ его рожденія и потому не дожилъ до тѣхъ поръ, когда его сынъ сдѣлалъ такую изумительную карьеру.

Г-жа Нессельроде была женщина полная, высокаго роста; Карлъ Васильевичъ казался передъ ней карманнымъ мужемъ. Она была умна, обходительна, умѣла очень хорошо поставить себя по отношенію къ императору Александру и придать себѣ важность, которая совершенно не подходила бы къ тщедушной фигурѣ ея мужа, который между этимъ великимъ монархомъ, этой большой женой и своимъ блестящимъ положеніемъ казался довольно каррикатурнымъ.

Я чуть не забылъ разсказать одну любопытную остроту старика Нессельроде. Его обвиняли въ томъ, что онъ передавалъ императору Павлу I все, что онъ ни слышалъ; потому многіе избѣгали его.

 

 

111

„Меня обвиняютъ", сказалъ онъ однажды во - всеуслышаніе, „въ томъ, что я передаю его величеству все, что я слышу, но клянусь, я никогда не слышалъ въ этой странѣ ничего, что стоило бы быть переданнымъ".

 

 

 

Меттернихъ.

Я познакомился съ графомъ Клементіемъ Меттернихомъ, какъ его тогда звали, въ Дрезденѣ въ первыхъ годахъ текущаго (19-го) вѣка. Сынъ человѣка, ничѣмъ не выдающагося, но быть можетъ именно поэтому и достигшаго довольно виднаго положенія, и женщины очень умной и большой интриганки, онъ былъ, вскорѣ по окончанiи университета, назначенъ чрезвычайнымъ посланникомъ австрійскаго императора при Саксонскомъ дворѣ. Хорошо сложенный, прекрасно одѣтый, бѣлокурый, очень блѣдный, по виду разсѣянный, онъ слылъ среди женскаго пола натурой романической; мужчины считали его человѣкомъ разсудительнымъ. Нѣсколыю русскихъ и польскихъ барынь, вскружившихъ ему голову, увлекли его на путь романическихъ приключеній и заставили пренебречь занятіями исторіей, какъ того требовала карьера, которой онъ себя посвятилъ. Вообще, въ немъ была какая-то надменность, подходящая для человѣка, которому суждено занимать выдающееся положеніе и извѣстный тактъ врожденнаго дипломата. Но нѣкоторое фатовство, появившееся вслѣдствіе его успѣховъ у женщинъ, поколебало то выгодное мнѣніе, которое составилось о немъ вначалѣ. Многіе полагали, что въ погонѣ за успѣхомъ у женщинъ Меттернихъ забудетъ все остальное; весьма вѣроятно, что, увлекшись этой призрачной славой, онъ потерялъ бы всѣ преимущества, которыя давали ему его врожденныя способности, если бы ему не пришли на помощь его жена, внучка знаменитаго князя Кауница, по уму достойная своего дѣда; онъ женился на ней по разсчету, и супруги, по взаимному соглашенію, предоставили другъ другу почти полную свободу; но г-жа Меттернихъ указала ему по дружбѣ на неудобство его поведенія, противъ котораго не возмущалось ея чувство. Это была единственная слабая сторона, которую я находилъ въ то время въ ея мужѣ; онъ самъ очень долго тщетно боролся съ нею, хотя, казалось бы, его занятія могли отвлечь его отъ увлеченій.

Въ общемъ, онъ съ самыхъ юныхъ лѣтъ умѣлъ замѣчательно хорошо держать себя, былъ очень трудолюбивъ, умѣлъ владѣть собою и не выказывать своихъ чувствъ; при всей своей вспыльчивости, онъ прекрасно владѣлъ своимъ голосомъ, жестами и выраженіями, умѣлъ быстро и плодотворно работать и обогащать себя познаніями,

 

 

112

предпочиталъ науку и искусство изящной словесности, казался совершенно нечувствительнымъ къ похвалѣ и критикѣ, но въ душѣ былъ очень чувствителенъ къ нимъ; наконецъ, благодаря счастливой внѣшности, умѣнью приспособляться и полученному имъ тщательному воспитанію, изъ него выработался типъ истаго дипломата.

Я очень скоро привязался къ нему. Откровенность и живость моего характера составляли такую рѣзкую противуположность съ его холодной, сдержанной натурой, что это должно было бросаться въ глаза; такъ какъ противуположность часто имѣетъ для насъ что-то привлекательное, то между нами очень быстро установились дружеская отношенія. Онъ чувствовалъ, что я былъ умнѣе и сообразительнѣе его, но что, въ то же время, онъ былъ разсудительнѣе и обдуманнѣе меня; вслѣдствіе этого, онъ былъ со мною менѣе сдержанъ, чѣмъ это можно было ожидать, судя по его характеру и положенію. Однажды, онъ пришелъ сказать мнѣ, что ему предлагаютъ мѣсто посланника въ Пруссію и что его мать очень желаетъ, чтобы онъ принялъ это мѣсто, но онъ не считаетъ себя способнымъ занять его. Дипломатическій постъ въ Берлинѣ считался въ то время весьма щекотливымъ; и хотя оба двора соединяло сознаніе общей опасности, угрожавшей имъ со стороны Франдіи, но отъ ихъ представителей требовался особый талантъ, чтобы упрочить возникшiя между державами дружественныя отношенія. Такъ какъ я великолѣпно зналъ страну и человѣка, о которыхъ шла рѣчь то я совѣтовалъ Меттерниху принять это мѣсто. Онъ послѣдовалъ моему совѣту и назначеніе его вскорѣ состоялось. Онъ тотчасъ отправился къ своему новому посту и такъ какъ я могъ поѣхать въ Берлинъ, вслѣдъ за нимъ только спустя нѣсколько мѣсяцевъ, то я далъ ему на первое время необходимыя инструкціи, касавшіяся, разумѣется, не политики, въ которой онъ понималъ больше меня, да я и не считалъ себя въ правѣ указывать ему что-либо въ этомъ отношеніи, тѣмъ болѣе, что мои совѣты могли оказаться не вполнѣ соотвѣтствующими видамъ моего правительства, но я далъ ему обстоятельныя указанія относительно тѣхъ лицъ, съ коими ему приходилось имѣть дѣло съ самаго начала. Мои указанія пошли ему на пользу и если не считать его обычной слабости ухаживанія за женщинами, доходившей до того, что даже королева находила, что онъ относился къ ней недостаточно почтительно, то можно сказать, что Меттернихъ выказалъ себя въ Берлинѣ образцовымъ дипломатомъ. Бывать у него въ домѣ всѣ считали пріятнымъ и не мудрено, ибо въ Пруссіи не было дома, гдѣ бы принимали такъ любезно и который былъ бы открытъ каждый день для посѣтителей.

Общность привычекъ еще болѣе укрѣпила нашу дружбу, но для

 

 

113

Европы наступали тревожныя событія, которымъ суждено было долго волновать ее. Я вскорѣ возвратился въ Россію и встрѣтился съ Меттернихомъ лишь въ 1807 г. въ Парижѣ, гдѣ онъ былъ въ то время посланникомъ. Онъ отнесся ко мнѣ въ высшей степени дружелюбно, чѣмъ я былъ искренно обрадованъ. Впрочемъ онъ держалъ себя нѣсколько изысканно, повидимому желая, чтобы я видѣлъ его во всей его славѣ, что я лично прощалъ ему.

Во время нашего перваго знакомства, въ то время какъ онъ занималъ менѣе отвѣтственный постъ, онъ нерѣдко чувствовалъ себя въ затруднительномъ положеніи, не зная какъ поступить, теперь онъ считалъ себя въ состояніи дѣйствовать самостоятельно, но я былъ менѣе доволенъ имъ, чѣмъ прежде. Наши взаимныя отношенія очень измѣнились; это зависѣло отъ нашего положенія въ обществѣ, что имѣло во Франціи рѣшающее значеніе. Я имѣлъ большой успѣхъ въ обществѣ, потому что по манерамъ, разговору и даже по своимъ недостаткамъ я былъ истый французъ, а мое ничтожество въ политическомъ отношеніи было причиною, что тѣ, кои осыпали меня милостями, не видѣли въ этомъ ни малѣйшаго неудобства. Попавъ сразу въ лучшее общество, я совершенно привился къ нему и походилъ на растеніе, выросшее на мѣстной почвѣ въ доброе старое время. Я былъ независимъ, нигдѣ не служилъ, мнѣ никто не платилъ за то, чтобы кривить душой и называть черное бѣлымъ; я говорилъ громко тамъ, гдѣ никто не осмѣливался высказать свое мнѣніе, и руководилъ бесѣдой хотя бы потому, что никто не рѣшался говорить. Меттернихъ не смѣлъ нигдѣ бывать, кромѣ какъ при дворѣ и у правительственныхъ лицъ, онъ не смѣлъ ни съ кѣмъ сближаться, кромѣ какъ съ извѣстными сторонниками новаго режима. Въ иномъ обществѣ, гдѣ ему приходилось случайно бывать, онъ былъ робокъ и боязливъ. Онъ былъ прекрасно сложенъ, хорошо одѣтъ, любезенъ, но его внѣшность была чисто нѣмецкая. Словомъ, онъ былъ посланникъ и могъ что-либо узнать только за деньги и имѣть успѣхъ только изъ снисходительности, я же, не занимая никакого оффиціальнаго положенія, пользуясь даже репутаціей человѣка, къ которому при русскомъ дворѣ не особенно благоволили, имѣлъ друзей во всѣхъ партіяхъ и, ничего не затрачивая, легко могъ все видѣть и знать.

Ничто не могло быть благопріятнѣе для положенія моего бывшаго друга и для общихъ дѣлъ, какъ наша близость, но либо изъ самолюбія, либо изъ недовѣрчивости, онъ задрапировался въ величіе своего посольскаго званія и соблюдалъ таинственность. Говоря о фактахъ, которые не было возможности отрицать, онъ сознавался, что они ему извѣстны, но высокомѣрно оспаривалъ все то, что счи-

 

 

114

талъ возможнымъ скрыть. При томъ. мы принципіально расходились съ нимъ относительно нашей тактики. Система низкопоклонства и двоедушія, принятая европейскими дипломатами по отношенію къ Бонапарту, казалась мнѣ безполезной и унизительной. Этого победителя, обязаннаго своимъ величіемъ, единственно говоря, лишь ничтожеству современниковъ, легко было смутить откровенностью и держать въ почтеніи твердостью: эго надобно было знать и этимъ надобно было пользоваться, но этого не понималъ никто изъ лиць, при немъ аккредитованныхъ, они всѣ одинаково не понимали этого и не умѣли этимъ пользоваться. Меттернихъ былъ правъ, говоря, что „всякій посланник, аккредитованный при Бонапартѣ, былъ первымъ министромъ того двора, коимъ онъ былъ уполномоченъ и какъ таковой долженъ былъ пользоваться подобающей властью". Но это была только первая посылка. Вторая, несравненно важнѣйшая, о которой онъ не заботился также точно, какъ и другія лица, была — что этотъ первый министръ, находясь при иностранномъ дворѣ, никогда не долженъ былъ входить въ сдѣлку со своими принципами, или стараться усыпить самаго дѣятельнаго изъ монарховъ банальными фразами и пошлой лестью. Сколько разъ я умолялъ русскаго посланника, князя Куракина, довести до свѣдѣнія своего двора, что тотъ изъ монарховъ, который твердо и безъ всякихъ комментаріевъ отвѣтитъ на любое предложеніе Тюильрійскаго кабинета отказомъ, заставитъ Бонапарта отступить. Но всѣмъ свѣтомъ объялъ страхъ. Монархи, первые министры, посланники какъ будто лишились глазъ, ушей и, что всего хуже, сердца. Имя Бонапарта производило на европейскіе кабинеты и арміи такое же впечатлѣніе, какое производитъ имя Ибудакали въ оперѣ „Калифъ Багдадскій".

Я стоялъ позади Меттерниха во время знаменитой сцены, разыгравшейся въ Сенъ-Клу въ 1808 году, и я не былъ доволенъ имъ: не скажу, чтобы онъ плохо говорилъ въ этомъ случаѣ, но ему следовало говорить громко и попытаться заставить Бонапарта замолчать. Пос.тѣдній извергалъ громко и отчетливо цѣлый потокъ бранныхъ словъ противъ австрійскаго императора; было очевидно, что онъ обращался ко всей Европѣ. Посланникъ отвѣчалъ правильно, но по привычкѣ и изъ чувства почтительности говорилъ такъ тихо, что въ разстояніи двухъ шаговъ ничего не было слышно. Поэтому свидетели этой единственной, въ своемъ родѣ, сцены видѣли только деспота, распекавшаго раба, который не имѣлъ возможности оправдаться. Какъ только Бонапартъ удалился, увѣшенные орденами шпіоны стали бродить взадъ и впередъ по залѣ, стараясь разузнать, какое впечатлѣніе эта сцена произвела на присутствующих. Одинъ изъ самыхъ вліятельныхъ, зная мою откровенность, подойдя ко мнѣ,

 

 

115

сталъ съ притворнымъ участіемъ сожалѣть посланника, очутившагося въ такомъ затруднительномъ положеніи. Не обращая вниманія на столпившихся вокругъ насъ придворныхъ, я отвѣчалъ, что Меттернихъ держалъ себя неподобаюіцимъ образомъ, что онъ получилъ лишь то, что заслуживалъ, и что при всемъ моемъ уваженіи къ коронованнымъ особамъ, ничего подобнаго со мною бы не случилось. „А что бы вы сдѣлали?"

— Я заставилъ бы императора говорить съ большимъ достоинством и сказалъ бы ему такъ громко, что мои слова были бы слышны въ концѣ галлереи:

Ваше величество! такъ какъ мой августѣйшій монархъ не уполномочилъ меня обсуждать подобные вопросы при постороннихъ свидѣтеляхъ, то ваше величество разрѣшитъ мнѣ не отвѣчать".

Эти слова были тотчасъ переданы Бонапарту. Всѣ полагали, что онъ прикажетъ выразить мнѣ свое негодованіе, но вмѣсто этого, подумавъ съ минуту, онъ сказалъ холодно: „Это было бы сказано вполнѣ правильно, но люди, которые умѣютъ такъ отвѣтить, находятся не у дѣлъ". Мы увидимъ далѣе, какое впечатлѣніе произвели на него эти слова.

Вскорѣ послѣ этой сцены была объявлена война; дѣйствительно, говорить такъ, какъ говорилъ Бонапартъ, можно только тогда, когда рѣшено. идти на разрывъ. Къ Меттерниху, который давно уже просилъ свои паспорта, явился въ одинъ прекрасный день жандармскій офицеръ, которому было приказано отвезти его до аванпостовъ австрійской арміи. Тогда я принялъ на себя заботу о его женѣ и дѣтяхъ. Хотя выказывать ему публично расположеніе, при данныхъ обстоятельствахъ, могло быть опасно, но такъ какъ я всегда былъ того мнѣнія, что слѣдуетъ дѣйствовать прямо и открыто, то я оказывалъ семейству моего друга всевозможное вниманіе. Въ теченіе долгихъ мѣсяцевъ, которые г-жѣ Меттернихъ пришлось провести въ Парижѣ, кромѣ меня и одной весьма близкой къ ней личности, у нея никто не бывалъ.

Однажды Фуше сказалъ мнѣ: „Вы не боитесь, что императоръ измѣнитъ свое доброе мнѣніе о васъ? Можетъ случиться, что его величество выскажетъ это вамъ при всѣхъ, чтобы намекнуть иностранцамъ, какъ имъ слѣдуетъ держать себя въ вашемъ положеніи".

Я также считаю это возможным?,—отвѣчалъ я,—но, надѣюсь, императоръ не сомнѣвается, что я воспользуюсь случаемъ показать, какъ слѣдуетъ отвѣтить при подобномъ обстоятельствѣ.

Разговора, коимъ угрожалъ мнѣ министръ полиціи, не произошло, и Бонапартъ былъ со мною, какъ всегда, очень вѣжливъ.

Одинъ случай съ Меттернихомъ показалъ намъ, какъ неудобно

 

 

116

для дипломата имѣть любовныя приключенія. Однажды утромъ г-жа Меттернихъ получила отъ герцогини Абрантесъ (г-жи Жюно) записочку, съ просьбою пріѣхать къ ней немедленно. Она тотчасъ отправилась, но каково было ея изумленіе и страхъ, когда къ ней вьшелъ герцогъ, который былъ внѣ себя отъ гнѣва, и, заперевъ двери на замокъ, сказалъ: — „Мы съ вами оба обмануты. Я сейчасъ перехватилъ письма вашего мужа къ моей женѣ и пригласилъ васъ, чтобы вы были свидѣтельницей, какъ я заступлюсь за вашу честь. Наше дѣло общее. Мы должны отомстить вмѣстѣ".

Можно себѣ представить, въ какомъ затруднительномъ положеніи находилась эта маленькая, худенькая, не особенно краснорѣчивая женщина, передъ которой этотъ разъяренный и невоспитанный господинъ кричалъ во все горло такъ, что его было слышно на улицѣ. Ей удалось однако успокоить его, и она добилась того, что онъ позволилъ ей переговорить со своей женою, которая ожидала въ страхѣ, что онъ ее убьетъ, и, наконецъ, убѣжала изъ дома. Надобно было отправиться прямо въ Тюилери, разсказать все императору, потребовать удовлетворенія отъ Жюно и просить защиты для его жены, но г-жа Меттернихъ взглянула на дѣло иначе и, опасаясь скандала, стала убѣждать взволнованнаго Жюно оставить это дѣло; результатъ показалъ, что она поступила вполнѣ правильно, ибо Бонапартъ, при первой же встрѣчѣ, подошелъ къ ней и, поцѣловавъ ее, сказалъ: „Вы молодецъ, что сумѣли избавить меня отъ большой непріятности съ этимъ нелѣпымъ Жюно".

Признаюсь, этотъ комплиментъ не утѣшилъ бы меня въ такомъ щекотливомъ дѣлѣ, которое при тогдашнихъ обстоятельствахъ было для посланницы особенно непріятно.

Меттернихъ велъ переговоры, предшествовавшіе заключенію тильзитскаго мира. Дружественныя отношенія между державами были скрѣплены бракомъ Бонапарта со старшей изъ эрцгерцогинь. Съ тѣхъ поръ я пересталъ бывать въ Тюильри и рѣдко видѣлся съ австрійскимъ посланникомъ. Мы такъ разошлись съ нимъ во взглядахъ, что между нами уже не могло существовать дружбы; каждое мое слово, каждый взглядъ казался ему, поневолѣ, упрекомъ или эпиграммой; я не претендовалъ на благодарность за мое отношеніе къ его семьѣ, и это было весьма благоразумно, такъ какъ г-жа Меттернихъ до того преклонялась передъ Бонапартомъ и ожидала отъ него такихъ великихъ дѣлъ, что мое поведеніе по отношенію къ ней, въ то время какъ они не могли выѣхать изъ Парижа, оказалось непростительной дерзостью относительно героя, которому она была предана всей душой. Событія слѣдовали одно за другимъ съ ужасающей быстротою. Меттернихъ сдѣлался вскорѣ премьеръ-мини-

 

 

117

стромъ; имя его было на страницахъ всѣхъ газетъ, слѣдить за его деятельностью было для меня интересно потому, что я не могъ не отдать справедливости его качествамъ и талантамъ, которые я могъ цѣнить болѣе всѣхъ, но меня раздражала его узкая и двоедушная политика.

 

 

Нарбоннъ.

Графъ Людовикъ Нарбоннъ-Лара, родившійся въ 1750 или 1751 г., былъ сыномъ принцессы Аделаиды. Былъ ли его отцомъ Людовикъ XV или дофинъ, неизвѣстно, но несомнѣнно это былъ одинъ изъ нихъ, поэтому впослѣдствіи говорили, что поведеніе Нарбонна во время революціи было тѣмъ непростительнѣе, что никто не былъ въ такой степени Бурбономъ, какъ онъ. Какъ только его мать сдѣлалась беременна, изъ Пармы была вызвана г-жа Нарбоннъ, женщина честолюбивая, способности коей къ интригамъ пропадали даромъ при Пармскомъ дворѣ. Она пріѣхала беременной, была назначена статсъ-дамой принцессы Аделаиды и своевременно разрѣшилась отъ бремени. Ей былъ пожалованъ титулъ герцогини, что очень подходило къ ея красивой фамиліи и было несравненно почетнѣе той роли, которую она взяла на себя. Ея мужъ, ставъ герцогомъ, сохранилъ благородныя чувства, держался въ сторонѣ отъ двора и умирая лишилъ своего мнимаго сына правь на наслѣдство. Мальчикъ былъ хорошенькій, умненькій, привѣтливый, и принцесса Аделаида едва могла скрыть тайну, которую она то и дѣло выдавала своими заботами о маленькомъ Нарбоннѣ, который по ея просьбѣ былъ назначенъ, когда онъ подросъ, ея придворнымъ кавалеромъ (chevalier d'honneur). Вся Франція была свидѣтельницей его разгульной жизни и безумныхъ тратъ. Достаточно привести одинъ примѣръ: всякій разъ, какъ онъ давалъ ужинъ своей любовницѣ, актрисѣ французской комедіи Конта, для этого ужина привозили изъ Версаля посуду, принадлежавшую принцессѣ Аделаидѣ.

Революція обнаружила всю несостоятельность этого салоннаго героя. Онъ былъ военнымъ министромъ лишившагося престола короля, котораго ему слѣдовало, болѣе чѣмъ кому-либо, защищать до послѣдней капли крови; онъ занялъ эту должность вопреки волѣ этого добраго короля и, занимая ее, первый перешелъ на сторону революціонеровъ. Вслѣдствіе своей полнѣйшей бездарности, онъ лишился мѣста нѣсколько недѣль спустя, его окончательно погубило во мнѣніи общества письмо, написанное по его настоянію принцессамъ, сестрами короля, къ предсѣдателю національнаго собранія съ просьбою разрѣшить имъ выѣздъ изъ Франціи; это письмо кончалось

 

 

118

словами: „Имѣемъ честь быть, г. президентъ, ваши нижайшія слуги, Аделаида и Викторія, принцессы французскія". Графъ Людовикъ; — такъ звали Нарбонна въ салонахъ, гдѣ онъ имѣлъ огромный успѣхъ среди женщинъ, — женился на дѣвицѣ Монтолонъ, дочери перваго президента парламента въ Нормандіи. Молодая г-жа Нарбоннъ последовала въ Италію за принцессами и за своей мнимой свекровью, герцогиней Нарбоннъ, а графъ Людовикъ жилъ то въ Англіи, то въ Швейцаріи среди эмигрантовъ, прославившись своими любовными похожденіями.

Не могу отказать себѣ въ удовольствіи передать одинъ анекдотъ, быть можетъ не особенно интересный, но выдающійся по тѣмъ лицамъ, о коихъ въ немъ говорится. Революція разсѣяла по поверхности земли мужей, любовниковъ, друзей. Г-жа Сталь, вынужденная удалиться въ свой замокъ въ Коппе, вспоминала нередко восхитительные часы, проведенные ею въ Парижѣ въ обществѣ графа Людовика. Онъ былъ въ Лондонѣ. Она послала ему деньги на проѣздъ и умоляла его, именемъ любви и дружбы, пріѣхать къ ней какъ можно скорѣй. Получивъ это пріятное приказаніе, онъ только и былъ занятъ мыслію, какъ бы преодолѣть скорѣе препятствія, отдѣлявшія его отъ береговъ Женевскаго озера. Но въ это время въ Коппе появился одинъ шведъ, такой замечательный красавецъ, что противустоять ему было бы смѣшно и невозможно. Сомнѣвалась ли г-жа Сталь въ томъ, что Нарбоннъ поспѣшитъ къ ней, или же она разсчитывала, что она успѣетъ до его пріѣзда разыграть новый романъ, какъ бы то ни было, она предалась всецѣло во власть побѣдителя: но едва успѣла она испытать, какъ дѣйствуютъ чары любви на сердце сѣверянина, какъ было получено изъ Женевы письмецо, начертанное рукою графа Людовика. Какое ужасное положеніе! Какъ встретятся эти соперники, полагающіе, конечно, что каждый изъ нихъ одинъ владѣетъ предметомъ любви? Но г-жа Сталь была изобрѣтательна: она написала Нарбонну, чтобы онъ ожидалъ ее въ Женевѣ. Прошло три дня, во время которыхъ она открыла красавцу шведу свою тайну, разукрашенную порядочной долею вымысла, взяла съ него клятву, что онъ не будетъ требовать отъ нея ни объясненій, ни жертвъ. Все было предусмотрѣно, обдумано и, наконецъ, красавецъ шведъ и пылкій французъ встретились въ салонахъ Коппе.

День прошелъ какъ нельзя лучше. Соперники, какъ и можно было ожидать, держали себя очень холодно, и дочь великаго Неккера легла спать, наслаждаясь сознаніемъ полной побѣды. Но на слѣдующее утро все общество уже собралось къ завтраку, а знаменитые иностранцы все еще не появлялись. Хозяйка послала просить ихъ къ

 

 

119

завтраку; ихъ но оказалось въ домѣ; тщетно искали ихъ въ домѣ и въ саду; всѣ были удивлены, всѣ заволновались; г-жа Сталь едва могла сохранить хладнокровіе; всѣ пустились на поиски, строили разныя предположенія; но все было напрасно. Наконецъ, одинъ крестьянинъ заявилъ, что онъ видѣлъ въ 4 часа ночи двухъ мужчинъ, которые шли молча по большой дорогѣ въ Швейцарію. По его описанію это были какъ разъ исчезнувшіе господа. Г-жу Сталь осѣнило какъ молніей. Ей казалось уже, что она видитъ, какъ течетъ кровь ея друзей, которымъ угрожала опасность обоимъ въ равной степени. Отчаяніе ея было безпредѣльно; она не могла долѣе скрывать своей тайны; была готова лишить себя жизни, готовилась къ смерти и всѣмъ исповѣдывалась; во всѣ концы были разосланы люди; къ врачу хирургу была послана просьба не уѣзжать изъ города и быть готовымъ ко всякой случайности; всѣ краснорѣчивыя и нравственныя увѣщанія Неккера умершей дочери были напрасны; день уже склонялся къ вечеру, когда пріѣхалъ секретарь Неккера, Куандэ. Онъ видѣлъ лодку, изъ которой вышли эти господа, нагруженные рыбой.

Дѣло въ томъ, что Нарбоннъ, ложась спать, увидѣлъ, что шведъ приготовлялъ удочки.

— Вы любитель рыбной ловли?

— Большой.

— Вы часто удите?

— Собираюсь поудить завтра на разсвѣтѣ.

— Позвольте мнѣ сопровождать васъ; я до страсти люблю рыбную ловлю.

— Очень радъ.

И они уѣхали; ловъ былъ удачный, но противный вѣтеръ задержалъ ихъ на обратномъ пути. Послѣ этого въ замкѣ Коппе цѣлыхъ два дня никто не рѣшался взглянуть другъ на друга въ глаза. Нарбоннъ возвратился во Францію одновременно съ прочими эмигрантами; такъ какъ у него не было никакихъ средствъ къ жизни, то онъ былъ радъ занять двѣ маленькія комнатки, предложенныч ему виконтессой Лаваль, въ предмѣстьи Сенъ-Оноре, въ Парижѣ.

Онъ размчитывалъ на свою дружбу съ Талейраномъ, но послѣдній, бывшій министромъ во времена Директоріи и консульства, не счелъ графа Людовика подходящимъ для службы при Бонапартѣ. Изящныя манеры, блестящее, но поверхностное образованіе и крайнее легкомысліе были качествами неподходящими для той эпохи, когда первымъ условіемъ карьеры были положительные таланты и отсутствіе манеръ. Нарбоннъ горько жаловался и докучалъ Талейрану, на котораго онъ возлагалъ всѣ свои надежды; такъ какъ онъ добивался

 

 

120

только скромнаго мѣста супрефекта или чего-либо въ родѣ этого, то Талейранъ оправдывался, говоря, что онъ не можетъ до такой степени унизить своего бывшаго друга.

Когда звѣзда князя Беневентскаго начала меркнуть по мѣрѣ того, какъ ухудшались дѣла съ Испаніей, графъ Нарбоннъ сталъ еще громче жаловаться на свою судьбу, сблизился съ врагами своего бывшаго друга и въ то время, когда императоръ воевалъ въ Австріи, всѣ были изумлены, узнавъ, что онъ вызванъ въ армію въ качествѣ дивизіоннаго генерала, a вслѣдъ затѣмъ назначенъ комендантомъ Рааба.

Одно пустяшное обстоятельство имѣло въ то время рѣшающее вліяніе на судьбу Нарбонна. Представляя императору рапортъ, онъ не передалъ его изъ рукъ въ руки, какъ дѣлали всѣ остальные, а положилъ его на шляпу и такимъ образомъ подалъ его императору.

Наполеону, жаждавшему почестей, сказали, что такъ подаютъ донесенія королямъ, и карьера Нарбонна была сдѣлана.

Вскорѣ послѣ этого онъ былъ назначенъ полномочнымъ министромъ въ Баварію; но онъ скучалъ въ Мюнхенѣ и просилъ меня выхлопотать ему мѣсто посланника въ Вѣну. По моимъ связямъ съ вѣнскимъ кабинетомъ это было бы нетрудно; по всей вѣроятности, я но встрѣтилъ бы препятствія и со стороны Тюильрійскаго двора, но очевидно, ему еще не суждено было въ то время получить это назначеніе. Я отложилъ всего на одинъ день переговорить объ этомъ съ княземъ Шварценбергомъ, который только-что пріѣхалъ въ званіи австрійскаго посланника, а въ это время ему предложили г. Отто, и онъ изъявилъ согласіе на его назначеніе. Между тѣмъ Нарбоннъ пріѣхалъ изъ Мюнхена, украшенный орденомъ св. Губерта, твердо рѣшивъ плѣнить дворъ и весь Парижъ.

Нѣкоторая искренность въ соединеніи съ самой искусной лестью снискала ему благоволеніе Бонапарта.

— Ваша тетушка пріѣхала? спросилъ его однажды Наполеонъ.

— Да, ваше величество.

— Говорятъ, она меня не любить?

— Не скрою отъ вашего величества, что она скорѣе преклоняется передъ вами.

Другой разъ, когда Талейранъ разсказывалъ Наполеону, знавшему одинъ французскій языкъ, что англійскій король говорилъ и писалъ правильно на четырехъ языкахъ. „На четырехъ языкахъ! воскликнулъ Нарбоннъ, да въ Германіи всякій лакей говоритъ по меньшей мѣрѣ на шести языкахъ".

Другой разъ, когда императоръ сказалъ съ досадой, что онъ

 

 

121

не понимаетъ, почему Вѣнскій дворъ отказывается прогнать князей Ламбеска и Водемона, Нарбоннъ замѣтилъ:

— Ваше величество, отдайте ихъ этому двору. Маленькіе подарки скрѣпляютъ дружбу.

Я могъ бы привести много подобныхъ примѣровъ, но и сказаннаго достаточно, чтобы показать, какой тактики держался старый версальскій царедворец?».

Наполеонъ проявилъ неожиданно къ людямъ прежняго режима какое-то особенное пристрастіе, что очень опечалило его приближенныхъ. Онъ хотѣлъ назначить Нарбонна придворнымъ кавалеромъ новой императрицы; но герцогиня Монтебелло, но желая имѣть подлѣ себя человѣка, который училъ бы ее каждому реверансу, и находя, что графъ Богарне, надъ которымъ она насмѣхалась, болѣе подходилъ къ роли ея покорнаго слуги, каковыми она хотѣла видѣть всѣхъ окружающихъ, заставила императрицу рѣшительно отклонить это назначеніе. Тогда Нарбоннъ былъ назначенъ адъютантомъ императора, онъ походилъ на этомъ мѣстѣ на старую куклу, которую держали для поддержанія забытыхъ старинныхъ традицій. Ему было около шестидесяти лѣтъ, онъ уже двадцать пять лѣтъ не ѣздилъ на лошади и на его мѣстѣ всякій нашелъ бы эту должность тягостной, но онъ справлялся со своей обязанностью такъ хорошо, что во время злополучнаго бѣгства изъ Россіи, въ 1812 г., онъ одинъ сохранилъ настолько самообладанія и присутствія духа, что, глядя на него, императоръ могъ судить, до какой степени онъ самъ и всѣ окружающіе его растерялись. Съ назначеніемъ его посланникомъ въ Вѣну увѣнчались наконецъ его давнишнія желанія. Его друзья, а ихъ было много, выказали большую радость по поводу этого назначенія, но никто не предвидѣлъ, куда оно приведетъ его.

Онъ пробылъ посланникомъ недолго. Дѣла въ Европѣ ухудшились. Австрія вернулась къ политикѣ, которая вполнѣ согласовалась съ ея собственными интересами и отъ которой ей не слѣдовало никогда уклоняться. Нарбоннъ былъ назначенъ, вмѣстѣ съ герцогомъ Виченскимъ, полномочнымъ министромъ на конгрессъ, собравшійся въ Прагѣ, который привелъ къ походу 1813 г. Возвратясь въ главную квартиру, въ Дрезденъ, онъ засталъ тамъ Наполеона въ тотъ моментъ, когда побѣда измѣнила ему. Въ Торгау былъ помѣщенъ на храненіе сундукъ съ двадцатью пятью милліонами, и императоръ, имѣя полное основаніе положиться на честность Нарбонна, когда дѣло шло о деньгахъ, и на его преданность, когда дѣло шло о чести, назначилъ его комендантомъ этой крѣпости. Онъ продержался въ ней до тѣхъ поръ, пока французы не были изгнаны изъ Германіи, и умеръ тамъ отъ чумы, которая свирѣпствовала въ то время въ этой

 

 

122

странѣ. Его преемникъ, не желая пугать публику, объявилъ оффиціально что Нарбоннъ скончался отъ ушиба, полученнаго имъ при паденіи съ лошади. Друзья, оплакивавшіе его кончину, могли радоваться тому, что ему не пришлось дожить до сдачи крѣпости и испытать на себѣ презрѣніе, съ какимъ навѣрно отнеслись бы къ нему побѣдители, какъ къ человѣку, который дошелъ до забвенія всѣхъ приличій и обязанностей, которыя налагало на него его происхожденіе и милости, коими онъ пользовался со стороны своихъ законныхъ монарховъ.