Гейкинг К.-Г. фон. Записки барона Гейкинга // Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. – Изд. 2-е. – Спб.: А.С. Суворин, 1908. – С. 289-313.

 

 

 

ЗАПИСКИ БАРОНА ГЕЙКИНГА

 

 

 

291

Записки барона Гейкинга были изданы в 1886 году на немецком языке, под заглавием «Из дней императора Павла. Записки курляндскаго дворянина» (Aus den Tagen Kaiser Pauls. Aufzeihnungen eines Kurlandischen Edelmans. Leipzig. 1886).

Гейкинг былъ женат на дочери начальницы общества благородных девиц (Смольный институт) Лафон, которая пользовалась особенным расположением и уважением великаго князя Павла Петровича и великой кня­гини Марии Феодоровны. Гейкинг, занимавший место председателя суда в Митаве, ездил в Петербург к теще, имел случай неоднократно встречаться у нея с великим князем и умел заслужить его благоволение. Тотчас по восшествии своем на престол, император Павел вызвал его в Петербург и сделал сперва сенатором, а потом председателем юстиц-коллегии; но в конце 1798 г. Гейкинг впал в немилость, был уволен в отставку и выслан обратно в Митаву.

Записки его были переведены и напечатаны в «Русской Старине» 1887 года, но с исключением последней (пятой) главы, где разсказывается смерть Павла. Подроб­ности этого события Гейкинг слышал от участников и современников, так как через несколько дней по кончине Павла приехал в Петербург хлопотать о пенсии, в которой ему было отказано государем при его увольнении.

 

 

Желая объяснить  непостижимый образ действия, котораго наш бедный  государь придерживался в течение

 

 

 

292

нескольких месяцев, пожалуй, немудрено даже соблаз­ниться учением Мани1) и признать его справедливым. Добро и зло чередовались, сменяя друг друга в продолжение какого-нибудь часа; доброта и варварство дикто­вали ему в один и тот же день приказы, в прин­ципе как нельзя более противоречивые один другому. Не успеешь, бывало, похвалить какое-нибудь мудрое и справедливое мероприятие, как приходит весть, что все, заслужившее ваше одобрение, уже разрушено.

Чтобы разгадать эту загадку, я предлагаю здесь чи­тателю свою гипотезу; он может отвергнуть ее, если ему удастся найти другую, более соответствующую ха­рактеру Павла. По моему мнению, всякий его добрый поступок совершался под влиянием сердечной теплоты и перваго непосредственнаго чувства, тогда как все, отмеченное печатью жестокости, внушалось ему косвенным образом извне и было прежде всего порождением зави­сти, ненависти и желания выставить напоказ живейшую заботливость о его личности окружающих; затем, этим же путем стремились ускорить кризис, необходи­мость котораго становилась все неизбежнее. И действительно, в силу своего коварства и своей пронырливости, интриганы не видели другого средства для своего спасения, как совершение новаго преступления.

Но обратимся к фактической стороне дела. Поверхностные наблюдатели были в восторге, видя, что такие люди, как Румянцов и Державин, появились опять в совете, что Нелединский из ссылки возвратился в Сенат и что офицеры начали массами занимать опять свои прежния места. Но перемена эта осуществилась с слишком большой поспешностью и охватила без всякаго разбора черезчур большое число лиц. Всякому мысля­щему человеку невольно должен был напрашиваться

1) Мани (Маni—Маnes) — основатель дуалистическаго учения Манихеев (215—276 по Р. Хр.).             Прим. переводч.

 

 

 

293

вопрос: в чем же заключается тайная цель такой удивительной меры?

И действительно, как согласовать неразумную смелость, проявившуюся в том, что государь окружил себя недовольными людьми, с миллионом мелочных мероприятий, свидетельствующих о его страхе и душевной тревоге? Как могло случиться, что Павел угрожал Англии неизбежной войной, что он конфисковал иму­щество англичан, которые, по его мнению, составили против него заговор, и в то же время взял себе в ку­харки англичанку, жившую с его разрешения почти рядом с ним? Если все эти адския комбинации и не при­вели к желанному результату, то оне, тем не менее, указывают на постоянство, с которым преследовался план и объясняют (до некоторой степени) неподда­ющееся определению поведение императора.

Значение Кутайсова — этого столь необходимаго враж­дебной коалиции человека — возрастало с каждым днем; то же следует сказать и о Палене. Общество видело с негодованием прежняго камердинера в звании обер-шталмейстера высочайшаго двора и кавалера ордена Андрея Первозваннаго. Любовница его (Кутайсова), актриса Шевалье, окончательно подчинила его своему влиянию и властно повелевала им. Она не замедлила открыто за­няться торговлей чинов, должностей и имений. Весьма вероятно, что, благодаря ея интригам, г-же Курвильон удалось добиться изгнания (из России) Людовика XVIII. Так как она покровительствовала французской системе, то английская пария держалась в стороне, но возможно, что она не бездействовала.

В то время Павел был занят исключительно от­делкой своего Михайловскаго замка. При постройке его работы безпрерывно производились — день и ночь. Стены были еще пропитаны такой сыростью, что с них всюду лила вода; тем не менее, оне были уже покрыты великолепными обоями. Врачи попытались было убедить импе-

 

 

 

294

ратора не поселяться в новом замке; но он обращался с ними, как с слабоумными, — и они пришли к заключению, что там можно жить. Здание это прежде всего должно было послужить монарху убежищем в случае попытки осуществить государственный переворот. Ка­навы, подъемные мосты и целый лабиринт коридоров, в котором было трудно ориентироваться, повидимому, делали всякое подобное предприятие невозможным. Впрочем, Павел верил, что он находится под непосредственным покровительством архангела Михаила, во имя котораго были построены как церковь, так и самый замок.

Императрица схватила в сырых покоях лихорадку, но не смела жаловаться на это; а как великий князь Александр, так и весь двор страдали сильным ревма­тизмом. Один лишь Павел был здоров и чувствовал себя хорошо, посвящая все свое время исключительно убранству этого, здания, не предчувствуя при этом, что он украшает свою могилу.

Он разссорился почти со всеми европейскими державами; граф Ростопчин был уволен им потому, что попытался смягчить некоторыя выражения в письме, продиктованном ему Павлом к английскому королю. Неизвестно, было ли это обстоятельство истинной причиной его увольнения, или лишь поводом. Пален был назначен главноуправляющим почт и сделался, таким образом, обладателем всех государственных и частных тайн. С этого момента он мог руководить решениями государя согласно собственному желанию 1),  так

1) Этим путем он спас Кутайсова, котораго государь вне­запно решил прогнать. И императору обыкновенно приносили извлечения из депеш иностранных посланников, которыя вскрывались прежде, чем отправить их по назначению. Сочинили подложную депешу, в которой шведский посланник будто бы писал своему монарху следующее: «Дурно осведомленное общество думает, что государь уволит своего вернаго слугу — Кутайсова, но его величество слишком прони-

 

 

 

295

как Павел действовал всегда под влиянием перваго впечатления. Пален мог теперь, путем непосредственных предписаний губернаторам, задерживать в пути кого бы то ни было. Он, наконец достиг того положения, благодаря которому всякое предприятие сулило ему полную удачу. И он не терял больше времени. Он сообщил свой план Зубовым, снедаемым честолюбием и ненавистью к Павлу; разжег чувство мести в князе Яшвиле1), Чичерине, Талызине, Уварове, Татаринове и др. Чтобы заручиться основанием представить необходи­мость заговора в еще более ярких красках, он нашел средство внушить государю страх перед импера­трицей и великим князем Александром; вследствие этого Павел в один прекрасный день на параде стал избегать близости своих сыновей и запер на ключ дверь своей спальни, ведшую в покои императрицы.

Как ни старались скрыть все нити заговора, но генерал-прокурор Обольянинов, повидимому, все-таки заподозрил что-то. Он косвенным путем уведомил го­сударя, который заговорил об этом с своим любимцем Кутайсовым; но последний уверял, что это про­сто коварный донос, пущенный кем-нибудь, чтобы вы­служиться. С целью усыпить Кутайсова (еще больше), Пален приказал Шевалье неустанно осаждать его, содействовал пожалованию ему великолепных курляндских имений Альт и Пей-Раден и посоветовал ему ни на минуту не покидать Павла, чтобы иметь возможность сообщать ему, Палену, каждое слово императора, даже сказанное им хотя бы случайно.

цателен, чтобы не знать, что он в отношении личной к нему при­вязанности незаменим». Государь, обманутый этой хитростью, обнял Кутайсова и оставнл его при себе. — Сам Пален разсказал атот анекдот в обществе, состоявшем из 7 — 8  лиц, в числе которых был н я.

1) Уверяют, что государь в запальчивости побил его.

 

 

 

296

Вероятно, этим путем узнал он, что государь приказал Аракчееву явиться как можно скорее в Петербург. Боясь, что это делается, чтобы заменить его, он отдал тайный приказ всячески задерживать Аракчеева в дороге и ускорил на два дня осуществление своего плана, который он сообщил генералу Бенигсену. Последний явился было к нему с требованием (заграничнаго) паспорта и, вероятно, выразил при этом некоторое чувство обиды по поводу манеры государя обра­щаться с офицерами. Пален воспользовался удачным моментом, чтобы вовлечь Бенигсена в заговор; после получасовой беседы последний возвратился в канцеля­рию и заявил там, что паспорта ему не нужно в виду того, что он решил отложить свой отъезд на несколько дней.

Осуществление переворота было назначено в ночь с четверга на пятницу, но когда Пален явился в понедельник к государю с рапортом, Павел сказал ему резким тоном: «Вы не знаете ничего новаго?»—«Нет, ваше величество».—«Хорошо, в таком случае я сообщу вам, что что-то затевается». Опустив глаза на бумаги, которыя он держал в руках1), Пален выгадал несколько секунд, чтобы овладеть собою, после чего ответил улыбаясь: «Если-что нибудь и затевается, то я должен быть осведомлен об этом, я сам должен быть участником. Следовательно, вы, ваше величество, можете не безпокоиться. Впрочем, ваше величество могли бы уполномочить меня арестовать безразлично всякаго по моему усмотрению, если б я счел это необходимым». — «Конечно, я вас уполномочиваю на это, даже в том случае, если б пришлось арестовать великаго князя или императрицу». — «Соблаговолите, ваше величество, дать мне этот

1) Большая часть этих подробностей сообщена самим Паленом. Он, между прочим, сказал: «Если бы Павел положил мне руку на сердце, то он открыл бы все; но чело мое не омрачилось, и это спасло меня, благодаря бумагам, которыя были у меня в руках».

 

 

 

297

приказ письменно, так как я напал на след неторых обстоятельств, о которых я доложу вашему величеству завтра достоверныя сведения».

Государь написал приказ, и Пален удалился с спокойным видом, хотя и сильно взволнованный; он уведомил заговорщиков, что нельзя терять ни минуты. Князь Зубов взялся объявить Павлу, после его предполагавшагося ареста, о необходимости отречься от престола, прочесть ему вслух акт отречения и заставить подписать последний.

Вечером 11-го марта успокоенный государь весело поужинал. Графиня Пален присутствовала при этом. Весьма вероятно, что она ничего не знала о заговоре или, по крайней мере думала, что катастрофа осуществится еще не скоро. Во время ужина Павел сказал: «Мне приснилось, что у меня скосило рот; говорят, что это дурная примета». Нарышкин ответил ему смеясь: «А между тем ваше величество изволили проснуться mit sehr guten Mund».1) Государь также засмеялся, и разговор перешел на другие предметы.

Павел, по обыкновению, удалился к себе в 10 часов. В половине 11-го гвардейский пехотный батальон, который вели вдоль Летняго сада, спугнул стаю ворон, поднявшихся с пронзительным криком. Солдаты в испуге начали роптать и не хотели идти дальше. Тогда Уваров воскликнул: «Как! Русские гренадеры не боятся пушек, а испугались ворон, вперед! Дело касается нашего государя!» Это двусмысленное восклицание убедило их, и они молча последовали за своими офицерами, хотя и с неудовольствием.

С другой стороны, заговорщики уже успели подняться по маленькой лестнице, когда Пален вошел во двор,

1).Я слышал этот разсказ от графини Пален, а графиня Ливен передала его в тех же выражениях одному из моих друзей. Эта игра слов трудно поддастся переводу на немецкий язык.

 

 

 

298

где были выстроены два гвардейских батальона. Он сменил командира охраны, гатчинца, приказав ему, как военный генерал-губернатор, отрядить двенадцать человек, чтобы арестовать Обольянинова, и послать двенадцать других — к дому Нарышкина. Словом сказать, он безпрерывно занимал своих гвардейцев, измышляя всевозможные приказы и мешая им, таким образом, обратить свое внимание на то, что происходило наверху.

Заговорщики 1) сперва заблудились в лабиринте коридоров замка, но Уваров, знавший здание, собрал их опять и провел через залу кавалергардов, которых Пален сумел перевести за несколько дней до этого в более отдаленное от спальни (государя) помещение. Вследствие этого императора в данный момент охраняли лишь два стоявших у его двери лейб-гусара. Когда. последние увидели в такой непоказанный час Зубовых в сопровождении других заговорщиков, они перегородили им дорогу, несмотря на то, что адъютант сказал им, что эти господа явились по выходящему из ряда вон делу. Один из гусаров крикнул громким голосом: «Я вас не впущу!» и угрожал обнаженной саблей первому, кто осмелится силой переступить через порог (спальни). Тогда некоторые из заговорщиков также взялись за сабли, чтобы защищаться от ударов, наносимых им гусаром: человек 5 или 6 бросились на него и ранили его, между тем как остальные схватили его товарища, который не оказал никакого сопротивления.

Государь был разбужен шумом; он вскочил с постели в рубашке и, не успев отпереть двери, которая вела в покои императрицы, спрятался за ширмы. Заговорщики вошли (в спальню), направились прямо к кровати и, не найдя Павла в ней, испугались, думая, что дело

1) То были: князь Зубов, его брат Николай, Бенигсен, Талызин, Уваров, князь Яшвиль, Аргамаков, Татаринов и Гарданов. Пален благоразумно остался внизу вместе с Валерианом Зубовым.

 

 

 

299

их не удалось. Они поспешили к дверям и при этом случайно заметили государя. «Как!» кричал он в бешенстве, обращаясь к князю Зубову: «разве я для того вызвал тебя из ссылки, чтобы ты сделался моим убийцей?» Зубов принялся читать вслух акт об отречении от престола, но он дрожал и заикался. Тогда Бенигсен сказал: «Ваше величество, вы не можете больше царствовать над 20 - миллионным населением; вы делаете его несчастным; вам лишь остается, ваше величество, подписать акт об отречении от престола». Государь, кипя от гнева, отказывался (исполнить это требование). Тогда князь Яшвиль крикнул: «Ты обращался со мною, как тиран, ты должен умереть!» При этих словах другие заговорщики начали рубить государя саблями и ранили его сперва в руку, а затем — в голову, тут они схватили его шарф, лежавший близ кровати, и, не взирая на сильное сопротивление с его стороны... Перо выпадает у меня из рук... Павла нет больше в живых. Увы! я должен довести до конца разсказ об этом ужасе, и у меня хватит смелости сделать это.

Пока все это совершалось наверху, Кутайсов был разбужен раненым гусаром, кричавшим: «Спешите к государю, его убивают!» Сперва он хотел-было подняться наверх; но смелость покинула его, и он бросился бежать, выскочил на улицу в туфлях и сюртуке и, достигнув дома г. Л(анского) на Литейной, спрятался там и не показывался нигде до следующаго дня.

Пален и Валериан Зубов находились внизу в страхе и трепете, так как никто (из заговорщиков) не возвращался к ним. Но вот те, наконец, спустились, и раздались громкие возгласы: «Павел умер! Да здравствует Александр». Пален и сопровождавшие его командиры вторили им, солдаты же молчали. Тогда Уваров и Талызин сказали им: «Как! вы не рады, что Александр ваш император?! Павел захворал сегодня утром; он только что скончался, и наш новый

 

 

 

300

государь заставит нас забыть своего отца, который был уже черезчур строг».

Пален по-немецки спросил своего адъютанта, побывавшаго наверху: «Что, он уже холодный?» — «Да, я уже докладывал вам об этом». — «Тогда я поднимусь». Он направился прежде всего к г-же Ливен, разбудил ее и сказал ей: «Подите к государыне и доложите ей, что Павел скончался от апоплектическаго удара, и что Александр наш император».

После этих немногих слов он пошел к великому князю Александру, разбудил и его и сказал, опустившись на колени: «Приветствую вас как моего монарха! Император Павел только что скончался от удара». Ведший князь вскрикнул и был близок к обмороку. Но Пален коротко сказал ему: «Ваше величество, дело касается как вашей личной безопасности, так и безопасности всей царской фамилии. Соблаговолите немедленно одеться и явиться к колеблющимся солдатам, чтобы успокоить их. Вот — князь Зубов, генерал Бенигсен и ваш генеральс-адъютант — все были свидетелями кончины императора Павла. В ожидании вашего величества, я пойду к императрице». Графиня Ливен уже успела разбудить государыню, которая, увидев ее в ночном костюме, воскликнула: «О Боже! Неужели кто-нибудь из моих детей так тяжко захворал?» — «нет, я имею сообщить вам нечто гораздо более печальное. Государь только что скончался!» — Императрица воскликнула: «Его наверное убили: мне казалось, что я слышу шум и подавленные крики». Г-жа Ливен заставила ее накинуть на себя кое-что из платья. В тот момент, когда императрица хотела войти в комнату государя, она заметила Палена, который приказывал часовым не впускать ея.

«Как», воскликнула она: «у вас хватает смелости запретить мне доступ в комнату моего супруга?!» — «Я обязан сделать это ради вашего величества и славы

 

 

 

301

нашего императора Александра, которая может быть скомпрометирована слишком бурными излияниями чувств. Император Павел скончался от паралича». — «Я хочу видеть его, его убили!» — Она заклинает солдат пропустить ее. Тогда Пален говорит им: «Именем государя запрещаю вам впускать ее теперь, когда она вне себя от горя». Он хотел выгадать столько времени, чтобы успели одеть усопшаго и уничтожить все следы убийства. Павла поспешно одели; ему надвинули шляпу на лицо и повязали горло большим белым носовым платком.

Предусмотрев все, поспешили отправить ординарцев ко всем полковым командирам и во все департаменты, так что к 5 ч. утра уже успел собраться сенат; войска были, наготове, чтоб присягнуть новому государю, и курьеры были отправлены к генерал-губернаторам и к дворам великих европейских держав.

Генерал-прокурора Обольянинова арестовали лишь с целью помешать ему предпринять что-нибудь в пользу Павла. После (обнародования) манифеста Александра его освободили из-под стражи. Но новый государь немедленно же назначил генерал-прокурором Беклешова.

Известие о кончине Павла достигло Риги 15 числа; 16-го когда я только что встал из-за обеда, ко мне вошел один из моих друзей со словами: «Великая новость! Павел скончался. Александр — царствует; только что прибыл курьер». Излишне заявлять, как глубоко я был потрясен этой вестью, хотя предчувствовал и предвидел эту катастрофу.

На следующей день меня посетил Д... и сообщил подробности. Курьер, старый его знакомый, кроме того, присовокупил, что заговорщики в Петербурге говорят о случившемся во всеуслышанье и хвастают этим, как актом справедливости, совершенным с целью прекращения страданий двадцати миллионов людей.

Письмо, полученное одним рижским купцом, подтвердило все подробности. Заговорщики были в нем по-

 

 

 

302

именованы, а Палену приписывалась позорная честь, что он был зачинщиком и главным действующим лицом этой ужасной сцены, отблагодарив таким образом Павла за все его благодеяния и неограниченное доверие.

Акты милости молодого императора и любезное письмо, полученное от Беклешова, навели меня на мысль поехать в Петербург, чтобы выхлопотать себе там пенсию, которой меня лишили при увольнении, хотя я всегда исполнял свои обязанности с добросовестной точностью.

Я выехал 24 апреля (из Риги); волнение мое усиливалось тем, что состояние моего здоровья одно время вызывало во мне сомнение в возможности когда-либо свидеться с моими столичными друзьями и знакомыми. Приток приезжих в Петербург со всех концов империи был в то время так велик, что все гостиницы были переполнены. Граф Виельгорский приютил меня у себя, что послужило мне большим нравственным удовлетворением.

Никогда еще новое воцарение не вызывало такого всеобщаго восторга! Это было какое-то опьяните, возраставшее с каждым днем, благодаря возвращение ссыльных и заключенных.

Молодой государь неустанно повторял, что будет управлять государством только согласно закону, и старался окружить себя людьми, служившими еще при Екатерине, которую он избрал себе образцом. С 15 апреля он уволил Палена от должности главпоуправляющаго почтами и назначил на этот пост сенатора Трощинскаго. Одновременно с этим получил отставку и Кутайсов с разрешением уехать из Петербурга.

Александр возстановил Тайный Совет, первыми членами котораго он назначил: фельдмаршала Салтыкова, обоих Зубовых, вице-канцлера князя Куракина, генерал-прокурора Беклешова, государственнаго казначея Васильева, Палена, князя Лопухина, князя Гагарина, адмирала Кушелева и Трощинскаго. Он приказал освободить

 

 

 

303

всех арестованных английских матросов и заявил, что готов остаться лишь покровителем Малътийскаго ордена, предоставляя последнему право избирать себе другого гросмейстера, согласно желаниям заинтересованных в этом вопросе европейских держав. 2 апреля Александром была уничтожена тайная канцелярия, и в тот же день возстановлена во всей своей первоначальной силе дарованная Екатериной грамота о вольностях дворянства.

Первый свой визит я сделал Беклешову, который принял меня очень хорошо; затем я поспешил выразить свою благодарность Лопухину и т. д.

Я долго не мог решиться пойти к Палену; но наш уполномоченный от дворянства Корф, бывший в то время в Петербурге, уверял меня честью, что Пален в разговоре с ним отозвался обо мне дружески и с похвалой; к тому же он был курляндским генерал-губернатором, вследствие чего я был обязан засвидетельствовать свое почтение если не лично ему, то исправляющему эту должность. Он (Корф) предложил сопровождать меня к нему; (я согласился) и мы отправились туда в 11 часов.

Комната, смежная с его кабинетом, была набита битком генералами, чинами департамента иностранных дел, лицами всех чинов и национальностей. Мы узнали, что его превосходительство совещается как раз с посланником графом Разумовским, которому предстояло возвратиться в Вену. Нам пришлось подождать добрых полчаса. Наконец, его превосходительство явился. Стоявшие по соседству с дверями окружили его тесным кольцом. Он выслушивал всех, отвечал парой слов направо, парой слов — налево и, увидев в отдалении какого-то незнакомаго мне генерала, направился к нему через толпу, почтительно разступившуюся перед ним; пройдя совсем близко мимо нас, он как бы не заметил меня и, поровнявшись с генералом, завел с ним разгонор вполголоса, причем взор его блуждал

 

 

 

304

по всей зале. Взгляды наши встретились, и, возвращаясь в кабинет, он остановился предо мною, обнял меня и сказал: «Ах, вы ли это?!. Как теперь ваше здоровье?» — «Оно устояло в несчастии, и я надеюсь, что оно теперь поправится». Затем он дружески обратился к Корфу, отвел его в сторону, поболтал с ним несколько минут и после этого возвратился к себе в кабинет, тогда как мы и вся находившая здесь толпа начали расходиться, почитая себя счастливыми, что нам удалось увидеть кумир настоящаго дня.

В продолжение всего времени, проведеннаго Паленом в зале, я неустанно следил за ним взором, чтобы уловить его взгляд и прочесть в нем, каково его душевное состояние. Мне показалось, что в нем сказывалось присутствие глубокаго волнения, и что вся его манера держать себя обнаруживала какую-то затаенную душевную двойственность, замаскированную смелостью и даже дерзостью внешней повадки.

Я внимательно изучал ход новаго правления и, убедившись в величайшей любви к справедливости монарха, дрожал за него, видя его окруженным людьми в роде Палена, Зубовых и других, которых общественное мнение во всеуслышание называло виновниками последней трагедии.

Господа эти не только не старались стушеваться, а напротив говорили о случившемся совершенно открыто с друзьями и знакомыми; сравнивая разсказы столь многих различных лиц, мне было нетрудно отличить, что признавалось всеми единогласно за непреложные факты и что являлось лишь хвастовством и плодом фантазии отдельных повествователей.

Соображаясь с этим, я изложил здесь свой разсказ.

Однажды утром, когда я пришел к князю Лопухину, он сказал мне: «Я желал бы, чтобы вы остались в Петербурге и возвратились в третий департамент,

 

 

 

305

где в настоящее время нет ни одного курляндца и ни одного лифляндца» 1).

Прежде, чем подать свою записку о причитавшейся мне по закону пенсии, я прочел ее графу Медему, зятю Палена, жившему у своего тестя. Он обещал мне поговорить об этом предмете с последним, чтобы он не оказался моим противником в случае, если государь заговорит с ним о моей просьбе. Граф Медем к тому же уверял меня, что Пален признал мое ходатайство справедливым и скромным, и посоветовал мне снестись с ним, как с курляндским генерал-губернатором.

С своей запиской и письмом к государю в кармане я отправился к Палену. На этот раз у него было меньше народу. Он вышел из своего кабинета, и я направился к нему со словами: «Граф Медем уже препредил вас, генерал, о моем деле», и начал вкратце излагать ему свое ходатайство. «Пойдемте в мой кабинет», сказал он: «я располагаю получасом свободнаго времени — мне доставить удовольствие поболтать с вами».

Едва успели мы сесть, как он заговорил: «Мне известно все, что вам пришлось перенести; но это ничто в сравнении с гнусностями, совершенными по отношение к массе людей, которым приписывались воображаемыя преступления, или вся вина которых заключалась в одной лишь необдуманности. Мы устали быть орудиями подобных актов тирании, а так как мы видели, что безумие Павла возрастает с каждым днем и вырождается в манию жестокости, то у нас оставалась лишь следующая альтернатива: или избавить свет от чудовища, или увидеть в ближайшем будущем, как мы сами, а, быть может, и часть царской фамилии, сде-

1) Назначение туда графа Мантейффеля последовало лишь через две недели.

 

 

 

306

лаемся жертвой дальнейшаго развитая его бешенства. Только один патриотизм может даровать человеку смелость подвергнуть себя, жену и детей опасности умереть самой жестокой смертью ради 20 миллионов угнетенных, измученных, сосланных, битых кнутом и искалеченных людей с целью возвратить им счастье. Впрочем, я всегда ненавидел его и ничем ему не обязан; я ничего не получил от него, кроме этих орденов. Но и их я возвратил нашему государю при его воцарении; но он приказал мне сохранить их, и я считаю, что получил их только от него. Такая услуга, оказанная государству и всему человечеству, не может быть оплачена ни почестями, ни наградами, и я объявил нашему государю, что никогда не приму подарка. Граф Панин, разделивший мой труд, солидарен со мною и во взгляде на этот вопрос». — «Я не знал, что граф Панин был здесь и опять уехал». — «Мы лишь хотели заставить государя отречься от престола, и граф Панин одобрил этот план. Первой нашей мыслью было воспользоваться для этой цели сенатом; но большинство сенаторов болваны, лишенные души и способности отдаться идеям высшаго полета. Теперь они рады всеобщему счастью; они упиваются восторгом; но у них никогда не хватило бы ни смелости, ни самопожертвования, необходимых для совершения добраго дела («das Gute zu thun»). Возможно, что мы были накануне действительнаго и, быть может, гораздо большаго несчастья, а для великих недругов необходимы и сильныя средства. И я должен сказать, что поздравляю себя с этим поступком, считая его своей величайшей заслугой перед государством, ради котораго я рисковал жизнью и пролил свою кровь».

После нескольких, не имеющих значения, слов, он начал снова: «Меня удивляет, что вдовствующая императрица, повидимому, хочет отметить мне за это, в особенности тогда, как она сама подвергалась вели-

 

 

 

307

чайшей опасности, и с этой точки зрения, некоторым образом, обязана мне. Я отказываюсь от проявления ея признательности, но она должна чувствовать ее и, по крайней мере, не пытаться возбуждать государя против меня... Вы, без сомнения, видели Нелидову? Я высоко ценю ее... Что сказала она вам по этому поводу?» 1).

— «Я видал ее всего минуту, причем она была окружена полудюжиной фрейлин». Едва успел я вымолвить эти слова, как он вынул свои часы. «Ах, прочтите мне свою записку: у нас осталось очень немного времени». Я поспешно прочел ее и заметил, что он слушал без внимания. Затем он сказал: «Очень хорошо...» Он весьма вежливо проводил меня до дверей кабинета, но я заметил в его лице выражение, которое подсказало мне, что его поведение не искренно.

Я почти каждый день бывал в институте благородных девиц у начальницы — нашей хорошей приятельницы г-жи Пальменбах — и несколько раз видел там Нелидову. В первый раз я был поражен, до чего она изменилась: волосы ея поседели; лицо покрылось сплошь морщинами; цвет его был желтовато-свинцовый, и черта глубокой печали омрачала это всегда столь ясное лицо. Лишь при моем третьем посещении мне удалось застать ее одну. Я говорил с ней о моей жене и о минувших днях; глаза ея наполнились слезами, когда я разсказал ей о своих страданиях.

«Ах, несчастный монарх был менее виноват, чем окружавшие его. Вы оба совершенно правы, не любя этого Палена». При этих словах ея лицо оживилось, что меня удивило тем более, что ея обычная осторожность часто доходила до притворства.

«Ему еще мало, что он был зачинщиком заговора против своего благодетеля и монарха; он еще хотел

1) Эта фраза послужила мне разгадкой для всего этого введения, цель котораго заключалась исключительно в том, чтобы узнать мнение личности, весьма близкой императрице.

 

 

 

308

бы поссорить мать с сыном, чтобы управлять государством, как премьер-министр; но я сомневаюсь, чтобы второй план удался ему так же хорошо, как первый. Государь любит свою мать, а она боготворит его: такая связь не может быть порвана каким-нибудь Паленом, вопреки всем его искусным маневрам».

Две фрейлины вошли в комнату — разговор наш был прерван. Но тут я в первый раз в жизни видел Нелидову разгневанной и забывшей о крайней осторожности, которую она всегда так хорошо соблюдала.

Граф Виельгорский пригласил меня сделать с ним несколько визитов; мы пошли к Палену, где застали за карточным столом самого графа Палена, графа Валериана Зубова, Валицкаго и Чаплина, игравших в фараон. Генерал Бенигсен присутствовал в качестве зрителя. Увидя нас, Пален нахмурился; но нисколько острот Виельгорскаго вернули ему хорошее расположение духа, так что мы остались там по окончании игры, а кроме нас обоих — еще какой-то секретарь департамента иностранных дел и два незнакомых мне лица.

Не знаю, как это случилось, но разговор коснулся императрицы. «Право», сказал Пален: «она напрасно воображает себе, что она наша повелительница. В сущности, мы оба подданные государя, и если она подданная перваго класса, то я — второго; усердие, с которым я стараюсь избежать всего, что могло бы послужить поводом к скандалу и возмущению всегда останется неизменно тем же по своей глубине и искренности. Знаете ли вы историю с иконой.» — «Нет». — «Так дело вот в чем. Императрица пожертвовала для часовни новаго Екатерининскаго института икону, на которой изображены: Распятие, Божья Матерь и Мария Магдалина; на ней сделаны надписи, намекающая на кончину императора и могущия подстрекнуть раздраженную чернь против тех, на кого молва указывает, как на участников этого дела. Надписи эти уже успели привлечь мно-

 

 

 

309

гих в часовню, так что полиция донесла мне об этом. Чтобы не поступить опрометчиво, я отрядил туда смышленаго и образованнаго полицейскаго чиновника в партикулярном платье, поручив ему списать воэмутительныя места надписей, и велел передать священнику, чтобы образ был удален втихомолку. Он ответил мне, что ничего не может сделать без непосредственнаго приказания императрицы. Вот почему я сегодня поговорю об этом с государем, который завтра едет навестить свою мать в Гатчину. Мне передали, что она хочет, чтобы икона осталась на месте во что бы то ни было. Но это невозможно».

Он еще несколько раз принимался горячо ратовать против императрицы. Когда мы собрались уходить, граф Виельгорский сказал мне: «Я положительно не узнаю Палена. Он всегда отличался, чтобы не сказать худшаго, — смышленостью фурьера или придворнаго камер-лакея, а сегодня он позволил себе, не стесняясь, такия выходки против императрицы — и еще при свидетелях!» — «Он, очевидно, воображает», ответил я: «что находится в такой незыблемой милости, что может тягаться с императрицей, но ему следовало бы быть поосторожнее. Императрица—женщина: в ней много упорства, сын ее любит и уважает. Это очень неравная игра».

В четверг я отправился к обеду в институт. Проходя мимо двери Нелидовой, я заметил, что там готовятся к отъезду в Гатчину. Я зашел к ней и попросил ее объяснить мне историю с иконой, наделавшей столько шуму и способной вызвать в массе праздных и склонных к возмущению людей опасное движение.

«Я очень рада», сказала она: «что вы вспомнили об этом, так как могу сообщить вам все до мельчайших подробностей: я была свидетельницей всей этой истории, и образ не раз был у меня в руках. Один русский художник приносил императрице от времени до времени иконы для ея новых учреждений. Так как он

 

 

 

310

не хотел продать их, то императрица приказывала выдавать ему когда 100, когда 200 руб. Но, в виду его слишком частых появлений, императрица велела отказать ему, когда он принес последнюю икону, на которой было изображено распятие. Здесь Божия Матерь обращается к Спасителю с изречением из св. писания, а Христос отвечает ей другим текстом 1). Так как эти надписи делаются славянским и часто весьма мелким шрифтом, то ни императрица, ни я, ни кто-нибудь из придворных никогда не трудились разбирать их. Художник, между тем, оставил икону у одного из камердинеров с просьбой убедить государыню взглянуть на нее, так как он, по бедности своей, нуждается в вспомоществовании. Икона уже провисала две недели слишком в покоях императрицы, когда она, собираясь уехать в Гатчину, вдруг сказала: «Все-таки надо будет осмотреть образ. Нет ли здесь кого-нибудь из дирекции моих учреждений?» Ей. доложили, что г. Гревениц налицо. Императрица велела позвать его и спросила: «Куда бы можно-было поместить эту икону?» — «В часовне новаго Екатерининскаго института еще не хватает одного образа». —«Так велите поставить туда этот и скажите художнику, что я вспомню о нем, когда возвращусь из Гатчины». Все это может засвидетельствовать вам двор императрицы. Но Пален, который во что бы то ни стало хочет посеять раздор между матерью и сыном, усмотрел в надписях на иконе смысл, способный вызвать возмущение. Мысль эта экстравагантна и становится преступной, когда ее приписывают императрице. Государь, вероятно, прикажет основательно исследовать это дело и даст своей матери удовлетворение. Пока не говорите об этом, а в особенности — не назы-

 

 

 

311

вайте меня». — «Я уверяю вас, что я никому не скажу ни слова».

В воскресенье вечером я получил от одного из своих друзей записку следующаго содержания: «Пален со всей своей семьей уезжает в 9 часов в Ригу; уверяют, что он подал прошение об отставке. Все идут к нему, и я советую вам сделать то же».

Я ответил: «Не верю ни одному слову об этом путешествии. Сходите к нему и по возвращении уведомьте меня, в чем дело».

В 11 часов вечера мой друг писал (опять): «Он уехал, разыгрывая роль невозмутимаго, но она в отчаянии».

Все это показалось мне сном. Но я, тем не менее, спокойно лег спать и во всяком случае пожелал ему счастливаго пути.

Около 10 часов утра к Виельгорскому пришел кто-то из приближенных государя и объяснил нам причину внезапнаго отъезда Палена.

В четверг утром он горько жаловался государю на инцидент с иконой. Его величество, разсерженный его сильными выражениями, заметил ему: «Не забывайте, что вы говорите о моей матери. Впрочем, невозможно, чтобы надписи были таковыми, как вы говорите; я хочу видеть икону».

Пален, без дальнейших околичностей, велел взять образ и принес его государю, который, прочитав надписи, ничего не сказал, но поехал в Гатчину с целью потребовать объяснений от своей матери. Как ни старался он смягчить дело, императрице все-таки пришлось оправдываться в своих намерениях, что было для нея крайне унизительно. Она заключила объяснения, приведенныя ею в свое оправдание, словами: «Пока Пален будет в Петербурге, я туда не возвращусь!»

Государь вернулся из Гатчины лишь в субботу вечером и, не желая лично приказать Палену отправиться

 

 

 

312

на ревизию Лифляндии и Курляндии, проработал с ним вместе в воскресенье все утро до обедни; после этого он велел позвать к себе генерал-прокурора и поручил ему передать Палену свое повеление приблизительно за час до обеда. «Я понимаю», сказал Пален Беклешову, «смысл этого совета государя и знаю его источиик. Доложите его величеству, что сегодня вечером в 8 ч. его приказ будет исполнен мною, и я больше не буду в Петербурге».

Он сообщил о случившемся своей жене и заявил ей, что немедленно же потребует полной и безусловной отставки. Она сама написала молодой императрице о своем увольнении, чтобы иметь возможность сопровождать своего мужа. Пален пометил свое письмо Стрельной, и оно было передано государю рано утром, когда он только что проснулся. Указ об его отставке был обнародован в тот же день, так что меньше, чем в 26 часов, этот человек, считавший свое положение незыблемым, обладавший в такой высокой мере умом и тактом, обратился в ничтожество и был принужден праздно прогуливаться в своих имениях в сопровождении своей совести, высший голос которой теперь уже больше не будет заглушен лестью и шумом придворной жизни.

Наконец я решился уехать без дальнейших проволочек. Двухмесячнаго пребывания в знакомой уже раньше столице вполне достаточно, чтобы получить ясное понятие о системе правления, которую затем необходимо основательно изучить и с духом которой надо познакомиться на основании личнаго опыта. Я сделал все, от меня зависящее, чтобы заручиться достоверными сведениями об отличительном характере новаго правительства, и, по крайней мере, вынес то утешение, что я в состоянии без посторонней помощи заранее определить, в каком направлении будут сделаны дальнейшие шаги нашего новаго монарха.

 

 

 

313

Я возвратился на лона моей родины и моей семьи с двойным удовлетворением: я понял цену независимаго положения и сладкаго досуга.

По приглашении генерал-прокурора князя Голицына и выдающихся членов первой курляндской судебной палаты принять участие в разработке плана реорганизации присутственных мест и в редакции новых судебных уставов, я отдался этому труду; таким образом мой досуг, быть может, окажется не совсем безплодным для моей родины.

Как благословляю я судьбу, удалившую меня из Петербурга задолго до наступления этого печальнаго времени. Заметь я какие-нибудь признаки готовившагося заговора, я был бы принужден, в силу принесенной мною присяги и своих принципов, раскрыть ужасную тайну. Множество людей считали бы меня гнусным доносчиком, и как мои намерения, так и поступки были бы заклеймлены клеветой.

Но так как меня выслали (из Петербурга) задолго до ужасной катастрофы, то я избежал всех этих неприятностей, нисколько не изменив при этом моим правилам.

Теперь, находясь на покое, я посвящаю остаток своих дней дружбе, своим обязанностям и прелестям литературы.

 Use OpenOffice.org