Гебель Э. Подполковник Гебель. 1825 г. // Русская старина, 1873. – Т. 8. - № 8. – С. 237-241.

 

 

Подполковник Гебель.

1825 г.

 

В „Русской  Старине",  изд.   1873 г.  (т. VII,   стр.   653)   помещена биография Сергея Ивановича Муравьева-Апостола, составленная г. Баласом,   где он весьма невыгодно и вместе неправильно отзывается о генерале Гебеле, моем отце, бывшем в 1825 году подполковником 1).

Насколько отец мой был ненавидим или любим своими подчиненными, это трудно теперь доказать, так как розыскивать его сослуживцев и собирать о нем отзывы поголовно—немыслимо (он не только давно вышел в отставку, но и давно умер), а других источников я приискать не могу. Положиться же в этом случае на мнение одного Мат. Ив. Муравьева-Апостола тоже едва-ли будет справедливо; а для того, чтобы сделать положительный на этот счет вывод, надо иметь возможность на что-нибудь сослаться, опереться на что-нибудь более доказательное. Г. Балас сам жалуется на разноречивые толки, которые не позволяют ему твердо остановить-

1) Постоянно руководясь при издании «Русской Старины» полнейшим безпристрастием, мы не считаем себя вправе не поместить возражения г-жи Гебель на статью г. Баласа. При этом, однако, заметим, что некоторые факты в настоящем возражении совершенно противоречат тем известиям, которыя сохранены о событиях 1825 г. вполне достоверными свидетелями того времени: так например, уверения, приводимыя здесь, поручика Лишина о том, будто Сергей Муравьев хотел бежать после неудачной стычки, при чем будто-бы свой же солдат проколол ногу его лошади (стр. 240), не могут быть верны. Известно, что Сергей Муравьев, сильно раненый в бою, пал без чувств, что он лежал, как бездыханный труп, и это зрелище вызвало самоубийство его брата Ипполита. В таком положении мог-лн С. И. подниматься на лошадь, которую, по уверению поручика Лишина, ему будто бы подвел Бестужев-Рюмин?     Ред.

 

 

 

238

ся на чем-нибудь положительном; а что М. И. Муравьеву в воспоминаниях его о событиях 1825 г. память изменяет, это доказывается тем, что, по его показанию, въ „Рус. Арх." за 1871 г. (стр. 0232) сказано, что Гебель не был вовсе ранен, что раны, о которых говорится в донесениях, положительная ложь; между тем, как по всем другим известиям о том же событии ясно говорится о ранах, нанесенных Гебелю при аресте Муравьева, а в указе об его отставке раны эти даже поименованы. Тот же разлад заметен и в последующих показаниях; но г. Балас, не заботясь о добром имени мало интересущих его людей, очень безцеремонно пополняет их собственными соображениями, основанными часто только на теории вероятности.

Понятно, что М. И. Муравьев, разсказывая события, в которых брат его был главным деятелем, желал отстранить от него все, могущее бросить хотя легкую тень на его память,—и потому делает его невиновным в участи, постигшей моего отца. В записках, помещенных в „Рус. Арх." (стр. 270), сказано, что оба Муравьевы присоединились к нападающим на моего отца и что если он не погиб окончательно, то этим обязан был общему смятению и тесноте места; в добавок, открытая дверь позволила ему выскочить из избы. Я не помню, чтобы отец говорил когда-нибудь, чтобы Муравьев нападал на него; но не говорил также, что-бы он сделал малейшее усилие остановить нападавших. Выскакивать из окна Муравьеву было не зачем, так как схватка происходила в избе; это отец мой, спасаясь от убийц, выскочил из окна, защищаясь своей шпагою; он действительно обязан был спасением тесноте, которая позволила ему приблизиться к окну и левой рукой за спиной толкнуть окно,—по счастью, оно едва держалось и при толчке вылетело совсем. Это дало ему возможность выпрыгнуть из окна,—и тогда он уже только думал о спасении, так как нечего было помышлять противостоять одному целой толпе нападающих. На дворе они попробовали-было продолжать нападение, схватив составленныя в козла ружья и действуя прикладами, и приглашали даже солдат присоединиться к ним, но солдаты не послушали их, а отец мой спасся бегством. Непонятным может показаться только, как, получив столько ран, мог он бежать; но отец сам объяснял это горячечным проявлением силы, которая иногда на несколько минут сказывается в людях, даже очень больных и слабых, но находящихся в возбужденном состоянии.

Не знаю, от каких бед Сергей Иванович спасал моего отца, но знаю,   что он был с ним в хороших отношениях и часто

 

 

 

239

пользовался его гостеприимством. Муравьев-Апостол имел влияние на офицеров и мог бы спасти отца, но не сделал этого. По прибытии в Васильков, Сергей Иванович не посылал никого к моей матери, как говорит Матвей Иванович („Рус. Арх.", стр. 669). Он сам лично отправился к ней. Мать не раз разсказывала нам, какое ужасное впечатление произвел на нее вид приближавшейся к полковой квартире толпы взбунтовавшихся солдат и присоединившейся к ней пьяной черни. Отправив ранее детей с нянькой в дом городничего, как более верное убежище, мать одна осталась с отцем, лежавшим без движения и сознания. Она заперла дверь, ведущую в его комнату, и сама стала у наружной, тоже запертой, двери, с твердым намерением не впускать по доброй воле никого. Муравьев не знал, куда отец после схватки девался, что с ним произошло и каким образом доставлен он был к себе домой. Успокоивать мать на счет его дальнейшей участи было не зачем, так как дальнейшая участь его была в воле Божьей,—не от Муравьева же зависело возвратить ему жизнь и здоровье. Разве вменить ему в заслугу, что он не захотел окончательно доканать полумертваго человека. Когда мать спросила, не затем-ли он ее требует, чтобы она открыла ему дверь, он сказал: „Простите и не обвиняйте меня,—верьте, что без этого нельзя было; караул, приставленный к дому вашему, не позволит никому безпокоить вас; выдайте нам только полковой ящик—это необходимо". Вот главная причина его прихода: ему деньги нужны были, так как он не одним нравственным влиянием, но и деньгами действовал. (В рапорте подполковника де-Юнкера сказано: „подполковник Муравьев не щадил денег, чем много привязал к себе сообщников и нижних чинов). Отрицая раны моего отца, Матвей Иванович Муравьев не желает-ли дать понять, что, будучи здрав и невредим, отец сидел покойно у себя в квартире, пока безпорядки происходили в его полку, и что Сергей Иванович, поставив к его дому оберегательный отряд и суля ему безопасность, платил тем за его бездействие? Трудно иначе согласить эти два положения: отсутствие ран и успокоение матери на счет участи отца, когда отец был у матери в доме и Муравьев не мог этого не знать. Все те, которые знали моего отца, могли бы засвидетельствовать, что он не был способен на подобный поступок.

Далее г. Балас, чтобы объяснить себе, кажущееся ему безпричинным и непонятным, нападение офицеров на моего отца, не задумываясь  клеймит  его  ненавистью  солдат  и   грубым  обращением  с  офицерами.   Если  при подобном обвинении можно  до-

 

 

 

240

вольствоваться собственными предположениями,  отчего не допустить, что  окружающие Муравьева друзья и сообщники хотели просто спасти  его от  ареста;  а для этого,  если бегство  невозможно,  кратчайший путь—избавиться от арестующего, будь он любим офицерами, или нет. Отец в разсказах не раз с большим чувством вспоминал, что из солдат,  не смотря на подстрекательство офицеров,  ни один  не поднял на него  руку.   Он  прислан был командиром в этот полк,  чтобы подтянуть его (как сказано в Записках Александра Гебеля). По распоряжению начальства, он обязан был быть с солдатами строже обыкновеннаго; должно быть, в исполнение своей обязанности он внес заметную даже для солдат долю гуманности,  так как они не воспользовались представлявшимся случаем выказать ему недоброжелательство, или озлобление. Да если бы они, увлеченные общим движением, и бросились на него вместе с другими, может быть, и тогда нельзя было бы объяснить это  ненавистью к нему. Муравьева  любили,  а между тем,  как видно из рапорта поручика Лишина, при стычке при селении Кованько,   происшедшей  между   его  отрядом  и  тремя   эскадронами принца Оранскаго гусарскаго полка, его собственные солдаты возстали  же против его распоряжений:   когда  были сделаны по ним выстрелы картечью и Муравьев, раненый в голову, упал,—Бестужев-Рюмин дал ему свою лошадь; но когда нога его была уже в стремяни,  солдат его же команды проткнул штыком ногу лошади, сказав: „Вы нас обманули, отвечайте одни,—ни с места!" Ведь и на этой выходке солдата можно бы построить кое-какие выводы, умеряющие степень, если не расположения, то доверия солдат к Муравьеву;  но,  не обладая  смелостью соображений г. Баласа, я не  позволю  себе видеть в поступке солдата признак чего-нибудь положительнаго; это могло быть безсознательное движение страха при виде угрожавшей опасности.

Отец в достаточной степени мог пользоваться уважением офицеров; но Муравьев был умный, увлекательный человек; тайныя общества были в моде, молодежь видела в его пропаганде романическую, обольстительную форму: мог-ли отец мой удержать их в границах благоразумия? Пристав к Муравьеву, они должны были стать против отца, так как склонить его в свою сторону они не могли. При аресте Муравьева не отец мой офицеров, но, напротив, офицеры его оскорбили; а потому безразсудно взваливать на него ответственность за возмущение Черниговскаго полка, следствием котораго было так много жертв. Из рапорта подполковника Волынскаго   пехотнаго  полка де-Юнкера  видно,  что  приведение  в

 

 

 

241

действие заговора было назначено на 1-е января; значит, заговор возмущения существовал, значит, разсказы М. И. Муравьева, что возстание было не предвидено, не приготовлено и только оказалось свершившимся фактом вследствие грубости моего отца, должны рушиться 1). Может быть, не грубость отца, а арест Муравьева заставил возмущение обнаружиться ранее назначеннаго срока; но отец мой исполнял не свою волю, а только данное ему приказание. Он сам едва не пал жертвой исполнения своего долга. Запрещая разговаривать с арестантами, он соблюдал существующий закон, а не выдумывал собственныя правила. Жаль, что г. Балас не пожелал ознакомиться с документами, на которые я ссылаюсь при моем опровержении 2); мне не пришлось бы ничего опровергать, а ему не пришлось бы чернить до сих пор ничем незапятнанную память моего отца.

В заключение позволю себе прибавить, что трудно допустить, чтобы ненависть могла быть возбуждена человеком, который в продолжении. десяти лет (после своей отставки) управлял имением, доставшимся ему от его родственника в Могилевской губернии, где он прожил последние годы своей жизни, уважаемый всеми, как человек добрый и особенно правдивый, бывший благодетелем своих крестьян, которых он наделял хлебом и рабочим скотом, и за которых большею частью уплачивал подати из собственнаго пенсиона, за недостаточностью доходности его имения, как и всех могилевских имений вообще. Все знали его возвышенныя понятия о долге, чести и гуманности, которыя поддерживали в нем, несвойственную при старческой опытности, веру в добро и людей, которыя не раз делали его жертвой обманов и надувательств. Трудно допустить, чтобы подобная личность была ненавидима подчиненными.

 

Эмилия Гебель.

 

Киев.

Июнь 1873 г.

 

 

1) В записках Александра Гебеля («Рус. Арх.», стр. 1718) описано подробно, как часовой в палатке, где был Муравьев с офицерами, подслушал их толки о заговоре, в которых решено было отца моего, как препятствие, принести в жертву. О каком же заговоре речь? не о том-ли, который М. И. Муравьев называет непредвиденным, неприготовленным и т. д.?                  Э.Г.

2) См. «Русский Архив» 1871 г., стр. 1728.              Э. Г.