Гаусман А.К. Из походной записной книжки // Исторический вестник, 1886. – Т. 25. - № 7. – С. 114-125. – Сетевая версия – М. Бабичев, 2007.

 

 

-114-

Из походной записной книжки.

 

Во время последней турецкой войны 1887-1878 годов, я был врачом летучего санитарного отряда. По инициативе Ее императорского величества, русское Общество Красного Креста в первый раз посылало свою помощь на передовую линию, на передовые перевязочные пункты.

Мы попали под начальство генерала Гурко и с его отрядом сделали весь второй (зимний) забалканский поход, начиная от Горного Дубняка через Телиш, Правец, Этрополь, Орханию, Софию, Самаков и Татар-Базарджик до Филиппополя, где нас застало перемирие и где прекратилась деятельность санитарных летучих отрядов.

Многое пришлось нам видеть, многое испытать! Невозможно было все записывать; но некоторые сцены, вероятно, по своей характерности особенно сильно врезывались в памяти. Их-то я и заносил в мою записную книжку. Печатаю я их в том виде, как они были записаны, полагая, что всякие добавки, изменения и пояснения значительно умалили бы живость и непосредственность рассказов.

Разумеется, сцены эти не могут произвести на всех читателей одинаковое впечатление. Очень может быть, что людям, не бывавшим на войне или совсем не знающим нашего солдата, они будут не совсем понятны, покажутся даже неправдоподобными. Но рассказы эти, наверное, вызовут хорошие, теплые воспоминания о тяжелых, но великих минутах, в тех людях, которые воочию видели все то, что зовется ужасным именем

-115-

«война», - в тех людях, которые знают, а следовательно и любят русского солдата, этого скромного, непобедимого «чудо-богатыря», который спокойно и без всякой рисовки совершает величайшие чудеса храбрости и выносливости в борьбе с людьми и с природой, и который, даже раненый, искалеченный, накануне смерти, на перевязочном пункте или в военно-временном госпитале, не перестает себя держать истинным героем.

 

I.

Этапный комендант города Систова, полковник Гернгросс, отправлял с кем-то конвой из 20-ти казаков. Перед отправлением вышел он к казакам, поздоровался и спросил: давно ли они отделились от полка?

- Три месяца, ваше высокоблагородие.

- Ну, а жалованье за это время получили?

- Никак нет, ваше высокоблагородие.

- А фуражные получили?

- Никак нет, ваше высокоблагородие.

- Так чем же вы живете? Молчат казаки.

- Ну, говорите же, как вы продовольствуетесь?

Один, должно быть, посмелее, взял под козырек да и говорит:

- Стараемся, ваше высокоблагородие.

 

II.

Транспорты раненых, прибывавшие в Систово после дела под Плевною 30-го августа. во время пути, весьма долго не получали пищи. Один транспорт, человек в 600, пришел в Систово ночью. Было свежо. Узкие улицы города были запружены арбами, на которых лежали раненые. Все помещения, занятые под госпиталь, были переполнены. Порешили вновь прибывших раненых напоить чаем и вином, выдать им одеяла из склада Красного Креста и оставить до утра на арбах.

С фонарем в руке, едва пробираясь, шел, или, лучше сказать, карабкался я вдоль транспорта и громко говорил погонцам, чтобы они отпрягали и кормили волов.

Отовсюду слышались стоны, жалобы на холод и просьбы чего-нибудь поесть или напиться. Перелезая через одну арбу, я услышал следующую фразу: «Скотов-то кормить, а мы и так подохнем!» Жутко стало на душе и больно за бедных страдальцев.

 

-116-

III.

Между солдатами попадаются необыкновенные весельчаки. Почти в каждой роте есть свой буффон. Иные из них даже раненые, в госпитале, не перестают потешать своих соседей.

Однажды, в Систове профессор Склифасовский делал резекцию костей голени одному такому шутнику.

Операция была уже окончена, нога загипсована, и раненый приходил в себя после хлороформа. Как только вернулось сознание, он уже улыбался и обратился с следующим вопросом:

- А что, ваше высокоблагородие, ножку-то мою скушать изволили?

- Нет, брат, нога твоя при тебе, посмотри на нее, только косточки вынули.

Больной приподнял голову и сказал:

- Ну, да! чужую мне показывать изволите, да, думаете, я поверю!

- Чудак, да ты пошевели пальцами.

- Ваше высокоблагородие, да и взаправду ведь моя, - вскричал он, пошевелив ногой, и, тотчас переходя в шутливый тон, продолжал:

- Вот так молодец Дмитриев! нога уцелела, да, может, еще и крест егорьевский заслужишь.

 

IV.

У одного армейского драгуна, при взятии Никополя, обе руки были перебиты пулями. На левой руке ему пришлось сделать резекцию, а на правую просто положить гипсовую повязку. Надежды на выздоровление было мало, так как больной был сильно истощен. Когда кончилась операция, повязки были наложены и Трофим, - так звали раненого, - пришел в себя после хлороформа, он тяжело вздохнул, посмотрел вокруг себя и обратился к доктору, который его хлороформировал:

- Скоро ли же я теперь поправлюсь?

- Ну, недель шесть поваляешься, а там и на выписку.

- Ваше высокоблагородие, явите божескую милость: как ежели поправлюсь, Бог даст, дозвольте обратно в полк.

- Да что ты! ведь, когда поправишься, тебя и домой отпустят.

- Нет, ваше высокоблагородие, уж какой же я теперь дома крестьянин буду. Ведь дома тоже даром кормить не станут, а при своем эскадроне я хоть к обозу приткнусь, мне всячески паёк пойдет.

- Ну, ладно, там посмотрим.

- Покорно благодарю, ваше высокоблагородие.

Трофима сняли с операционного стола, понесли в палату, а на столе лежал уже другой раненый.

 

-117-

V.

Когда гвардия шла под Плевну, за несколько дней до дела под Горным Дубняком, нам случилось остановиться на ночлеге возле какого-то обоза, конвоируемого преображенцами. У костра лежало их человек пять. Один молодой веселый парень что-то варил в котелке. Погода была отвратительная: дождь лил четвертые сутки, не переставая. Грязь по колени.

             - Что это вы везете, братцы? - обратился я с вопросом.

- Концерты (т. е. консервы), ваше высокоблагородие.

В это время один из лежавших у костра, укрываясь шинелью, пробормотал: - Вот так поход!

Молодой солдатик, возившийся у костра в ответ на это заметил:

- Ничего брат, теперь как гвардию стребовали, мы ему покажем Кузькину мать!

- Да показал другой такой, как не ты же. Убьют тебя, вот ты и покажешь.

- Что ж убьют! Ежели кого в сражении убьют, во всех соборах Российской Европы того поминать станут!

- А что, братцы, Плевна эта - город она, што ли, али крепость ихняя? - спросил кто-то.

- А ты вот, коли прыток гораз, так утром сбегай в нее да и погляди, то-што и нам расскажешь, Тут всего верст десять будет, булгары сказывали, - смеясь, ответил молодой солдатик.

 

VI.

В Боготе, в этапном лазарете цесаревны лежало, между прочим, несколько солдат 4-го гвардейского стрелкового баталиона, раненных под Горным Дубняком.

Командир батальона, граф Клейнмихель, приехал посмотреть своих молодцев.

Один из них лежал у самого входа в палатку. Нога у него была загипсована. К рубашке был пришпилен георгиевский крест.

- Здорово, Никитин! - обратился к нему командир.

- Здравия желаю, ваше сиятельство!

- Э, брат, да ты и крест уж заслужил. Поздравляю!

- Ваше сиятельство! сам государь император его величество из собственных рук пожаловал.

- Ну, что твоя рана?

- Да ничего, ваше сиятельство, вот вчерась господин доктор косточки вымали, никак девять штук вынули, да велел спрятать. Уж вы, ваше сиятельство, поглядите их. Санитар,

 

-118-

принеси, брат, косточки, что спрятать-то велели, вот его сиятельству поглядеть бы.

Санитар вышел из палатки, а граф Клейнмихель пошел осматривать других раненых и хотел было уже выйти, но Никитин умоляющим голосом остановил его.

- Ваше сиятельство, а косточки-то мои поглядеть! Вон санитар принес их.

Граф посмотрел на осколки кости, покрытые запекшеюся кровью, и сказал:

- Что же, легче стало, как их вынули?

- Как же можно-с, ведь они там вередять.

- А, как вынимали, больно было?

- Никак нет, ваше сиятельство; нюхать давали.

- Ну, прощай, брат Никитин! Поправляйся, да назад в батальон.

- Счастливо оставаться, ваше сиятельство, покорно благодарим за ваше неоставление.

 

VII.

Доктор перевязал одного тяжело раненого и пошел к следующему.

- Ваше высокоблагородие! - остановил его только что перевязанный.

- Ну, что тебе?

            - Дозвольте имечко ваше узнать.

- Да тебе на что? - недоумевая в чем дело, спросил доктор.

- Желаю вписать в поминальную книжку: ужо как поправлюсь, Бог даст, буду ваше высокоблагородие за здравие поминать. Вот книжечка-то тут в головах у меня лежит, потрудитесь достать ее.

 

VIII.

Сестра милосердия окончила перевязывать раненого, которому накануне государь дал георгиевский крест, и пошла было дальше.

- Сестрица! - остановил ее раненый: - а крест-от пришпилить забыли.

Сестра вернулась и стала пришпиливать крест к рубашке.

- Сестрица, маленько пониже приколите его, а то мне головы сдынуть, так его и невидно!

Сестра исполнила его просьбу и пошла дальше, а раненый здоровою рукою стал поглаживать крест, как бы лаская его.

 

-119-

IX.

Впереди нас только что стихла стрельба. На перевязочном пункте кипела работа. Один солдатик, раненный в кисть руки, как только его перевязали, подсел к огню, снял шапку, потряс ее над огнем и стал здоровою рукою старательно чесать себе голову, да и говорит, как бы про себя, ни к кому не обращаясь:

- Вшей много, а голова чешется!

Все расхохотались. А еще четверть часа тому назад было не до смеху. Турецкие гранаты то и дело ложились кругом нас.

 

X.

Было ясное морозное утро. Мы сидели у огонька и пили чай. С нами было 4 человека кубанских казаков. Мимо нас то и дело проходили болгарки за водой.

Один из кубанцев, молодой красивый парень, Сергеем звали, подмигнул да и говорит:

- Эх, миловидные булгарочки!

- А ты, Сергей, должно быть, большой руки бабник, - сказал кто-то из нас.

- Оно действительно со временем бывает, ну, только в военное время - ни.

- Да отчего же?

- Нешто можно в военное время этими пустяками заниматься? - ведь нечистый в дело пойдешь, уж жив не будешь. Пуля, брат, бабьего духу не любит.

- Ну, да! рассказывай! Чай в деревне, где остановитесь, сейчас промышлять пойдешь, - сказал кто-то из офицеров.

- Никак нет, ваше высокоблагородие! вот ужо как замирение выйдет, ну, в те поры мы охулки на руки не положим: вполне разговеемся! а теперь война - нельзя!

 

XI.

Недели две после занятия Филиппополя, стали носиться слухи, что у нас в тылу не совсем-то ладно, что турки собираются напасть на нас с тылу, что некоторые из занятых нами городов и деревень снова перешли в руки турок и т. д. Словом как позасиделись в Филиппополе, так со скуки и стали сплетничать.

На довольно обширном дворе, в самом городе, несколько человек солдат разных полков били быков для дивизионного

 

-120-

лазарета. Тут же потрошили убитый скот и снимали с него шкуры.

Повалив голов десять скота, солдатики сели отдыхать, закурили кто трубочку, кто самодельную папиросу, и между ними завязался следующий разговор.

- Вот вечор на базаре сказывали землячки, будто этот самый Архангел (Орхания) у нас турки назад отобрали, - говорил несколько сдержанно приземистый армеец.

- Пустое дело! Ничего не отобрали, - возразил красавец семеновец: - ихних два табора пришли, да и говорят, что берите, мол, нас в плен, драться мы больше не желаем. Ну, их и позабрали.

- А вот тоже говорили, будто агличанка нашему войну объявила.

- Агличанка! Нам, брат, ее таперича бояться не приходится. Она только на море и сильна! Ейное дело - подойди к Одесте, ну, и стой, пожалуй.

- Ведь уж за ней кто-нибудь еще увяжется.

- Увяжется! Американец-тот за нас! Он, брат, тоже на море может.

- Ну, а ежели прочие, другие?

- Другие!? нешто ты можешь с вола две шкуры содрать? Ну, так и с нас! с туркой мы порешили, а второй шкуры с нас драть не приходится.

 

XII.

В Черикове лежал один солдат л.-гв. Гренадерского полка, уже не молодой человек. Был он еще под Севастополем. В деле под Горным Дубняком, 12-го октября, он был ранен двенадцатью пулями: двумя в руки, четырьмя в ноги и шестью в спину. 14-го октября, мы к нему подошли и спросили:

- Ну, что, Мочалов, каково тебе?

Он приподнялся с земли и сказал глухим голосом:

- Ничаво, ваше высокоблагородие, таперь после порошков полегче стало и вздох опять дает, а то вечор гораз душило.

Во время перевязки кто-то спросил Мочалова: каким это образом в него столько пуль попало.

- А вот, как это мы наступать стали, - отвечал Мочалов, - ён в нас пулями-то как градом сыпет, а его-то, окаянного, из-за ложементов и не видать вовсе. Недолго мы шли, чувствую - мне в правую руку попало, взял я ружье в левую, думаю, ничего, а тут мне и в левую вдарило. Бросил это я ружье, хотел было назад идти, чувствую - по ногам бить стало. Повернулся к нему спиною, а тут и пошло уж ровно горохом по

 

-121-

спине-то. Тут я и упал и не помню уж, что со мной потом было.

Когда кончилась перевязка, Мочалов не забыл поблагодарить и сказал:

- Ваше высокоблагородие! прикажите вечорошних порошков мне дать, они мне гораз пользительны.

Через две недели Мочалов умер в госпитале от гнойного заражения.

 

XIII.

После дела под Правцем, мы перенесли 30 человек раненых в пустую, полуразрушенную деревню, по близости от старого Софийского шоссе. О нами было восемь человек кубанских казаков. С утра и раненые, и мы ничего не ели. Все были голодны. Разместив раненых по избам, я позвал казака, который был за старшего, и спросил его, нельзя ли послать двух казаков в окрестности, чтобы достать чего-нибудь поесть для всех нас.

Казак взял под козырек и ответил:

- Наши, ваше высокоблагородие, уж побегли, может, чего и расстараются.

Действительно, не прошло и получаса, как я увидел моего любимца Сергея и еще одного казака, едущих по деревне и погоняющих впереди себя три штуки овец и теленка.

К седлу был приторочен уже убитый поросенок порядочных размеров. Сбоку болталась какая-то фляга.

- Ну, что, Сергей, добыли провизии?

- Так точно, ваше высокоблагородие, тут нам дня на два хватит.

- Ну, молодцы же вы, братцы.

- Ради стараться, ваше высокоблагородие!

- Сколько же вы заплатили за все это?

- Ничаво не заплатили, ваше высокоблагородие, тут все дикие ходят, так мы их и позагнали. А поросеночек в горах попался, маится, бедный, я его шашкой и зарубил. Да вот в той деревне, что видать, мы и вина добыли, - передавая мне флягу, прибавил Сергей.

 

XIV.

Стояли мы дня три в богатой болгарской деревне, недалеко от Татар-Базарджика. Запасы у болгар были громадные. Ячменя, пшеницы, кукурузы сколько хочешь. В любом доме можно было достать вина и меду. Скота было также много.

Во время перевязки один раненый обратился ко мне с вопросом:

 

-122-

- Скоро ли же, ваше высокоблагородие, этой войны конец будет?

- А Бог же ее знает, - отвечал я.

- И чего это мы этих булгар освобождать пришли, они и так в пять раз нас богаче.

Часто, очень часто приходилось слышать эту фразу.

 

XV.

В конце сентября, шли мы под Плевну. Погода стояла адская, дождь лил, не переставая; грязь была непролазная. Однажды, немного не доходя до Булгарени, нам пришлось остановиться на ночлег, рядом с какой-то телегою, наполненной солдатскими шинелями и ранцами. Было уже совсем темно. Возле телеги лежал армейский солдат, укрытый несколькими шинелями. Тут же был разведен небольшой огонек. Стали мы спрашивать этого солдатика, где достать воды для варева и дров. Он высунулся из-под шинелей и едва слышным, слабым голосом ответил: «не могу знать».

- Да ты давно ли тут стоишь?

- Да никак третьи сутки, да я болен, ваше высокоблагородие, вот вторая неделя лихорадка бьет. Вы пообождите, товарищи придут, они вам все укажут. Пьяницы! ушли на деревню да и пропали!

Не прошло и пяти минут, как к телеге подошли еще два солдата; у каждого из них было в руке по гусю. Сами они были порядочно выпивши. Один из них, ефрейтор, сначала весьма недружелюбно смотрел на нас; но, когда мы обещали заплатить за услуги, он моментально обратился в самоё любезность. Достал дров, товарища послал за водой, развел огонь и уж ощипывал гуся, которого пожелал нам презентовать. Видно было, что ходовой парень. Спросили мы его про больного товарища, он нам сообщил, что у него лихорадка и что вот бы ему горьких порошков дать надо. Мы ему дали хинин и сказали, как его принимать. После долгих разговоров о том и другом, я, наконец, спросил его: куда это они пробираются?

- Да вот, ваше высокоблагородие, - стоя на коленях и поправляя костер, отвечал он: -которую неделю уж маемся. Отбились от своей части, никак ее теперь розыскать не можем.

- Как же это так?

- Шинели да ранцы как поснимали, навалили на телегу, ну, и дали нам их везти, тут, это, мы на Дунае позамешкались маленько, часть-то ушла, сказывали нам, под Рущук; мы, как переправились, и пошли, думаем, вот не сегодня-завтра

 

-123-

полк догоним, а на место того попали в Булгарени, а тутотка нам сказали, что Рущук этот вовсе в другую сторону. Вот мы теперь уж назад пошли.

- Чем же вы кормитесь?

- Ничаво-с, ваше высокоблагородие, по Булгарии, Бог милостив, жить можно! -самодовольно и хитро улыбаясь, отвечал солдат.

- Да как же вы так совсем в противоположную сторону пошли, ведь спрашивали же, где Рущук?

- Как не спрашивать! да нешто с булгарами сговоришь, что ли? Теперь-то мы маленько применились к ним. А то станешь его спрашивать, а он головой начнет мотать; по-нашему, нет, мол, не туда, а по-ихнему значит туда и есть. Мы, с этими расспросами, под самую Плевну попали. Одно слово, ваше высокоблагородие, на храбрость идем!

- Как же товарищи-то без шинелей? - ведь холодно!

- Известно холодно; у огонька погреются как-нибудь.

- А вот, я думаю, если бы вы поменьше выпивали, так скорее бы полк свой нашли.

- Помилуйте, ваше высокоблагородие, это самое вино нашему делу не препятствует, да и то сказать, оченно уж нам без товарищей бывает скучно, - скорчив плаксивую физиономию, прибавил солдат.

В это время поспел наш суп из гуся и чай. Мы прекратили разговор, поели и завалились спать вокруг спасительного костра. Всю ночь шел дождь; как мы ни поворачивались, а вода все подтекала под нас. Природа словно подготовляла нас к настоящему балканскому походу.

 

XVI.

16-го и 17-го ноября, были горячие дела у Псковского и Великолуцкого полков. Неприятель был гораздо сильнее нас, и оба наши полка дрались как львы, то выбивая турок из ложементов, то отражая наступление. Много храбрецов легло при этом; много раненых выбыло из строя.

Когда, 18-го числа, мы двинулись с нашим перевязочным пунктом вперед, то видели несколько еще непогребенных тел.

Недалеко от того места, где мы остановились, лежало двое солдат Великолуцкого полка. Лежали они под высоким ветвистым ильмом. Видно было, что оба были убиты наповал.

Как раз мимо них тащили на верх, по страшной крутизне, орудия четвертой гвардейской батареи. Лошадьми было немыслимо доставить орудия на позицию: подъем был слишком крут, дороги никакой. Грязь была лошадям по колена, под нею лежали

 

-124-

совершенно свободно громадные булыжники. Приходилось тащить орудия людьми. Солдаты брались за лямки и с утра до ночи работали как волы.

Когда одно из орудий поровнялось с убитыми солдатиками, несколько человек артиллеристов подошли к ним, сняли шапки, перекрестились, помолчали немного, пристально смотря на убитых, и один из артиллеристов сказал:

- Царствие небесное вам, братцы! Спасибо, за нас вчерась постояли, а кабы ён прорвался, нам бы никому живому не быть и пушки бы ён наши позабрал.

- Известно, позабрал бы, нешто левольвером что поделаешь?

- Ишь ведь окоянный, этому-то прямо в голову утрафил, а тому, надо быть, братцы, в сердце попало: вон на груди кровь.

- Кто ж их, сердешных, похоронит? - сказал кто-то жалобным голосом.

- Похоронят ужо и без нас! - раздался зычный голос фейерверкера. - Берись ребята за лямки, сама ведь в гору не полезет, а командир велел ее беспременно, чтобы к вечеру на верх доставить. Может, она завтра за них, за покойничков, еще и ответит!

Снова перекрестились артиллеристы, надели шапки, подошли к орудию. разобрали лямки, и оно медленно, медленно полезло в гору.

 

XVII.

У нашего костра сидело несколько человек армейских солдат, шла веселая беседа. Армейцы уже давно пришли за Дунай и видимо совсем свыклись с походом. Гвардия только-что стала подходить. К костру подошло несколько человек преображенцев: высокие, бледные, худые, они закурили у огня и пошли дальше. Один из армейцев с некоторым юмором заметил:

- Ишь как их подтянуло, сердешных! а давно ли еще в походе. Вот мы уж, почитай год, как выступили. а все ничего!

- Почему же это так? - спросил я.

- Ваше высокоблагородие! Гвардеец - ведь он большой, покуль наестся, а мы маленько похватали, да и дальше! Опять же им поход внове, а мы-то уж, слава Богу, втянулись в проголодь, - пояснил армеец.

 

XVIII.

В Орхании, в этапном лазарете цесаревны, мне пришлось видеть раненного солдата, который был принесен на перевязочный пункт, совершенно голым, только на другой день после

 

-125-

дела 21-го ноября. Колено у него было раздроблено пулею; ноги и несколько пальцев на руке были отморожены. Глядел он довольно бодро.

Когда я его спросил, как и что с ним случилось, что его раздели догола, он совершенно спокойно рассказал мне следующее:

- Как это меня ранило, я и упал; куда уж идти, когда нога перебита. Думаю, вот санитары подойдут-подберут меня. Маленько погодя, вижу, они несут мимо меня тоже раненого. Я им и говорю: придите, братцы, за мной, не дайте помереть! а они мне и обещались, вот донесем его, тогда за тобой придем. В это время, вижу, наши отступать стали, а турки все ближе да ближе подходят. Ну, думаю, пришел мне конец. Много их мимо меня прошло; один остановился, ткнул меня ногой; я притворился убитым, а сам про себя молитву творю. Он стал меня раздевать, да все до самой рубашки снял и крест сорвал, только поясок на мне и оставил. Потом, вижу, турки уж отступать стали, тут я ничего не помню. Мне словно дурно сделалось; гораз много крови из меня вытекло. Когда я очувствовался, холодно это мне, не вижу ни наших, ни турок, и стрельба стихла; а уж стало темнеть и снег порошил. Подполз я к кустикам и лежу, думаю, скорей бы уж конец приходил. Так всю ночь я и пролежал, все равно как омморок со мной делался. Утром достал рукой до кустика дубового, нарвал листьев да и пожевал; очень уж есть захотелось, а холод беда какой: ни рук, ни ног не чувствую. Долго ли я тут лежал - не знаю, только слышу: возле меня разговаривают; открыл глаза, вижу - санитары с носилками; обрадовался я, да и говорю им: «братцы, возьмите меня, совсем я замерз»; а один-то из них на меня посмотрел да и говорит: «да ты не турка ли?» А другой то санитар: «так что ж, что турка, все равно раненый, подобрать надо», - говорит. «Какой я турка, братцы, я лейб-гвардии 2-го стрелкового батальона, меня и начальство все знает». Стал креститься, думаю, неужто не поверят. Сейчас они меня принялись класть на носилки, тут уже я ничего не помню, что со мной было. Проснулся я на перевязочном пункте, только когда меня отогрели да чаем поить стали!

Через две недели умер несчастный страдалец.

 

Ад. Гаусман.