Гаршин Е. Один из забытых писателей // Исторический вестник, 1883. – Т. 13. - № 7. – С. 136-173. – Сетевая версия – М. Бабичев, 2007. – Фрагмент: С. 136-155.

 

 

-136-

 

Один из забытых писателей.

 

         Горькая судьба постигла князя А.А. Шаховского, как писателя и человека. Два первые десятка лет настоящего столетия он был властелином русской сцены, формируя для нее и репертуар и актеров.

Два последующие десятка лет он не оставлял своего служения театру и только в самые последние годы жизни ослабел в своей авторской деятельности. Шаховской написал до ста драматических произведений, из которых многие заслуживают не только полного внимания историка литературы, но могут представить достаточно интереса для современного читателя и даже зрителя. Тем не менее, князь Шаховской окончательно забыт.

В самом деле, этот отец комедии, как его в шутку называли современники, в настоящее время забыт совершенно - забыт человек, можно сказать, вынянчивший русский репертуар и русскую труппу. Мы не станем говорить здесь о том, что такое был русский театр ко времени Александра I, именно ко времени обновительной работы Шаховского в этой отрасли нашей умственной жизни. Об этом уже было довольно писано. Короче сказать, русского театра в то время у нас не было. Драматические пьесы писались варварским языком, а актеры наши, находясь чуть не в крепостной зависимости и полнейшей субординации и уничижении, оторванные от народа (из среды которого часто выходили), не могли передать духа и обличия народного, особенно в фальшиво-народных пьесах, например, Аблесимова; с другой стороны, приниженное положение в обществе отнимало

 

-137-

у них силы и возможность передавать типические черты этого общества, т.е. изображать «господ», которых актеры и побаивались, и мало знали, а потому они гораздо свободнее чувствовали себя в классических плащах, переносясь с почвы горькой действительности в заоблачные сферы возвышенных героев и чувств. Здесь заслуга князя Шаховского громадна, что бы ни говорили различные мемуары о его мелочности, раздражительности, интригах. К несчастию, часто оказываясь сам ниже своих идеальных требований, он формулировал для себя эти требования совершенно ясно. Он доискивался благородных традиций искусства, традиций, исполненных истинной художественной правды, в театре древних греков и у гениального Шекспира. Но, не подчиняясь рабски никакому течению, он искал самостоятельных путей в нашей драматургии и прежде всего считал необходимым создать для театра человеческий язык и научить говорить этим языком наших забитых в то время актеров. Он первый показал пример человеческого обращения с этими тружениками мысли, первый стал вводить их в то общество, изображать которое им предстояло на сцене. Трудно представить себе, даже и в наше время, другого князя-драматурга и начальника, который был бы способен на такое самоотвержение, на какое, ради искусства, обрекал себя Шаховской. Обучая Сосницкого, своего любимого ученика, играть роль Фальстафа, он рекомендовал ему взять за оригинал его самого, князя Шаховского. Сосницкий вышел на сцену совершенным двойником князя; сходство переходило границы искусства и князь остался недоволен. Однако, лет двадцать спустя, Шаховской опять учил московского артиста Сабурова играть роль Фальстафа с себя. Сабуров схватил типичные черты князя, не копируя его рабски, и Шаховской остался очень доволен. Анекдот этот весьма характерен: он прежде всего показывает, что князь понимал свой жизненный тип.

А между тем, что сделано до сих пор для памяти этого несомненно замечательного человека? Смело ответим: ничего. Нечего говорить уже о том, что никогда не издавалось полного собрания его сочинений. На это даже нельзя и рассчитывать. В большинстве таких изданий имеется в виду большая публика, которая тяготится держать в своих библиотеках балласт каждого полного собрания, столь, впрочем, драгоценный в литературно- историческом отношении. Кто же станет покупать сочинения князя Шаховского, у которого этот балласт достигает невероятных размеров, благодаря тому усердию, с каким он питал русский репертуар всеми родами драматических произведений. Многие из них не были даже напечатаны и остались в бумагах князя. Судьба этих бумаг тоже весьма странная: все свои

 

-138-

сочинения, изданные и неизданные, а также и все бумаги, князь завещал родственнице своей, г-же Бакуниной, а как поступила она с этим наследством - положительно неизвестно. В Публичной Библиотеке хранится только одна маленькая записка Шаховского к Загоскину, заключающая в себе просьбу оставить ложу для кого-то из родных князя. Три-четыре письма его к разным лицам попали в печать; в наших руках находится большое письмо князя Шаховского к князю Э.П. Мещерскому, проливающее много света на его внутренний мир; письмо это мы изложим ниже, теперь же упомянем лишь о том мелком обстоятельстве, что письмо это только подписано князем, а писано другой рукой. Обладая невероятно-дурным почерком, князь, может быть, и другие свои письма заставлял переписывать, а следовательно в бумагах его оставались оригиналы. Где все это сокрыто - мы не ведаем и очень бы желали услышать. Такая скудость матерьяла отразилась печальным образом и на биографии Шаховского. С трудом можно восстановить нить внешних событий его жизни, а о внутреннем его мире, по выше упомянутым немногим письмам и рассказам его современников, часто стоявших к князю недостаточно близко, вывести сколько-нибудь верное заключение - почти невозможно.

Биография князя Шаховского сводится вкратце к следующему.

 

I.

Происхождение. - Воспитание. - Военная служба. - Первая ода и первая комедия. - Сближение с Нарышкиным и назначение репертуарным членом. - Командировка за границу; встречи с принцем Конде и с Гёте. - Возвращение к должности и цензура плохих пьес. - Комедии «Коварный» и «Новый Стерн». - Сближение с Ежовой. - Участие в войне 1812 года. - Комедия «Липецкие воды». - Литературные отношения: Загоскин, Аксаков, Гнедич, Батюшков, Пушкин, Катенин и Грибоедов. - Первый выход в отставку и театральный комитет под председательством графа Милорадовича.

 

 

Князь Александр Александрович Шаховской родился 24-го апреля 1777 года, в Смоленской губернии, в селе Беззаботах. Отец его, князь Александр Иванович, человек очень небогатый, но кровный русский аристократ, был женат на Анастасии Ивановне Пассек. В молодости, он начал службу блестящим образом, состоял камергером при дворе короля польского Станислава Августа, но затем безвыездно жил в своих Беззаботах.

Тем не менее, юный князь Александр Александрович, в 1787 году, был зачислен в Преображенский полк сержантом,

 

-139-

еще ранее того определен в московский университетский пансион. Какое образование дал князю этот пансион, за отсутствием автобиографических данных, можно судить пока по аналогии с тем, чему позднее научились в том же пансионе другие, например, В.А. Жуковский. Шаховской знал один только французский язык и учился много уже по выходе из пансиона. В 1793 году он был уже в полку и поселился в семействе известного в то время балетмейстера Ив. Ив. Вальберха, память которого князь всегда свято чтил и оставался навсегда другом его семьи. Дружба эта особенно выразилась в его покровительстве дочери Вальберха, замечательно талантливой драматической артистке.

Как военный, князь Шаховской был из ряду вон плох; он был необычайный домосед и не участвовал в кутежах товарищей, да и не имел для этого средств. Это печальное для молодого князя обстоятельство прекрасно отразилось на его образовании. Сидя постоянно дома, он много читал и скоро интересы его в этом направлении ясно определились. Он особенно интересовался всеобщей историей и при этом наиболее останавливался на изучении театра в древней Греции, в Риме, и на французских классиках. Такой интерес к истории театра находится в связи с первыми попытками князя на драматическом поприще. 31-го октября 1795 года, в театре Эрмитажа, в присутствии императрицы Екатерины II, шла его комедия в стихах – «Женская шутка». Это первое произведение князя Шаховского понравилось дворцовой публике и автора даже вызывали. Шаховской сам рассказывал, что его пьеса особенно понравилась мужчинам, так как она была преисполнена двусмысленностями. Впоследствии Шаховской сжег свою «Женскую шутку». В 1797 году, уже будучи портупей-прапорщиком, князь Шаховской очень усердной корпел над одами, и Вальберх, в заботе о его судьбе, постоянно склонял его поднести оду императору Павлу. Шаховской ухватился за эту идею и в неделю ода была готова. На первый же развод юный поэт явился с непременным намерением поднести государю свое произведение, но решимости на это у него не хватило. В следующее воскресенье сам Вальберх пошел с Шаховским, чтобы выбрать более удобное место. Но опять повторилась та же история, и ода канула в Лету, в полном смысле этого слова. Тем не менее литературная известность князя Шаховского была достаточно упрочена этими первыми опытами и на него обратил внимание тогдашний директор театров, А.Л. Нарышкин; сам государь Павел Петрович знал начинающего князя-писателя и даже оказывал ему особое, небывалое расположение, прощая многие ошибки Шаховского против дисциплины и относя их к его забавной рассеянности. Вследствие

 

-140-

всего этого, несмотря на свои скудные средства, молодой князь, с производством в офицеры в 1797 году, получил доступ во все великосветские гостиные, в которых выдавался заметно своим неистощимым остроумием. В 1798 году, Шаховской был командирован в корпус эмигрантов принца Конде «обучать французов русским ружейным приемам», как он об этом сам говорил. Получив за эти свои подвиги чин подпоручика, он променял его на чин надворного советника и, по протекции Нарышкина, был назначен репертуарным членом. В это время Шаховской стал близким человеком в доме Нарышкина, и этот последний, в 1801 году, командировал его в Париж, для приглашения лучших тамошних артистов на французскую сцену в Петербурге. Оба эти путешествия за границу значительно расширили умственный горизонт молодого любителя театра, который, до поры до времени, положил свое перо. Из отрывочных указаний в его письмах и мемуарах некоторых лиц мы видим, что Шаховской сталкивался здесь с самыми разнообразными людьми. Так, например, в письме к князю Мещерскому Шаховской рассказывает следующее о принце Конде: «Отправленный в кондейский корпус, я имел честь много раз обедывать у принца и однажды за столом, в разговоре о революции, он, оборотясь ко мне, прибавил: - «знаете ли, что первый предсказал ее ваш Петр Великий? - да, на вопрос, как царь находит Париж, он отвечал: - прекрасным городом, но только слишком многолюдным и шумным, чтобы со временем ему не захотелось давать законы своему государю. Это было при отце моем и он сам мне это рассказывал». Не лишено также общего интереса знакомство Шаховского с великим Гёте. Мы передаем нижеследующий эпизод со слов г. Смирнова, который слышал его от князя. В 1802 году, в Мюнхене, в гостинице за общим столом, Шаховской был удивлен особенно многочисленным стечением публики. Не понимая немецкого языка, Шаховской все-таки мог разобрать часто повторяемое имя Гёте. Оказалось, что великий немецкий поэт находится в той же гостинице и мюнхенцы рассчитывали поглядеть на него за табльдотом. Хотелось того же и Шаховскому, но Гёте не показался. Тогда Шаховской послал Гёте свою карточку и был приглашен на чай. Шаховской пошел и был прекрасно принят. Толковали много о литературе немецкой, а особенно о русской. Подан был и чай, но не по-русски - без хлеба. Уже тогда склонный к выходкам простодушного чудака, Шаховской, не стесняясь, приказал кельнеру принести себе бутербродов. Каково же было его изумление, когда на другой день Шаховской нашел, что злополучные бутерброды оказались поставленными в счет! Вспоминая об этом, Шаховской прибавил: «вот, что

 

-141-

называется немецкая аккуратность; зато они на обухе рожь молотят». К этому нужно прибавить, что в Париже Шаховской наслаждался игрой Тальмы, производившего тогда революцию на подмостках французской сцены. Игра этого великого артиста произвела глубокое впечатление на князя и, под обаянием его декламации, его игры, он вернулся в Петербург, в 1803 году, с твердым намерением пересоздать русскую сцену. За удачный подбор французской труппы, приглашенной им для Петербурга, Шаховской был награжден званием камер-юнкера и занял прежнее место репертуарного члена. По своей должности, он обязан был

перечитывать массу поступавших на театральную цензуру пьес, по преимуществу бездарных. Известный театрал своего времени Жихарев, в своем «Дневнике чиновника», рассказывает по этому поводу, что казначей театра, Альбрехт, советовал Шаховскому топить злополучными рукописями театр. «Помилуйте, шутил на это князь, от них холодом веет, вы меня заморозить хотите!» Некоторые из авторов таких отверженных произведений старались хоть чем-нибудь насолить князю. Так, когда Шаховской не принял на сцену драму какого-то Сумарокова – «Марфа Посадница», где все действующие лица друг друга убивают и к концу пьесы в живых остается только

 

-142-

один человек, то оскорбленный автор напечатал свое произведение, с самым злостным предисловием, направленным против князя Шаховского. Позднее, его обвиняли даже в том, что, не пропуская некоторых пьес, он выкрадывал из них сюжеты для себя. Так, например, когда в 1806 году князь поставил оперетту «Любовная почта», то его печатно обвинили в том, что он воспользовался сюжетом из непропущенной им самим комедии Лукницкого – «Денщик-виртуоз». Где-то даже было напечатано следующее: «В Торговой улице живет похититель литературной собственности, о коем узнать у служителя Макара». Этот Макар, без которого обходилась редкая эпиграмма, направленная против князя, был крепостной его человек и состоял при нем всю жизнь. Он вечно торчал в передней князя и вязал чулок. Впоследствии, отрекаясь от многих своих произведений, Шаховской говаривал: «это не я писал, это Макар».

Шаховской вполне опровергнул инсинуации Лукницкого, пропустив на сцену его «Деньщика-виртуоза». Скоро он и совсем помирился с Лукницким, и через год после истории с «Любовной почтой», показывал Жихареву стихотворный анекдот того же Лукницкого, написанный им для «Драматического Вестника», который князь в то время задумал издавать.

Таковы, были столкновения Шаховского с авторами неудачными. Но за то с каким пламенным восторгом относился он к произведениям, в которых видел истинный талант. В числе таких произведений был «Эдип» Озерова. В это время Шаховской сблизился с домом Оленина, у которого собирался весь тогдашний литературный Олимп. Сюда-то привез князь Эдипа и читал его со слезами восторга. В последующих произведениях Озерова князь справедливо видел увлечение ложными эффектами, открыто порицал этот недостаток и тем навлек на себя неудовольствие многих, особенно же самого самолюбивого автора.

В то же время князь возобновил и собственные драматические опыты, из которых первые были очень неудачны. В 1804 году он поставил переводную комедию «Коварный», о которой князь Вяземский писал впоследствии:

«При свисте кресл, партера и райка,

Сошел со сцены твой «Коварный».

Но в следующем же году Шаховской поправил свою литературную репутацию, поставив на сцену комедию «Новый Стерн»; за то, осмеяв в ней сантиментальное направление, задел родоначальника этого последнего - Карамзина и, вероятно, и многих других, чем еще более умножил число своих врагов. Не будем следить за дальнейшими успехами и неуспехами князя в области драматургии. Масса фальшивых отношений, сплетен, в которых трудно отличить правду от лжи, за неимением автобиографического

 

-143-

матерьяла - все это вместе мешает пролить новый свет на деятельность князя за означенный период, а в каком виде представляется это до настоящего времени - все это очень обстоятельно изложено, например, в «Летописи русского театра» Арапова.

Около того же времени, т.е. еще до 1812 года, который увлек князя на поле брани и на время оторвал его от театра, он сблизился и не расставался до конца своей жизни с актрисой Екатериной Ивановной Ежовой, которая в 1807 г. году выпущена была из театрального училища на роли субреток, но, по убеждениям князя, стала играть старух. Все воспоминания о Ежовой сводятся к одному - что она держала князя в ежовых рукавицах, что, впрочем, было далеко не лишним, при его беззаботном, детски-вспыльчивом и безалаберном характере. Два раза Шаховской предлагал Ежовой быть его женой, но она отказывалась, предпочитая «быть любимой Ежовой, а не смешной княгиней». В это же время Шаховской пристал к тогдашней партии славянофилов, лагеря Шишкова, который не мог не сочувствовать тому осмеянию, какому предавал Шаховской обычаи и приличия российских псевдо-европейцев. В 1810 году, Шаховской сделался действительным членом Российской Академии и принимал участие в составлении словаря; как человек религиозный, он хорошо освоился с славянским языком, читая псалтырь и священное писание. В то же время Шаховской делается членом «Беседы любителей российского слова» и на заседаниях этого общества читает некоторые свои сатиры.

Общий порыв патриотизма в 1812 году увлек и князя Шаховского; 6-го июля он вступил в ополчение Тверской губернии, где у него было маленькое имение, и был назначен командиром казачьего полка.

К счастию, об этом периоде сохранились личные воспоминания князя Шаховского, напечатанные в «Военном Сборнике» за 1864 год и, как сообщает редакция, найденные случайно в архиве военно-топографического депо. Сколько можно судить по напечатанному отрывку, это не мемуары, а скорее письмо, писанное к неизвестному лицу уже в 1836 году, как сообщает та же редакция. Письмо это написано так живо, свидетельствует о такой наблюдательности автора, что, имей мы в руках побольше его писем и вообще автографов, Шаховской стоял бы перед нами как живой.

Шаховской случился в Твери как раз во время возвращения государя из армии и Москвы в Петербург и имел счастие - говорит он - первым из лиц, служащих при дворе, вступить в тверские дружины. 30-го августа, князь уже повел в Москву заново сформированный 5-й пеший казачий полк. Перенесенный

 

-144-

из-за кулис на поле брани, Шаховской чувствовал себя истинным патриотом и князем. «Тут с теплой верой, но не без тщеславного воспоминания, - рассказывает он о молебне перед выступлением в поход, - я повторил воинский крик предка моего, Мстислава Храброго: С нами Бог! - и его громогласно подхватили дружинники». Между тем, на дневке в Клине, Шаховской получил известие о занятии Москвы Наполеоном и приказание остановиться, которое «как крещенский мороз подействовало на наши члены», говорит князь. В это самое время благовестили к обедне и пасмурные ополченцы пошли в церковь. После обедни князь обратился к ним с словом одобрения, сказав, что «Россия не в Москве». «Мрачные души прояснились говорит он, - старые солдаты хулили молодых, не сумевших отстоять Москву, и вспоминали, как они в свое время, при Суворове, «в чужедальней стороне», этих же французов как кур душили. «Успокоились и помещики-ополченцы и, в ожидании грядущих событий, играли в банчик». Полк Шаховского поступил в отряд барона Винценгероде, и князь явился к нему в подмосковное село Подсолнечное, где встретился с графом Бенкендорфом и Л.А. Нарышкиным. Шаховской видимо не пропускал ни одного случая, где можно было узнать настоящий дух народа и истинное его мнение о событиях. Так, однажды, подойдя к кучке крестьян-ямщиков, толковавших о матушке-Москве, князь услышал следующее: «только бы батюшка-государь не смирился со злодеем, - говорил старый мужик, - а то ему не сдобровать: святая Русь велика, народу многое множество; укажи поголовщину - мы все шапками замечем, или своими телами задавим».

Еще ближе и глубже пришлось князю узнать наш народ, когда ему поручен был надзор за пленными, захваченными под Москвой. «Не знаю, от кого вышел - рассказывает он -переданный мне приказ иметь особенное попечение о пленных испанцах. Я зашел в избу, отведенную для них. Хозяйка избы, стоя на коленях, обмывала раненую ногу пленного, и, увидя меня, испугалась, вскочила, стала извиняться, что взмиловалась над супостатом». Видел и то князь, как русские мужики, среди супостатов «двунадесяти языков», умели отличить своих братьев славян-кроатов, которые крестились по-нашему; крестьяне окружили их и, поняв их славянское наречие, тотчас нанесли им папошников, пирогов, а ямщики просили позволения на своих лошадях подвезти их в Тверь. В другом месте, князь видел, что крестьяне княгини Голицыной успели скрыть от французов все ее имущество.

- Что же вам, жить за нею хорошо? - спрашивает князь.

- Нет, немцы, которых она прислала разоряют нас; да отец и дед покойного князя нас жаловали.

 

-145-

Но за то бывали при нем и такие случаи, что в Волоколамске крестьяне сожгли или перерезали французских фуражиров; в том же Волоколамске служанка казначея зарезала поварским ножом двух подлипал французов.

Между тем, Винценгероде попал в плен, и уже под начальством Иловайского 4-го князь Шаховской с своим полком вступил в Москву. Он рассказывает, как при самом въезде на пепелище столицы, повстречалась им какая-то обезумевшая старуха и с криком: «русские!» поклонилась в ноги перед вступавшим отрядом.

Зрелище страшного опустошения и разрушения ожидало князя в Москве. Он спешил войти в Кремль, но доступ туда был не так легок. Оставались еще следы взрыва стены и кое-где дымило. Из-за углов постреливали мародеры. Спасские ворота были завалены, Никольские загромождены развалинами стены, и казаки князя опасались попасть на заложенную мину. Князь стал сам карабкаться по развалинам, и казаки, увидя это, бросились за ним и еще прежде его очутились перед горевшим дворцом и Грановитой Палатой. Огромная пристройка к Ивану Великому была взорвана, а он «стоял так же величественно, как только что воздвигнутый Борисом Годуновым, для прокормления рабочих во время голода», говорит князь. Опасаясь в самом деле взрыва, Шаховской приказал осмотреть, нет ли где мины. «Как член Российской Академии, повествует он, принялся я за перо и написал с общего совета рапорт государю, а как соправитель театральной дирекции сделал распоряжение относительно торжественного благодарения Господу браней». Проспав тревожно первую ночь в уцелевших комнатах дворца, на сене, покрытом коврами, князь Шаховской и его товарищи - Бенкендорф и другие, на утро отправились поверять исполнение отданных ими приказаний. Со всех сторон теснились ужасные впечатления. На Лобном Месте князь увидел девушку, порядочно одетую, но босую (французы, нуждаясь в обуви, разували всех и каждого). Ее сторожил казак и она горько плакала. Это была, как оказалось, дочь одного профессора немца, который побоялся выйти из Москвы, опасаясь, чтоб его не приняли за шпиона. Теперь он лежал больной и бедная девушка пришла попросить у русских для него хлеба; но начальник кремлевских караулов, некий татарин Ельмурзин, так заинтересовался ею, что даже приставил казака стеречь ее. Князь немедленно велел освободить девушку, обещая ей прислать на дом все необходимое, и сделал выговор Ельмурзину. Тут же, на Спасских воротах, он увидел образ с серебряной лампадкой. «От какой-то безотчетной радости, говорит он, сорвалось у меня с языка приказание - затеплить лампадку. Лампадку зажгли - и народ стал говорить,

-146-

будто лампадка чудесным образом не угасала во все время, пока в Москве были неприятели».

Затем, в сопровождении монаха и священника, Шаховской осмотрел церкви и отдал приказание привести их сколько возможно в порядок. До поры до времени, он поставил около церквей часовых, запретив пускать народ, и даже запечатал некоторые. И в самом деле: лучше было скрыть от глаз народа беспощадное поругание святыни. В Успенском соборе мощи св. митрополита Ионы были выброшены на помост. Они были невредимы, кроме «вражеской разруби на святительской вые». В алтарь Казанского собора французы втащили дохлую лошадь и положили ее на место престола. Таковы были дела врагов. Но князь не скрывает и того, что подмосковные крестьяне, в надежде на богатую наживу, приехали в Москву с телегами, и рассказывает, что Бенкендорф заставил их на этих самых телегах вывозить трупы, валявшиеся по улицам. Те же подмосковные крестьяне спешили в Москву с съестными припасами и устроили импровизированный рынок. Заехал еще князь в уцелевший дом Познякова, где Мюрат устраивал спектакли; за кулисами театра брошены были остатки священнических риз, изрезанных для костюмов.

Стали, наконец, показываться и немногие москвичи, видевшие великого завоевателя. Тутолмин - начальник Воспитательного Дома - остался очень доволен Наполеоном и нашел его далеко не страшным. Зато генерал-поручик Сипягин, какой-то движущийся остов, рассказывал, как он, запоздав выехать из Москвы, был схвачен французами и принужден возить землю для укрепления Кремля.

На другой день Шаховской с товарищами перебрался в дом князя Белосельского, который занимал маршал Бессьер. В этом доме французы обратили великолепную залу и библиотеку в место «безыменное между порядочными людьми». В доме Белосельского, вместе с Шаховским и Бенкендорфом, оказался прелюбопытный капитан ополчения, Богданович. Он когда-то служил в смоленских командах, сформированных против Пугачева, а теперь пристал к Бенкендорфу. Сидя у камина в доме Белосельского и показывая на свою саблю, он говорил: «эту дуру я сниму только в Париже». И действительно, ему довелось дойти до Парижа.

Наконец, состоялся и благодарственный молебен в большой церкви Страстного монастыря. Французы, по свойственной им любезности к женскому полу, пощадили этот монастырь. Тем не менее, во всей Москве не уцелело ни одного серебряного сосуда. У кого-то нашлись старинные - стеклянные. Отыскались священники, церковники и звонари. Еще до

9-ти часов ударили в большой

 

-147-

колокол Страстного монастыря. Опустевшая Москва радовалась и ямскому колокольчику, как это рассказывал Шаховскому только что приехавший его приятель, уверявший, что в Ямской слободе крестьяне крестились, услышав его тройку. Теперь же по всей Москве гудели колокола. Богомольцы наполнили не только церковь, но и все переходы и двор Страстного монастыря. «Все начальники военные, дворяне, купцы, народ, русские и иностранцы, православные и разноверные, даже башкиры и калмыки молились на коленях, и хор рыданий смешивался с пением, повсеместным трезвоном и пальбой из каких-то пушек». Здесь князь вспомнил виденную им в Ахене первую обедню после революции. «Помню, в эту минуту - говорит он - я почувствовал всю силу благодарности к сотворившему меня человеком, христианином и русским». Он отказывается здесь выразить всю торжественность момента, «несмотря на свою сорокалетнюю привычку говорить языком страстей».

Между тем, «запах французского пребывания» заставил князя перебраться из дома Белосельского в дом его родственников, и сюда прискакал к нему фельдъегерь от Шишкова. Жалкое разочарование! Он ожидал получить «звездное» или, по крайней мере, «крестное» одобрение, но вместо того получил 120 экземпляров оды Хвостова на освобождение Москвы. В своих усердных осмотрах Москвы, для приведения ее в возможный порядок, Шаховской натолкнулся на бронзовую статую Екатерины II, уцелевшую среди обломков дворянского собрания.

Возвратился и Ростопчин. Шаховской встретил его у церкви Василия Блаженного стихами из трагедии «Пожарский»:

«И пепл родимых стен

Потомству возвестит,

Что славу росс свою

Всех выше благ ценит».

Шаховской донес Ростопчину, как главнокомандующему, о состоянии Москвы, но скоро они сошли с почвы официальных отношений на дружескую беседу. «Граф Ростопчин с самоуверенностью говорил о том славном деле (пожаре), от которого впоследствии отрекался в Париже; читал свое ядовитое письмо к Кутузову, в котором каламбурил на тот счет, что Кутузов беспокоит всех своим спокойствием, и жаловался, что Кутузов не хочет с ним повидаться». «Лицо мое, говорит князь, болтливое не меньше языка, не скрыло того, чего из учтивости я не сказал». Тем не менее, он всячески старался успокоить графа Ростопчина, ссылаясь на исторический пример Ганнибала, который не хотел доверить своих планов даже своей подушке, и, наконец, прямо указал на то, что и без всяких совещаний

 

-148-

Ростопчина с Кутузовым все обошлось так, как было нужно. «Москва спокойно опустела и из 150 тысяч жителей остался один, да и то француз 1), который объявил Наполеону, перебравшему все европейские столицы, что Москва пуста, за что Наполеон удостоил графа Ростопчина таких ругательств, каких он не променял бы и на оды Хвостова».

Такие речи подействовали успокоительно на Ростопчина и он провел целую ночь, рассказывая своим гостям различные эпизоды последних дней. Рассказывал, как народ «привел к нему на веревочке, с некоторыми знаками православного неблаговоления», каких-то франтов, болтавших на Кузнецком мосту по-французски; или как старостиха Василиса, во французской шинели, с саблею через плечо, во главе толпы мужиков конвоировала захваченных ими в плен французских мародеров.

Между тем, князь Шаховской должен был покинуть Москву, где ему пришлось пережить такие глубокие впечатления, очевидно, запавшие в душу его на всю жизнь. Он снова принял командование над своим полком. Гонка французов по голодной дороге, очевидно, производила различное впечатление на офицеров, которых князь делил в этом отношении на категории. «Одни, говорит он, природные дворяне припомнили былую службу своего сословия, шли в поход охотно и служили, пока в сердцах их раздавался воспалительный крик: наших бьют! другие - помещики, кое-как вылезшие из приказных, да купившие себе имения, отлынивали от тяжелой службы под разными предлогами». Впрочем, князь приводит еще и другое подразделение. В его ополчении были отставные офицеры, в роде вышеупомянутого екатерининского ополченца Богдановича, и затем молодежь - мелкие канцелярские чиновники, которые еще не успели оподъячиться. «Офицерские мундиры их омолодечивали, говорит князь; не имея денег и не зная благородной игры в карты, они, отчужденные от ополченцев-помещиков, приставали к военнослужащим и затем поступали в кадры запасной дивизии, образованной из латышей». Князь говорит, что многие из этой молодежи впоследствии сделали военную карьеру. Что касается перехода по разоренной дороге, то Шаховской старается доказать, что он и в то время не встречал затруднения в продовольствии, в котором население отказывало французам.

Вообще, относительно 1812 года, князь высказывает тот взгляд, что все окончилось благополучно, благодаря пламенной любви народа к вере, царю и отечеству.

------

1) Книгопродавец Рис встретился с Наполеоном у Дорогомиловской заставы.

 

-149-

Поступивши под команду маркиза Паулучи, Шаховской был назначен дежурным генералом, а затем формировал в Риге запасную дивизию, которую и отвел в резервную армию, стоявшую в Варшаве. Этим и кончились невоинственные подвиги князя Шаховского на поле брани. 1-го июля 1813 года, он уже снова был в Петербурге и вступил в свою прежнюю должность репертуарного члена. Опять пошли постановки и сочинения пьес, опять явился кружок приятелей-литераторов (Крылов, Катенин, граф П.С. Потемкин и другие).

Переживши войну настоящую, князю пришлось перенесть еще бурю литературную, которую он сам поднял своею комедией – «Урок кокеткам или Липецкие воды», поставленной на сцену 23-го сентября 1815 года. Эта комедия имела успех необыкновенный и надолго удержалась в репертуаре нашей сцены. Поклонники и друзья Шаховского всячески чествовали его и, после первого представления, за ужином у его родственников Бакуниных, на него возложен был лавровый венок. К несчастию для себя, князь для своей комедии взял типы из того общества, среди которого сам жил. Большая часть оригиналов его действующих лиц могла присутствовать и действительно присутствовала в театре на первом представлении. Так, например, в одном из героев комедии, графе Ольгине, Сосницкий, своею художественною игрой, безошибочно копировал великосветского льва, графа Л. Старички узнавали себя в комичной фигуре барона Вальмира, и все это дало прекрасный повод к негодованию, выставляя имя Жуковского, задетого в комедии в лице балладника Фиалкина. Впрочем, сам Жуковский довольно добродушно и спокойно относился к появившейся из-за него «Парнасской буре». Зато свирепствовали его друзья и даже не друзья. Из-за той же бури возник и знаменитый «Арзамас», о коем считаем лишним распространяться. Скажем только о тех оскорблениях, которые сыпались на голову князя Шаховского.

В «Российском Музеуме», издании Измайлова, напечатано было следующее: «Клеон пишет трагедии, комедии, сатиры, водевили. В некоторых обществах его венчают лаврами, почитают его гением. Этот гений не что иное, как пошлый, безграмотный писатель, не учившийся ничему, не знающий начальной грамоты и сочиняющий плоские и водянистые стихи единственно по слуху и напопад». Не лучше отделывал Шаховского и Дм. В. Дашков в своей арзамасской кантате – «Послание к Шутовскому». Тут было сказано, что

«Он злой Карамзина гонитель,

Гроза баллад,

В «Беседе» бодрый усыпитель,

Хвостову брат,

И враг талантов записной».

 

-150-

Об успехах князя на сцене говорили что

- Его величие - не трубы

Свистки гласят»...

         И наконец, по поводу неудачной комедии князя «Дебора», о которой ходила сплетня, будто ее сочинил не сам Шаховской, а молодой драматический писатель того времени,

Л.Н. Невахович, с которым Шаховской одно время жил, Дашков пишет:

«Еврей мой сочинил Дебору,

А я ее списал.

В моих писаньях много вздору, -

Кто-ж их читал?»

Не менее ожесточился и князь Вяземский в своих эпиграммах. По поводу все тех же «Липецких вод», прямой, удачной и серьезной комедии, он припомнил все прежние неудачи автора. Такими неудачными произведениями были перевод «Китайской сироты» Вольтера и «Коварный», перевод комедии Грессе - Le Méchant. Вот что писал Вяземский об этих злополучных произведениях:

«Вольтер нас трогает «Китайской сиротой»

И тем весельчаков заслуживает пени,

Но, слезы превратив в забаву, Шутовской

Китайские представил тени.

Напрасно говорят, что грешника черты

Доносят нам, как он раскаяньем измучен:

Смотрите, как румян и тучен убийца «сироты».

Когда, при свисте кресл, партера и райка,

Сошел со сцены твой «Коварный»,

Вини себя, и впредь готовься не слегка;

Ты выбрал для себя сюжет неблагодарный.

Тебе ли рисовать коварного портрет?

Чистосердечен ты, в тебе коварства нет;

И кто прочтет хоть раз трудов твоих собранье,

Или послушает тебя минуты с две,

Увидит, как насквозь, в душе - вредить желанье

И неспособность в голове».

С этого времени просто вошло к привычку глумиться над Шаховским. Воейков, в своем «Парнасском календаре» написал против имени князя Шаховского: «придворный дестиллятор; составляет самый лучший опиум для придворного и общего театров, имеет привиллегию поить им без вкуса и толка».

Впрочем, Шаховской был порадован и литературным заступничеством. Выдвинутый им же М.Н. Загоскин написал «Комедию от комедии», по поводу «Липецких вод», и эта комедия, будучи поставлена в 1816 году, имела большой успех. В

 

-151-

это же время были опыты и более серьезной критики все на те же «Липецкие воды». В 1816 году, С.Т. Аксаков, тогда молодой человек и начинающий литератор, приехал в Петербург и близко сошелся с Державиным. «В откровенных беседах с Державиным - рассказывает Аксаков в своих «Воспоминаниях», я жестоко критиковал «Липецкие воды». Старик соглашался иногда с моими замечаниями и даже посоветовал написать обстоятельный разбор комедии князя Шаховского. Я написал разбор и прочел его Гавриле Романовичу в присутствии его домашних и некоторых обыкновенных его посетителей; хозяин был во многом одного мнения со мной; но двое из гостей горячо заступились за Шаховского и, в опровержение многих критических замечаний, ссылались на комедию Загоскина – «Комедия от комедии». К сожалению, эта критика Аксакова осталась под спудом, но самый факт ее написания уже свидетельствует, насколько силен был в обществе интерес к комедии Шаховского. Между тем, так воинственно настроенный против Шаховского, Аксаков тогда же принужден был познакомиться с ним. Дело в том, что Аксаков имел поручение от своего московского друга,

Ф.Ф. Кокошкина, поставить на петербургской сцене его перевод Мольерова «Мизантропа». Шаховской, в то время крайне не расположенный к Кокошкину, принял его друга очень сухо и, отделавшись от него как можно скорее, разразился целой филиппикой. «Только что я вышел за дверь - говорит Аксаков, со слов очевидца, актера Брянского, - Шаховской вскочил с кресел, хватил себя ладонью по лысине - так выражались всегда его вспышки - забормотал, затрещал и запищал своим в высшей степени фальшивым голосом: «этот дурак Кокошкин переложил несчастного Мольера и прислал к нам какого-то дурака из Москвы ставить свой перевод. Этот Кокошкин, этот накрахмаленный галстух, который рта не умеет разинуть по-человечески, хочет учить меня и всех петербургских артистов. Да из этого надо водевиль сделать!» Репетиции пошли очень неудачно и Шаховской, по поводу этого, высказался прямо: «пьеса не может идти хорошо, но мой друг Федор Федорович сам об этом постарался. Я его очень люблю и уважаю, но ведь он немножко нелеп; ведь он сам испакостил «Мизантропа». Переделать совсем, как говорится, на русские нравы у него храбрости не хватило, а все-таки Альцеста перекроил в Крутона, и Палату какую-то приплел, и русскую песню, и вышел - Господи? прости ему его согрешение! - совершенный сумбур. Теперь эту пьесу нельзя играть по французским традициям, а по русским ее также нельзя играть: разве это русские люди? Это не люди, это Бог знает что такое, с луны попадали. Ну? разве так кто-нибудь говорит:

 

-152-

«И словом, тот, кто друг всего земного круга,

Того я не могу считать себе за друга!»

В приведенных словах князя Шаховского много пониманья эстетической правды, и сам Аксаков, по его словам, почувствовал эту правду тогда же.

Здесь мы коснемся кстати и других литературных отношений Шаховского. Указания на эти отношения и литературные связи его рассеяны главным образом в переписке тех лиц с которыми он сталкивался. Из таких лиц наше внимание останавливает Батюшков. Несколько писем его к Гнедичу относятся ко времени 1809 года. Надо сказать, что Гнедич, равно как и Крылов, находились в это время на особом попечении дома Оленина, этого очага российского классицизма, с которым, впрочем, Шаховской уже пошел в разлад и очевидно искал других путей для русской драматической поэзии, так как еще в 1808 году поставил свою комедию «Полубарские затеи». Отрывок этого, далеко не лишенного достоинств, произведения еще недавно фигурировал на страницах «Хрестоматии» Галахова, в поучение нашему юношеству, но в последних изданиях этого «Пантеона российской словесности» упомянутый отрывок уже выпущен.

Итак, в 1809 году, Шаховской уже не пользовался симпатиями дома Оленина и, по всей вероятности, и Гнедича, что и подтверждается письмом Батюшкова к последнему. Батюшков, из своего далека, как видно, не знал о всех передвижениях по службе на Парнасе. Сначала он очень дружелюбно спрашивает о Шаховском, вспоминая его в числе прочих знакомых и близких людей. Месяца через два, тон его письма, по отношению к Шаховскому, существенно изменяется. «Кстати спрошу тебя, пишет Батюшков, что хорошего написал Шаховской? Вот еще чудак не из последних! Как он выхваливал меня в глаза! так что стыдно было за себя. Как он бранит меня, чай, за глаза, так что стыдно за него!» Очевидно, что это вызвано письмом самого Гнедича к Батюшкову, но в чем дело - мы сказать не можем, не имея писем самого Гнедича, который, в то же самое время, не стеснялся сотрудничать с князем Шаховским по переводу Вольтеровой «Заиры». Впрочем, в начале своей карьеры, он не задумался написать послание даже Хвостову... Наше же предположение, что именно Гнедич был причиною охлаждения Батюшкова к Шаховскому, подтверждается другим письмом из Вологды, писанным месяц спустя Батюшковым опять к тому же Гнедичу: «ты хочешь, чтобы я бросил Шаховского? Не много-ли это? Или ты хочешь иметь другом Фрерона и Паллисота? Впрочем, я буду писать Дунциаду, где всех помещу».

«Липецкие воды» окончательно вооружают Батюшкова против Шаховского, хотя, живя вдали от парнасской битвы, он не мог

 

-153-

особенно горячиться. Если шесть лет тому назад Батюшков ждал чего-нибудь от Шаховского, то теперь он отрицает в нем всякий талант; в письме к Жуковскому из Каменца, он иронически называет Шаховского Аристофаном, а по поводу «Липецких вод» говорит следующее: «лучший наш союзник – время - сгложет Аристофана с его драматургией. До сих пор, кроме водевиля «Казак-стихотворец», я ничего хорошего из его произведений не знаю, а написано много. Ожидаю еще нового облегчения комедиями, опереттами, драмами и водевилями; все вместе прочитаю одним духом».

Как видите, этот отзыв уже далек от того интереса, с каким Батюшков спрашивал Гнедича, не пишет ли Шаховской чего нового.

Несколько иначе относился к Шаховскому другой наш поэт, Пушкин. Он, как видно, уже не так горячился и петушился из-за арзамасских традиций, как, например, его дядюшка - Василий Львович. Сыпавший эпиграммы направо и налево, не останавливаясь ни перед кем и ни перед чем, Пушкин почему-то щадил князя Фальстафа, казалось самим Богом созданного служить мишенью всеобщего остроумия, а иногда просто насмешек самого обидного свойства. Александр же Сергеевич запечатлел его память драматурга в потомстве своим стихом в Онегине:

Там вывел колкий Шаховской

Своих комедий шумный рой».

Кто знает, быть может эти два стиха только и держат на свете память о Шаховском, самые комедии которого совсем забыты.

Некоторые письма Пушкина к князю Вяземскому бросают свет на отношения Пушкина к Шаховскому. Прежде всего, нужно заметить, что литературное оплевание Шаховского после «Липецких вод» Пушкин, очевидно, ничем серьезным не считал, между тем как различные Вигели видели в парнасской войне что-то в роде крестовых походов за попрание художественных принципов. В письме к князю Вяземскому, 1811 года, он шутя называет его грозой всех князей на Ш. (Шаховской, Шихматов, Шаликов). В 1823-м году Пушкин пишет тому же Вяземскому: «Дружба твоя с Шаховским радует мою миролюбивую душу».

Семь лет спустя, когда Шаховской вернулся в Петербург, Пушкин блистал уже во всем рассвете своей поэтической силы, оказывал Шаховскому всевозможное внимание и считал интересным и полезным втянуть его в кружок возникавшего тогда Пушкинского «Современника». Тут Шаховской попадает даже на вечер к Жуковскому и читает своих «Смолян», в

 

-154-

присутствии Пушкина, Гнедича и Крылова. Расположение Пушкина к князю Шаховскому шло издавна. По свидетельству А.М. Каратыгиной, согласному с вышеприведенными стихами из Онегина, Шаховской и его приятели - Катенин, Грибоедов, Жандр ласкали талантливого юношу, но относились к нему, как старшие к младшему. Известно, с каким уважением относился Пушкин к Катенину; этот последний признавал авторитет и талант Шаховского даже и тогда, когда пострадал от той театральной партии, во главе которой стояли Милорадович и Шаховской. В 1822 году, Катенин был выслан из Петербурга за театральную историю. Описывая эту историю, А.Е. Измайлов, в письме к И. Ив. Дмитриеву, говорит так: «Милорадович во всем слушается директора театров Майкова, Майков - Шаховского, а Шаховской актрису Ежову». В письме самого Катенина мы не находим указаний на происки Шаховского в этом деле. Вероятно, «рыцарь без страха и упрека» мог вскипеть из-за актрисы - протеже и без особых чьих либо внушений. Уже в 1828 году Катенин пишет Пушкину: «Встречаешься ли ты с Шаховским? Что он делает? Каков тебе кажется его «Аристофан»? По мне, в нем много вещей умных и хороших, но зачем наш князь пускается в педантство? Право, совестно за него». Педантство это Катенин видит в новом театральном уставе, сочиненном Шаховским. Отзыв Катенина об этом уставе мы приведем ниже.

Перейдем теперь к краткому обзору отношений Шаховского к Грибоедову. Знаменателен тот факт, что Грибоедов сошелся с князем не только еще до рассвета своей блестящей литературной славы, но даже до первых попыток на этом поприще. Познакомились они в 1814 году, в Польше, во время службы в армии и Шаховского, и Грибоедова. Биографы Грибоедова признают за Шаховским честь первого толчка, данного незабвенному автору «Горе от ума». По приезде в Петербург, Грибоедов со всем жаром увлекся театром. Ему при этом предстояло пристать к одному из кружков, группировавшихся около театра. В этих кружках получали свое развитие и направление и артисты, и драматические писатели. Двумя звездами театрального мира были тогда оракулы драматического искусства - Катенин и Шаховской, соперники и средоточия двух кружков, относившихся друг к другу почти враждебно и исключительно. Грибоедов, с его острым и чутким умом, хорошо понимал, что Парнас российской словесности слишком малочислен, чтобы еще дробиться по направлениям, и, не приставая ни к какому кружку, был хорош и с Шаховским, и с Катениным, собирая свое отовсюду, где его находил. Он позволял себе трунить над чрезмерною набожностью князя Шаховского, признак

 

-155-

которой он вечно носил на себе, в виде мозоли на лбу от усиленных земных поклонов, но ценил в нем необыкновенное знание сцены и солидное знакомство с иностранной драматической литературой, а также его уменье разобрать актера. Грибоедов понимал, что ему есть что перенять у князя-Фальстафа, а потому не пренебрегал его знакомством. Под влиянием Шаховского, Грибоедов написал комедию «Молодые супруги», и затем, вместе с Шаховским, Жандром и Хмельницким, перевел комедию Барта «Притворная неверность», и принял участие в комедии «Своя семья». Насколько Грибоедов умел лавировать среди непримиримых литературных самолюбий, достаточно говорит письмо его к Катенину, по поводу уже напечатанного «Горе от ума». – «Вообще я ни перед кем не таился - пишет он - и сколько раз повторяю (свидетельствуюсь Жандром, Шаховским, Гречем, Булгариным), что тебе обязан зрелостью, объемом и даже оригинальностью своего дарования, если оно есть». Видеть все эти имена рядом и даже в качестве конфидентов одного и того же лица, да еще светила нашей словесности и глубокого знатока сердца человеческого - более чем странно. Особенно удивляешься, встречая здесь и Булгарина, которого Шаховской, например, положительно не терпел и глубоко презирал, за то именно, что Булгарин печатно глумился над ним, а в глаза льстил бессовестно.

Излагая здесь литературные отношения князя Шаховского, мы несколько ушли вперед, а потому, возвращаясь к его биографии, скажем, что в августе 1818 года, князь, по несогласиям с директором театров, князем Тюфякиным, вышел в отставку; но уже при новом директоре, А.А. Майкове, в 1822 году, снова был назначен сначала преподавателем театрального училища, а затем членом особого театрального комитета, под председательством графа Милорадовича, с которым он был очень близок до самой его трагической смерти на Сенатской площади в 1825 году. Тут Шаховской составил новый театральный устав и новые штаты, которые и были утверждены 3-го мая 1825 года.

Этот устав произвел на современников, надо сказать, впечатление неблагоприятное. Катенин, например, писал по этому поводу Пушкину: «Случалось ли тебе видеть новое театральное учреждение? Оно достойно стать рядом с новым цензурным уставом; кажется, нарочно для того сочинено, чтобы всех до последнего отвадить писать для театра; за себя ручаюсь. О варвары, полотеры придворные, враги всего русского и всего хорошего».

В это же время князь по-прежнему усердно обучал юных артистов и артисток. Даже летом, проживая за Екатеринго-