О ценности истории телесных наказаний.

 


есомненно, что для рядового читателя ХХ-го века история телесных наказаний интересна и поучительна не столько в смысле познания самого института те-лесных наказаний — инсти­тута ныне отжившаго или вернее отживающаго, сколько в отношении всесторонняго изучения быта и нравов народа, практиковавшаго в продолжение веков членовредительство, боль и срам, как законныя и обычныя средства воздействия на нарушителей закона.

Для того, чтоб узнать хорошо человека, полезно, а иногда и необходимо с возможной полнотой ознакомиться с системой воспитания, которой руководились его наставники, с отношением воспитан­ника к мерам, применявшимся его менторами, и пр. Загрубелость даннаго субъекта, напр., или его способность приспособления к суро­вому образу жизни легко могут быть выведены уже из факта воспитания его в бурсе или школе контонистов. И наоборот, узнав, что данное лицо воспитывалось в лицее или каком-нибуд швей-


 

 

2

царском колледже, с их гуманными мерами, столь далекими от педагогических жестокостей недавняго времени, мы по другому отнесемся к поступкам этого лица, не вяжущимся с системой его воспитания, поищем объяснения им в его нервности, наследственности или чисто-личной испорченности, тем более непростительной, что она идет вразрез с примерными условиями образования его характера.

То-же самое можно сказать и относительно целаго народа. — Черты варварства, жестокости, душевной загрубелости, развращенности или приниженности, присущия той или другой нации, легко находят себе объяснение в тех мерах обуздания и устрашения, к которым долго народ привыкал в продолжение веков своей государственной формации.

Митрич во «Власти тьмы» Л. Толстого, сокрушаясь о судьбе русской женщины, спрашивает чрез Анютку весь «слабый» пол деревни: «кто вас учил? Только пьяный мужик поучит когда возжами. Только и «ученья».... — и, со свойственным ему прямодушием, этому именно примивитивному воспитанию Митрич и склонен приписать ту легкость, с которой «бабы» решились на ужасное преступление. Сам Митрич из всей своей жизни крепко запомнил на старости лет только одно: это как его пороли, да какую-то несчастную девчонку, при виде которой ему стало «скушно» и он спас ей жизнь; этот последний эпизод, в связи с теми сташными экзекуциями, которыя ничто не могло вытравить из памяти стараго солдата, особо ярко характеризует то прирожденное русскому мужику добродушие, исконное славянское добродушие, которое безрезультатно пытался выбить и татарский кнут, и голландские линьки или немецкие шпицрутены и наши отечественные розги и плети. Правда, Митрич пугает Анютку демосекой, «которая поднимет рубашенку да и ну хлестать»; но это запугиванье — только ласковый угомон «дедушки», по опыту узнавшаго, что нет ничего страшнее телесных наказаний.

Митрич - это положительный тип русскаго крестьянина, вся история котораго, конечно, не столько история войн, бранных подвигов, просвящения, культуры, сколько история плена, прозябания под властью правежа, плетей и розог, — история телесных наказаний в широком значении их применения.

Подобно Митричу, простой русский народ, за малым исключением, забыл на старости лет геройство и милость начальников, забыл историю царств, смут, завоеваний, не помнит большинства подробностей тех славных дел, где сказалась мощь и подвижничество русскаго духа и где он сам непосредственно участвовал — все вытеснила в нем память о систематической и безсистемной порке, которой со времен закрепощения, подвергали русскаго мужика, порке, следы


 

 

3

которой, изгладимые порой на теле, никогда неизгладимы в душе. Вся жизнь народа проходила под вечным страхом истязания: пороли родители дома, порол учитель в школе, порол помещик на конюше, пороли хозяева ремесл, пороли офицеры, становые, волостные судьи, казаки, — чуть не все, кто приходил в соприкосновение с почти безправным крестьянином. Не было местности, «где-бы — выражаясь словами поэта — русский мужик не стонал». И, конечно, эти стоны не могут пройти безследно в истории русскаго народа; — я не говорю о часе возмездия, я говорю лишь о складе души потомства тех битых масс, за которыя, согласно иронической пословице, «двух небитых дают», говорю о тех, в чьих жилах до сих пор течет кровь озверевших, униженных, кровь притупевших от долгаго позора, кровь пугливых не столько пред муками совести, сколько пред мукой физической.

Не прошли безследно телесныя наказания, вернее право их применения (притом большей частью безконтрольное), и для потомков налагавших их по своему усмотрению в интересах «науки», «добронравия», «службы» или просто ради поучительнаго развлечения. Кто из нас не встречал добродушных на вид стариков, почтенных служак, генералов, неглупых помещиц, чиновников или чиновниц, которые частенько, при всяком подходящем случае, любили нравоучительно вздыхать: «эх не порют нынче», «вот в наше время секли, но зато и люди были», «ну как такого не высечь», «драть надо» и т. д. Я уже не говорю про стариков сомнительной репутации, про старых бурбонов или просто выживших из ума! — Такие готовы проклинать все новое на свете только потому, что больше «шкуру никому не спускают», «розги не обламывают об мерзавцев», а «следовало-б, как раньше, разложить хорошенько, спустить штаны или задрать подол, да по мягким частям с разстановочкой» и пр. Старые селадоны особенно любят затрагивать тему о розгах в присутствии дам, конфузящихся при одном напоминании о неприличной процедуре порки и вдобавок кокектливо «пужающихся». Хотя справедливость требует сказать, что юное поколение большей частью слабо или неверно представляет себе картину былого «наказания на теле» и старческое шамканье, да еще апологетическаго характера, о розгах не производить того отталкивающаго впечатления, какое должно-бы производить. А между тем совсем недавно они могли сами стать свидетелями такого, напр., обычно — безобразнаго процесса, как наказания, скажем провинившейся дворовой. Романтика, Ричардсон, «Бедная Лиза», музыка Моцарта, головки Греза и прочия  нежности были сами по себе, а удовольствие возмездия за плохо выглаженную косынку — само по себе; и пагуба узаконеннаго обычая нисколько не


 

 

4

являла странности и невозможности перехода от трогательной романтики Ричардсона к реалиститически грубой картине - расправы с негодницей Палашкой, от сладких слов «Бедной Лизы» к пронзительным причитаниям наказываемой — «ой барыня, больше не буду», от нежной музыки Моцарта к оглушительному крику боли и стыда, от поэтичных головок Греза к исполосованным «формам Палашки», которую в угоду барыни один конюх держит крепко за ноги, а другой хлещет со всего маху по обнаженным «филейным частям» (как приказывала одна помещица своему управляющему). Кто знает, быть может пол-сотни лет тому назад, им-бы даже понравилось положенье повелительницы, проверяющей поркой из личнаго каприза реальность своего господства, подобно той милой актрисе из «Монго» Лермонтова, которую в юности директор театральной школы за кокетничанье с офицерами «порол на убой», а потом судьба так возвеличила, что она уже сама стала властительницей над «филейными частями» своих ближних.

«Теперь со мной плохия шутки» вастается актриса.

«Меня сударыней зовут

«И за меня три раза в сумки

«Каналью повара дерут».

Возможность телесно наказывать превращалась на Руси в настоящую страсть к истязанию, страсть, находящую себе полное объяснение лишь в планомерной истории развитая телесных наказаний в России. Эта страсть в своей заразительности доходила до того, что перед. самой отменой крепостного права в некоторых губерниях, как напр. в Херсонской, было, по воспоминаниям Скальковскаго, «поголовное увлеченье» розгами, при чем пороли на трубку, на две трубки и т. д. (т. е. сеченье должно было продолжаться, пока помещик выкурит определенную дозу табаку).

История телесных наказаний в России дает ключ к пониманию таких типов, какия напр. правдиво выведены А. Чеховым, в его разсказах: «Трифон», «За яблочки» и др. Особенно жуток и предостерегающе — показателен первый из разсказов. «Его-бы наказать, чтоб всю жизнь помнил», — говорит некий розголюб Щеглов, ревнующий Трифона к своей сожительнице. — «Выпороть-бы, как прежде. Разложить на конюшне и этак.... в десять рук, семо и овамо.... Ты его порешь, а он просит и молит, а ты стоишь около и только руки потираешь: «так его! Шибче! Шибче!» Ее (т. е. сожительницу Щеглова) около поставить и смотреть, как у ней на лице: — ну, что, матушка? Ааа.... то-то»! Разсказ кончается тем, что растравивший свое вообра-


 

 

5

женье поркой Трифона Щеглов не выдерживает искушения и уговаривает Трифона: «Трифон!... Триша! Я тебе одно только слово скажу.... Прошу и умоляю тебя, подлеца, на старости лет! Голубчик»! — «Ну»? — «Видишь ли.... Я тебе четвертную дам и даже, ежели желаешь, жалованья прибавлю.... Тридцать рублей дам, а ты.... дай я тебя выпорю! Разик! Разик выпорю — и больше ничего»!....

Отмена телесных наказаний не ознаменовала, конечно, отмену привычки и страсти к ручным расправам; история-же этих наказаний раскрывает во всей полноте тот возмутительный дух, раз воспитавшись в котором, народ не смог потом освободиться от гнета развращенных чувств так-же мгновенно, как был подписан акт об отмене причин этого развращения. Пробегая мрачныя страницы истории телесных наказаний, мы убеждаемся с каждой строкой все больше и больше, что из бездны не выкарабкиваются сразу и что переход от тьмы к свету невозможен без промежутка ослепления. Человек аккомодируется к самым, казалось бы, ужасным условиям существования и лучшее ему часто не кажется таким только в виду необходимости затраты новых сил для аккомодации. — История отмены телесных наказаний в России лучшее тому доказательство.

«Легко понять, — говорит М. А. Энгельгардт в прекрасной книге «Прогресс как эволюция жестокости», — к каким результатам должно было привести воспитание человечества в духе безчеловечности. Тысячелетиями культивированная, разработанная, взлелеянная жестокость, заразив в большей или меньшей степени всех культурных людей, должна была достигать исключительнаго развития у отдельных лиц. Таким образом создались целые разряды людей, находивших свое удовольствие и отраду, честь и славу, утеху и развлечете в истязании себе подобных.... Хорошо вымуштрованный культурный человек направляет свою жестокость в русло, намеченное законом; если-же дрессировки не хватало, жестокость прокладывала собственный путь. Плац-майор или поручик Жеребятников, истязатели арестантов, изображенные в «Записках из Мертваго дома» Достоевскаго, были почтенными и полезными членами своего общества, так же, как и Шешковские и ген. Измайловы, Аракчеевы и Шварцы, Малюты Скуратовы.... А рядом с ними существовал контингент таких-же мучителей.... но почему-либо проявлявших свое зверство в форме, не допускавшейся обществом. Те и другие — лишь крайнее проявление, наиболее зрелый продукт начал, развившихся веками. Конечно, такой фонд жестокости не может исчезнуть быстро. С прошлого столетия начинаются реформы в разных сферах быта, стремящияся вывести из обихода мучительство и отнять почву у истязателей.... Масса удовольствий.... издавна оцененных и


 

 

6

просмакованных культурным человечеством, — вычеркнута из обихода, изъята из обращения. Нечего делать, надо покориться! Дрессировка, тоже вошедшая в плоть и кровь культурнаго человека, является на помощь: он отказывается от насилия, заменяет его суррогатом, пытками морального свойства... Можно отменить рабство, пытки, порки и проч., но как вы отмените свирепость, развивавшуюся веками под влиянием рабства, пыток, порок»?...

Мы до сих пор сохранили в нашем языке выражения, значение которых точно известно лишь знакомому с историей телесных наказаний; напр., даже в официальном слоге непрестанно употребляются слова «подлинный», «подлинность» («подлинная правда», «подлинный документ»), смысл которых означает ничто добытое под ударами линьков, т. е. канатов с узлами; мы говорим: «узнать всю подноготную», не отдавая себе отчета, что выраженье подноготной правды совсем не означает последнюю грязь, накопившуюся под ногтями, а ведет свое начало от пытки иглами, запускавшимися под ногти рук и ног обвиняемаго и причинявшими такую невыносимую боль, что пытаемый ими выбалтывал самое сокровенное; приглашая сесть кого-нибудь, мы иногда с улыбкой заявляем, что «нет правды в ногах», слабо сознавая или и вовсе не подозревая, что это трагическое замечание обязано своим происхождением веку Бироновщины, когда в силу «Доимочнаго приказа» ставили на правеж тысячи недоимщиков, в числе которых, по свидетельству современников, и «лучших людей», вовсе невиноватых, которых «каждый день, поставляя всех рядом разутыми ногами в снег, били по щиколкам и пятам палками»; мы сохранили, напр., еще такое выражение, как «потянули к Иисусу», забыв уже окончательно глубокую иронию этих загадочных слов, пущенных на самом деле в ход не в библейския времена, а в просвещенный век Екатерины II, когда ея «кнутофильных дел мастер» Шешковский вызывал вольнодумцев в секретную комнату, сплошь увешанную образами, и там, — предав виновнаго в руки служителей, вооруженных розгами, с воодушевлением читал в такт ударам акафист Иисусу Сладчайшему, и т. д. Достаточно сказать, что даже такое ходовое выраженье, как напр, «от него ничего не добьешься» употребляется большей частью безсмысленно, потому что застеночный дериватив этих ужасных слов забыт не менее, чем значение слов «дать встряску», «подтянуть» и вряд-ли у кого при произнесении их рисуется в то-же время дыба, виска, оголенная спина с клочьями мяса, палачи в красных рубахах и душераздирающее крики жертвы, от которой судьи хотят добиться (в буквальном смысле) нужных им признаний.


 

 

7

И если мы до сих пор из нашего обиходнаго лексикона не можем изгнать слова и выраженья, утратившия свой смысл, а фигуральность которых, отзывающаяся насильническими страданиями ближних, не пристала, казалось-бы, языку нации, претендующей на просвещенный либерализм — то сколь труднее ожидать освобождения нашей души от плена тех жизненных чувств, которыя, в продолжение более восьми веков крепли в дни казней, радостно отмечая силу своего были.

Наши предки воспитывались около плах и эшафотов, никогда они не собирались в большем многолюдстве, чем в дни торговых казней или военных экзекуций, их песни, их игры и забавы проникнуты потехой битья, «не бить» значило долгое время «не властвовать», «не учить», т. е. быть не тем, чем похвально быть, «Домострой», основанный на плетях и сокрушении ребер, вошел в их плоть и кровь, — и вот теперь, когда все это предано осужденью и уничтоженью, можно-ли поверить, что восьмивековой обычай, освященный в свое время государством, церковью, лучшими людьми, прошел безследно для впечатлительных душ консервативнаго русскаго человека! — История телесных наказаний последняго времени, т. е. после их принципиальной отмены верховной властью, дает совершенно точный ответ, — ответ, заставляющий с большим прилежанием, чем до сих пор, обратиться к подробной истории наших отечественных кар судебных, административных, военных, тюремных. семейных и школьных. Что если, несмотря ни на что, отмена телесных наказаний, в конечном результате, не порушенный факт, а все еще проблема?...

При этом вопрос уместно здесь-же привести стихотворение некоего Вл. Точечкина, появившееся в Искре 1863 г. № 49, т. е. сейчас-же вслед за отменой телесных наказаний, — стихотворение, не столько блещущее поэзией, сколько правдой. — Называется оно:

Кулак.

От размашистой натуры
Н
е сидится нам:
Есть меж нами самодуры
С
страстью к кулакам.
Все они чинят расправу
Собственным судом.


 

 

8
Кто пришелся не по нраву,

Учат кулаком.

Есть и баре и крестьяне,

Что сложились так,

Что у них на первом плане

Наш родной кулак,

С кулаком нельзя не сжиться

На Руси святой;

В детстве, лишь начнем учиться

Грамоте родной,

Педагог иной сердитый

Нам твердить уча:

«Двух небитых стоит битый»!

Ну и бьет с плеча.

И  в младенчестве с ученьем

Сходимся мы так;

Значит, ладит  с просвещеньем

Наш родной кулак.

Вдруг случится, что крестьяне

Зашумят порой.

Знать дадут об этом в стане.

Едет становой.—

Но ему, приехав, скучно.

Скучно толковать

И пойдет собственноручно

Он их унимать.

С безпорядками, с нахальством

Кончит кое как...

Значит, ладит и с начальством

Наш родной кулак.

Ссора милых только шутка,

Говорят у нас,

Но на эту шутку жутко


 

 

9
И
глядеть подчас.

Поговорку не напрасно

Выдумал народ,

Что кого кто любить страстно,

Тот того и бьет.

И выходит, что, по мненью

Всех вступивших в брак,

Нежной страсти выраженье

Наш родной кулак.

Старичек твердит с досадой,

Что он слаб и хил,

Что детей учить-бы надо,

Да побить нет сил.

И старик, ворча в постели,

Доживает век...

Так до гроба с колыбели

Добрый человек

То других бьет, то дерется,

То его бьют, так,

Что сроднится с ним, сживется

Наш родной кулак.

 

Давно-ли самый вопрос о совершенной отмене телесных наказаний поставлен на очередь пытливыми умами западно-европейских ученых?—Лишь с 1831 г., когда появилась известная статья немецкаго криминалиста Миттермайера, решительно требовавшаго отмены этих наказаний, как безполезных и несоответствующих строю конституционных государств. До этой статьи были, что называется, только «одни разговоры», безплодные и мало убедительные. Да и статья Миттермайера в конце концов не принесла никакого практическаго результата, так как борьба со злом была начата черезчур преждевременно. Но тут важна была «идея», важна была искорка, от которой должно было начаться настоящее ауто-да-фэ орудий позора и боли. И это ауто-да-фэ вскоре и началось, истребив многое, но еще не все....


 

 

10

В 1913 году просвещенная часть русскаго общества отметит следующия знаменательныя в истории нашего законодательства числа: 17 апреля — день пятидесятилетия отмены тягчайших телесных наказаний, 20 марта—день двадцатилетия отмены телесных наказаний для ссыльных женщин и 2 июня — день десятилетия отмены исключительных видов телесных наказаний для ссыльных, ссыльно-поселенцев и ссыльно-каторжных.

И тем не менее мы пишем историю телесных наказаний в России  без последней страницы. Не говоря уже про тот грустный факт, что согласно нашим законам, розги остаются в силе на каторге (Государственная Дума 8-го созыва высказалась лишь за большую осторожность их применения, а не за решительную их отмену), что при малейшем волнении, представляющимся «народным», возможны легальныя экзекуции, свирепость которых может легко превзойти усмирения 1906 года, — существуют (и это ни для кого не тайна) «негласныя внушения», исправления «в обход закона» и просто «истязания в участках», о чем до сих пор оповещают нас газетныя хроники. Правда, многое представляется иногда оппозиционной печатью в несколько преувеличенном виде, многое немедленно-же влечет соответствующее эксцессам власти внушение правящих сфер (предание суду, увольнение от должности и т.д.), но от этого обывателю, рискующему ежедневно столкнуться с «начальством», слишком преданным, заветам старины и часто мнящим, что служебное рвение все оправдывает, а в особенности «строгость» относительно «крамольников», — разумеется не легче.

Продолжается еще «ученье» ремесленников, подстегиванье новобранцев на ученье в кавалерийских полках, линейки в церковно-приходских школах и, наконец, те «строгости» в отношении родных детей, от которых содрогаешься, читая протоколы «О-ва защиты детей от жестокаго обращения».

Вот эти-то все продолжающаяся «наказания—истязания», не дающия возможности дописать последнюю страницу истории телесных наказаний в России, и придают этой истории не только научно-исторический, но и вполне современно-практический интерес.

Считать эти наказания совершенно отвергнутыми теоретически тоже нельзя. — В то время, как большинство ученых сходится в том, что телесныя наказания не соответствуют умственному и нравственному развитию современнаго общества, олицетворяя грубую силу, развращающую и наказующих и наказуемых, нисколько не устрашают преступный элемент общества и неравномерны в действии, влияя на преступников каждый раз различно, соответственно индивидуальным особенностям наказываемых, — знаменитый проф. Лист высказывает


 

 

11
убеждение, что сдва-ли можно обойтись без телеснаго наказания в тех случаях, когда, напр.. приходится наказывать неисправимых преступников или несовершеннолетних, чувствующих боль наказания, но не его позорность; Шопенгауэр-же разсуждает еще прямолинейнее: «Я не могу не порицать — говорит он в «Афоризмах житейской мудрости» — те правительства и законодательныя учреждения, которыя потворствуют стремлению отменить телесныя наказания как для штатских, так и для военных. Они думают при этом, что действуют в интересах гуманности; на самом-же деле как раз наоборот: этим путем лишь утверждается противоестественное и пагубное безумие, поглотившее уже столько жертв. При всех проступках, за исключением тягчайших, прежде всего приходит в голову, а потому и естественнее всего — побить виновного; кто не слушал доводов, тот покорится ударам; умеренно побить того, кого нельзя наказать ни лишением имущества, котораго у него не имеется, ни лишением свободы — ибо нужна его работа — это и справедливо и естественно». Против этого можно возражать лишь пустыми фразами о человеческом достоинстве, опирающимися не на точныя понятия, а опять-же на предразсудок», подобный, — по мнению Шопенгауэра, — напр., дуэли, вывести которую великий философ проектирует в тех же «Афоризмах» таким простым средством «как вызвавшему, так и принявшему вызов капрал отсчитывает a la Chinos (т.е. пониже спины) среди бела дня и на открытом месте 12 палочных ударов, секундантам-же и посредникам — по 6». Такое средство Шопенгауэр, тут-же ручаясь за его успех, признает «очень мягким и гомеопатичным». И «современное состояние вопроса о телесных наказаниях на западе, — говорит А. Г. Тимофеев, автор «Истории телесных наказаний в русском праве» — представляет (накануне ХХ-го века).... кое-какие тревожные симптомы, говорящие о желании некоторых возвратиться на давно пройденную дорогу»; и хотя А.Г. Тимофеев констатирует что «эти желания захватывают лишь небольшое число публицистов определеннаго оттенка», «движение это не глубоко, и все прошлое телесных наказаний громко свидетельствует, что они не могут вернуться, потому что нет более и не будет условий, поддерживавших их существование прежде», однако в ХХ-м веке плети и хлыст начинают снова процветать в таких культурных странах, как Англия, Дания, Америка (не только Южная, где рабовладельческие инстинкты все время дают знать о себе на плантациях, но и Северная, как напр. в штате Делавари). Что касается России, то в административных сферах еще совсем недавно были в самом разгаре дебаты о введении практикуемой в Лондоне девятихвостки для хулиганов — рецедивистов, М. О. Менщиков в одном


 

 

12
из фельетонов нашего полу-официоза разоткровенничался до панегирика розог, формально — правые органы печати.... — о них и говорить не стоит.

Конечно, возможна теория и теория. Характеристику-же наших розголюбов-теоретиков дал еще покойный Щедрин-Салтыков, и от нея поистине не поздоровится! — «Когда я был в школе — пишет Салтыков, — то в нашем уголовном законодательстве еще весьма часто упоминалось слово: «кнут». Профессор уголовнаго права так или иначе должен был встретиться с ним на кафедре. И что-же! Выискался профессор, который не только не проглотил этого слова, не только не подавился им в виду десятков юношей, внимавших ему, не только не выразился хоть так: Как дескать ни печально такое орудие, но при известных формах общежития представляется затруднительным обойти его, а прямо и внятно повествовал, что кнут есть одна из форм, в которых идея правды и справедливости находит себе наиболее приличное осуществление. Мало того, он утверждал, что самая злая воля преступника требует воздаяния именно в виде кнута. Но прошли времена, и кнут был заменен трехвосткою плетью. Нас, школяров, интересовало, прольет-ли слезу буквоед на могиле кнута или воткнет осиновый кол. Оказалось, что он воткнул кол. Целую лекцию он сквернословил пред нами, говоря, как скорбела идея высшей правды, когда она осуществлялась в форме кнута и как она ликует теперь, когда, с изволения вышняго начальства, ей предоставлено осуществляться в форме трехвосткой плети, с соответствующим угобжением. Он говорил и его не тошнило, а мы слушали и нас тоже не тошнило!... Кто-же однако бросит в него камень за выказанную им научную сноровитость? Разве от него требовалось, чтобы он стоял на дороге со светочем в руках? Нет, от него требовалось одно: чтобы он подыскал обстановку для истины, уже утвержденной и официально признанной таковою.

Слова М. Е. Щедрина-Салтыкова очевидно забыты, так как некоторые из «прозорливых» уже бормочут, глядя в даль, о грядущей переоценке ценности телесных наказаний....

Это положение in pendante вопроса о необходимости применения позорящих и унижающих человеческое достоинство телесных наказаний придает особо острый интерес всей истории этих наказаний, якобы исчезающих, по уверению ученых, когда государственный строй становится правовым, истории, которой, по словам того-же А. Тимофеева, так ясно доказывается, «что они, составляя неизбежное явление на известном уровне культуры, осуждены на вымирание в цивилизованных государствах, законы которых равно охраняют лич-


 

 

13
ность гражданина, к какому-бы сословию или классу он ни принадлежал».

Во всякомъ случае, с внешне-официальной точки зрения, Россия, как красиво выразился сенатор Д. А. Ровинский, после перваго-же акта отмены телесных наказаний, «словно в сказке какой.... из битаго царства вдруг небитое стало».... Подумать только, что еще совсем недавно наши городския площади оглашались в утренние часы стонами позорно-обнаженных мужчин и женщин, корчившихся под трехвостною плетью пьянаго палача, в «съезжих» им вторил свист розог полицейских служителей, на военнных плацах шум «зеленой улицы», — и вот всего этого вдруг не стало!.... Мы словно проснулись после страшнаго кошмара, не будучи в состоянии припомнить все ужасныя подробности, как-бы теряющаяся за кровавым туманом, Помним только, что были казни, были пытки, истязали в тюрьме, в участке, на конюшне, в полку, в семье, в школе, — но какова была мера безчеловечности, сколь велик был риск подвергнуться хотя-бы за легкомыслие или даже без всякой вины минувшему ужасу, каковы были шансы на благополучный исход той или другой казни для жизни или здоровья, какою степенью стыда и позора грозил тогда законодатель за малейшее отступление даже от норм, устанавливавшихся подчас неразумным администратором все это лишь слабо сознается нами за отсутствием материала, могущаго осветить всесторонне ту правду, с которой, надеемся, мы уже не познакомимся ныне, как с живой действительностью!.... Но познакомиться с этой правдой, как с историей, вне всякаго сомнения не только полезно для полноты нашего образования (одинаково, составляет-ли нашу специальность история права, история культуры, этнография или история России, в широком значении этого предмета) но, пожалуй, и приятно в той степени, в какой, по аналогии, приятно, например, воспоминание днем об ужасах ночного сновидения, безвозвратно исчезнувших.

Несмотря на такой интерес, вся литература настоящаго вопроса исчерпывалась до сих пор лишь диссертацией М. Ступина («История телесных наказаний в России»), книжками Тимофеева («История телесных наказаний в русском праве»), Д. Н. Жбанова и В. И. Яковенко («Телесныя наказания в настоящее время»), В. Л. Бинштока («Из недавняго прошлаго»), статьями Гр. Джаншиева (в книге «Из эпохи великих реформ»), Д. Ровинскаго («Русския народныя картины») некоторыми сырыми материалами, помещенными в исторических и юридических журналах и скромными по размерам заметками, скупо разбросанными в других повременных изданиях, — трудами, быть может, и с достаточной полнотой трактовавшими о формальной сто-


 

 

14
рон наших отечественных наказаний «на теле», но совершенно не касавшимися или затрагивавшими лишь в незначительной степени интимную, так сказать, анекдотическую сторону этих наказаний, столь различно, как мы знаем, применявшимися на практике, в зависимости от жертвы, палача, обстановки и «историческаго момента». Анекдотическая-же часть истории, как известно, порой не менее важна для конечных выводов, чем даже столь существенный данныя, как например, хронологическия.

«Отмена телесных наказаний, — говорит В. Л. Биншток в названном нами труде — произведенная законом 17 апреля 1863 г. стоит в промежутке между двумя великими реформами 60-х годов: с одной стороны ей предшествует освобождение крестьян 19 февраля 1861 г., а с другой стороны непосредственно после нея следует введение в России гуманнаго, гласнаго, праваго суда по Уставам 20 ноября 1864 г. Это срединное положение реформы между такими двумя Монбанами и объясняет нам то странное, па первый взгляд, обстоятельство, что, между тем, как по истории освобождения крестьян у нас имеются превосходные и обработанные материалы что между тем, как благодаря талантливым работам г. Джаншиева, нам известен, в общих чертах, весь ход судебной реформы, — по вопросу об отмене телесных наказаний мы находимся почти в полной неизвестности, и изследователю, желающему познакомиться с этим вопросом, приходится рыться в пылных архивах различных канцелярий, отделений и министерств».

Совсем иное отношение к настоящему предмету мы видим на Западе. Достаточно сказать, что, напр., в одной Германии было за последнее время издано целых два каталога книг, специально посвященных изследованию телесных наказаний, как в историческом, так и психологическом отношениях: первый — издание H.R. Dorn’а в Дрездене (Catalog interessanter Bucher aus den Gebieten: Rechtspflege des Mittelalters, Inquisition, Hexenprozesse, Flagillantismus, Strafen), второй — Leipziger Verlag G. m. b. H. in Leipzig (Catalog interessanter aus den Gebieten: Rechtspflege des Mittelalters, Inquisition, Monchs — Nonnenwesen, Strafen, Flagillantismus usw.). Кроме того имеется еще Дрезденское издание каталога исключительно иконографическаго материала по телесным наказаниям недавняго прошлаго, собраннаго Гуго Лахманом. Во Франции распространен идентичный книжный каталог Carrington’овских изданий, в Англии и Италии подобные-жс mixt- каталоги. Просматривая и изучая такие настоящие «увражи», как «Die Tortur» Heibing’а, грандиозные по размерам труды Villiot («Etude sur la fkagellation», «La Flagellation en Allemagne», «La Flagellation en Amerique» и др.) «Die Leibes-und Lebensstrafen» Roudolf’а Ouanter’а,


 

 

15
богатейше иллюстрированное изследование F. Heinemanna «Richter und Rechtspflege in der deutschen Vergangenheit», — особо ярко чувствуешь пробел в данном направлении наших отечественных книжных сокровищниц. В той-же Германии (см. напр. такия солидныя изследования, как двухтомный труд Bernard’а Stern’а «Geschichte der offenlichen Sitteliehkeit in Russland» или такия, политико-пикантныя, как «Prugelande Russland» М. Sadow’а) издано больше книг, посвященных телесным наказаниям в России, чем в самой России.

Этот, ничем более неоправдываемый, пробел должен быть заполнен хотя-бы в ознаменование пятидесятилетняго юбилея отмены телесных наказаний в России. Указание В. Л. Бинштока, что «по вопросу об отмене телесных наказаний мы находимся почти в полной неизвестности» должно отойти, с выходом из печати настоящаго, многолетняго, труда, в область преданий. Предлагаемый вниманию читателя труд не только разсеет окончательно пессимизм В. Л. Бинштока, но в полноте своей представит еще такия страницы, о которых почтенный В.Л. Биншток и не заикается; — я говорю о таких специальных отделах настоящей «Истории телесных наказаний в России», как «Т'елесныя наказания крепостных», «Административныя телесныя наказания», «Т'елесныя наказания в духовном сословии», «Телесныя накозания в армии и флоте», «Телесныя наказания в тюрьмах и на каторге», «История палачей», «Т'елесныя наказания в произведениях народнаго  творчества», «Телесныя наказания в семье», «Телесныя наказания в школе», «Телесныя наказания ремесленников», «Т'елесныя наказания в нашей художественной литературе» и наконец «Телесныя наказания на почве садизма». Предпослав этим статьям основную статью исчерпывающаго характера «Телесныя наказания в русском праве» вплоть до настоящаго времени, — можно стать уверенным, что, с выходом настоящаго издания. в свет, должны прекратиться сетования на действительно зиявший пробел в нашей отечественной истории. Но мы идем, в интересах ценности настоящей истории, еще дальше, а именно, включаем в этот труд, исключительно ради безупречной полноты истории телесных наказания в России, — вернее телесных истязаний в России — еще и истюрию пытки на Руси, так как пытка в свое время если и не составляла наказания в юридическом значении этого слова, то долгое время была связана с ним, как непременное зло, порой превышавшее для тела и души осужденнаго степень зла самаго наказания. Кстати сказать, такой подробной истории пытки, за исключением небольших изследований Н. Бартенева и Вл. Короленко, у нас до сих пор не имелось. Что может и должен сказать еще автор читателю, прежде, чем последний обратится  к первой странице настоящей истории?—


 

 

16
Э
то длинная история, почти сплошь кошмарно-мрачная, история, полная безконечных повторений, одно ужаснее другого, история, требующая большого терпиния и нервной выдержки, история глубоко-поучительная в области человеческих заблуждений, история, угнетающая наш дух, но и радующая его в конечном результате победой Белбога над Чернобогом.

Про себя-же составитель этой истории, принося глубочайшую благодарность огромному количеству лиц, споспешествовавших окончанию и появлению в свет настоящего труда, может заметить только то, что не раз говорилось людьми, бравшими на себя поистине нелегкую, а часто и неблагодарную задачу: — «feci guod putui, feciant potemtes».

 

Н Евреинов.