Эйлер А.А. Записки А.А. Эйлера / Сообщ. А.А. Эйлер [младший] // Русский архив, 1880. - Кн. 2. - Вып. 4. - С. 333-399. - Сетевая версия - М. Борисов 2006. С. 333-378.

Эйлер А.А. Записки А.А. Эйлера / Сообщ. А.А. Эйлер [младший] // Русский архив, 1880. – Кн. 2. – Вып. 4. – С. 333-399. – Сетевая версия – М. Борисов 2006.

 

 

С. 333-378.

 

 

Записки А. А. Эйлера.

Отец мой Христофор Леонтьевич Эйлер, младший сын  знаменитаго математика Леонарда Эйлера, родился в Берлине 1743 г. 20 го Апреля. Он служил в Семилетнюю войну офицером Прусской артиллерии, и по переезде деда моего, согласно приглашению Екатерины Великой, испросил  увольнения от службы, на что король Фридрих  не только не согласился, но за повторенную просьбу, как уроженца Пруссии, приказал арестовать и посадить в крепость Кистрин, о чем  дед  мой, имея всегда свободный вход  к  Екатерине Великой, доложил ей. Она вступилась за невиннаго и писала королю, который 17 Генваря 1767 года приказал отца моего освободить и немедленно отправил его с письмом  к императрице в Россию. Здесь он был обласкан князем Орловым, принят в артиллерию с повышением  чина, служил до 1-го Генваря 1799 г. и уволен в чине генерал-лейтенанта с пансионом, после чего жил в деревне своей, в Минской губернии. В последствии он продал это имение и переехал  в  Финляндию, где в  Выборге купил  дом и в  десяти верстах  от  онаго мызу Ракалааоки, на которой 1808 года 20-го Февраля, в 6 часов  вечера, перешел  в  вечность, имея» от роду 64 года и ровно 10 месяцев. Он был добрейший человек и отличных  правил, лучший из отцов , усердный слуга государям  и отечеству, совершенно безкорыстен и ученейший из сыновей великаго Леонарда; но страдал много от  несправедливости, всегда нуждался и не оставил  никакого состояния. Мать моя, Анна Сергеевна, урожденная фон Краббе, дочь Эстляндскаго дворянина, родная племянница начальника всей Российской артиллерии Ивана Ивановича Меллер-Закомельскаго и вторая супруга отца моего, родилась в  деревне Ханау, в 12-ти милях  от Дерпта 1755 года 14 Октября, вышла замуж  в  С.-Петербурге 1778 года 3-го Мая, а скончалась в  Выборге 1813 года 21-го Июни, 57-ми лет. Она была во всех отношениях лучшая мать, добрейшая, умная женщина  и красавица  собою, сохранив это даже под старость.

Родители мои всегда  жили скромно и честно,   были   в   нужде и. много терпели, при большом  семействе, от  недостатка.

 

 

 

334

Императрица Екатерина Великая, по собственному избранию, назначила отца моего, в чине артиллерии майора, командиром Сестрорецкаго оружейнаго завода, куда он вскоре после свадьбы своей переехал и где я, первый сын  этого брака, родился 1779 года 17-го Февраля, в  Воскресенье, во время обедни.

До десятилетняго возраста я прожил в Сестрорецке, был любимец  родителя и тетки и матери моей, много резвился и де-лал  ребяческая шалости. Отец  никогда меня не наказывал , но я боялся только его и, примечая по глазам  желания, всегда старался ему угождать. По седьмому году начали меня учить, и батюшка преподавал  мне сам : арифметику, начала геометрии и алгебру, и столь успешно, что по 10-му году я свободно разрешал  почти все уравнения второй степени.

В  половине 1789 года батюшка произведен  в  генерал-майоры, а как построение всех фабрик из кирпича было окончено, и Императрица лично оныя осмотрела и изъявив благоволение, наградила отца орденом, а матушку бриллиантовыми фермуаром, серьгами и перстнем: то он, согласно просьбе своей, назначен начальником apтиллepии в армии, действующую против шведов, а семейство наше переехало в С.-Петербург, где меня отдали в лучший тогда пансион  г. Вейдемейера, а математике обучался я у профессора Николая Ивановича Фуса. В конце 1790 от шалости навлек  я на себя жесточайшее воспаление в печени и в легких, но, по милости Всевышняго, искусством  доктора Галеди, спасен, а выздоровел  совершенно только чрез  9-ть месяцев.

1790 года 5-го Июля определен я в бомбардирской полк сержантом. 1-го Ноября, на 12-м году от  роду, по ходатайству генерала, барона Меллер-Закомельскаго, произведен в подпоручики армии и определен адъютантом к отцу. По заключении мира со шведами, батюшка остался начальником  артиллерии, в  Финляндии расположенной, и всех  пограничных  крепостей. В Октябри 1791 года семейство наше переехало в Выборг , где я учился в гимназии, а математике у профессора Тидебеля, усердно, легко и без  всякаго напряжения. В свободное время я любил  танцовать, часто влюблялся и провел  свою молодость в Выборге очень npиятно. В  1793 году на Страстную неделю, пастор  Валль конфирмовал  меня, а 20-го Апреля к день рождения батюшки, удостоился я в первый раз принять Святое Причастие. В  этот  день и следующее, как  теперь помню, я чувствовал себя истинно счастливым и даже блаженным . 1794 года 1-го Ноября произведен  я артиллерии подпоручиком  и поступил  в  2-й канонерский полк  в  1-ю  роту   капитана  барона   Левенштерна,   с    чем    вместе   и

 

 

 

335

дальнейшее мое образование в науках кончилось. Батюшка с семейством  переехал  на жительство в  Петербург , а я 15-ти лет  от  роду остался предоставленным  себе и Провидению, но добрые примеры родителей и строго внушенная нравственность спасли меня от  соблазна и пороков , которым  никогда не был  предан . 1795 год занимался я строевою службою, а по вечерам  повторял  то чему учился. Еженедельно в  среду обедал  у барона Левенштерна, изредка поддерживал  и старое знакомство, хотя очень небольшое.

В начале 1796 года переведен я в гребную артиллерию и, переехав  в С.-Петербург , поступил  в  4-ю роту капитана Пухинскаго. Жил я тогда у родителей, стаивал  в  галерном  порте в  карауле, по тогдашним  правилам  по целой неделе, бывал  у родных  и довольно часто посещал  Италиянский театр, стоивший мне каждый раз  50 копеек  ассигнациями.

В  это лето сгорел  галерный порт , как  говорили, от  мол-нии. Огонь с  такою силою обхватил  сараи с  галерами, канатами, пенькою, парусами, смолою и маслом , что вода в  бассейне даже вскипала. Люди, спасаясь от  огня, погибали в  бассейне, при чем  один  Кексгольмский полк  потерял  более 20-ти человек  Уцелели только две императорские яхты, выведенныя в  море при начале пожара, прочее же все погибло; убыток  казны был  очень велик ; производили следствие, но ничего не открыли.

Подобный величайший пожар  случался при мне в  1793 году в  Выборге. Кучер  командира Выборгскаго полка г-на Адлерберга *) заснул  на сеновале с трубкою во рту, что произвело пожар  в самый полдень. Предшествовавшая засуха, большие жары и сильный ветер были причиною, что пламя с  неимоверною быстротою обхватило строения каменныя и деревянныя во всей обширной крепости, а в  4 часа по полудни уже весь город  превратился в развалины. Полковник  Адлерберг , человек  чувствительный, от  скорби умер , а богатое тогда купечество и все жители лишились почти всего своего достояния. При этом  общем  несчастии замечательны два случая: 1-ое) что три церкви: Русская, Лютеранская и Чухонская, стоявшия между обгорелыми строениями, остались невредимы, и 2-ое) что отцу моему посчастливилось спасти пороховые погреба, в  бастионах  расположенные, в  которых  после войны хранилось 11,000 пуд  пороха. Он  при себе приказал  замазать все двери и окна погребов  толстым  слоем  глины и безпрерывно поливать оныя водою,   что   предупредило   совершен-

*) Это отец графа Владимира Федоровича. П. Б.

 

 

 

336

ное истребление крепости и всех людей бывших тогда во множестве в городе, потому, что взрыв 11,000 пуд пороха без сомнения уничтожил бы не только людей, лошадей, обгорелыя стены, но и самую крепость и форштаты, уцелевшие от пожара. Самоотвержение в подобных случаях батюшка почитал своею обязанностью, и тем спас жизнь до 8,000 человек и самую крепость, стоющую миллионы рублей.

1796 года 6-го Ноября скончалась  императрица  Екатерина Великая и на престол взошел император Павел 1-й. Приказом его величества переведен   я в формируемый   тогда   лейб-гвардии артиллерийский   баталион,   поступив   во   2-ую   роту   капитана Бреверна и переехал на Литейную улицу,   в отведенную от города квартиру. С этим вместе   я   уже   навсегда  отделился   от   дома родителей, живших тогда на Петербургской стороне и,   быв безпрестанно занят фронтовою службою   и   поручениями   баталионнаго командира Канабиха по устройству   вводимой тогда   в артиллерии шорной упряжи, не мог часто бывать в своем семействе. Император   Павел   намеревался    совсем   уничтожить    национальную упряжь, по его приказание все экипажи   в Петербурге   и все казенные обозы запрягались в шоры, для придворной конюшни были заготовлены новыя, а употребляемыя   при императрице Екатерине, даже самыя парадныя с серебром  и золотом,   отданы   в   гвардейскую артиллерию, но которыя естественно не годились на наших лошадей ростом в аршин   14   или 15   вершков ,   почему   их и променяли на новыя гладкия шоры. Странна была тогда, форма времен Семилетней войны:   чрезвычайно   широкия платья,   штиблеты, вонючия свечным   салом  букли  и длинныя   до   пояса   косы.   Мы сначала сами себя не узнавали;   но любезная   молодость   и  добрая воля   чего   не   превозмогут!   Я   во   все   царствование   императора Павла почти никогда не надевал шинели  и  до   того   привык   к холоду, что не тяготился быть   в   одном мундире   и   при морозе в 20 градусов.   Пред Рождеством хоронили   императрицу   Екатерину Великую и Петра  III-го; великолепие   церемониала   происходило обыкновенно-принятое   при   погребении коронованных  особ, а войска стояли шпалерою от Зимняго дворца чрез Васильевский остров до крепости, и отдавали последнюю честь. Уныние и скорбь видны были на всех   лицах,   а  многие   плакали   и   даже  рыдали, провожая матушку-царицу.

1797 года 7-го Генваря выступил баталион на коронацию в Москву. От Любани следовала наша рота при Измайловском полку. В Москве нас расквартировали под Девичьим монастырем, а потом переместили в Немецкую Слободу. Лейб-баталион   Преображенскаго   полка   был   размещен   на   станциях,

 

 

 

337

где Император имел ночлеги и привезен на почтовых лошадях к Петровскому дворцу, где Государь встретил оный в штиблетах и с эспантоном в руках, провел церемониальным маршем мимо Императрицы и вступил с баталионом пешком в заставу древней столицы, оттуда поехал в Кремль и отслужил молебен в соборе. Коронация была в Светлый Праздник 5-го Апреля, при которой вся гвардия стояла в параде в Кремле, а мы производили салютационную пальбу. После коронации, Государь вскоре переехал в Лефортовский дворец, где были ежедневно разводы и ученья, а чрез месяц гвардия выступила обратно в Петербургу но все лейб-баталионы и нашу роту остановили в Павловске для содержания караулов в загородном пребывании Императора. Я знал, что матушка еще в Петербурге, и очень грустил, боясь, чтобы она не уехала, не дождавшись меня, а просить отпуска не смел.

Во время коронации, Государь пожаловал служившим в Гатчинских войсках генералам по 1000 и более душ крестьян, полковникам от 200 до 500, капитанам по 150 и субалтерным офицерам по 100, с правом всем выбирать где пожелают. Поход в Москву мне чрезвычайно памятен тем, что, имея деныцика и лошадь, прожил почти три месяца 35-ю рублями ассигнациями. Я с человеком ел одни щи и из одного горшка: скудость научила умеренности и заставила узнать цену деньгам. Родители мои всегда сами нуждались и не могли давать мне более 50 рублей ассигнациями в треть; а я, зная это, никогда ничего не просил и обходился жалованьем, но всегда содержал лошадь, дрожки и сани. Замечательно в моей жизни, что, не имея состояния, никогда не брал денег под жалованье, никогда и никому не был должен, никогда не играл в азартные игры, но всегда, единственно от разсчетливости, имел деньги. В Павловске все офицеры по очереди имели счастие обедать у Государя и за одним столом. Ученья, маневры и тревоги бывали весьма часто, из коих замечательна последняя тревога, происшедшая от сигнала почталиона, ехавшаго с почтою из Петербурга: трубач лейб-гусарскаго полка принял это за тревогу и начал оную трубить, барабанщики последовали ему, а все войска опрометью бросились на сборное место, оканчивая одеваться на пути. Государь, в башмаках, как тогда обыкновенно бывало по вечерам, прогнал прибывших за знаменами подпрапорщиков, вышел из дворца и попал в бегущую толпу солдат; а конная артиллерия, проехавшая по тесноте чрез сад, загородила ему совершенно дорогу. Император чрезвычайно разгневался, прогнал войска в казармы, поехал  туда не  переодеваясь  и  сам   произвел   след-

 

 

 

338

ствиe. Виновным выдали преображенскаго барабанщика; его наказали, а дежурные по войскам и баталиону, л. гв. Преображенскаго полка капитан Тутолмин и поручик Болотников, тут же были разжалованы в рядовые; но чрез три дня, по просьбе Наследника, прощены.

13-го Августа сего года произведен я за отличие по службе в поручики, при чем обошед шесть человек старше себя, а 18 го выступили мы в С.-Петербург; на другой день поехал я к матушке, которая жила у старшей сестры своей Елисаветы Сергеевны Гебенер, на Охтенском пороховом заводе, и почти ежедневно после того там бывал, познакомился хорошо с семейством тетки и был принят искренно, как ближний родственник. В Сентябре месяце матушка отправилась с сестрами и братьями моими к отцу нашему в Несвиж.

1798 года 28-го  Января  родился   великий  князь   Михаил  Павлович и в тот же день наименован генерал-фельдцейхмейстером и шефом л. гв. артиллерийскаго батальона и 1-й роты,  в которой я состоял старшим поручиком.   Страсть к службе и привычка к тихой жизни отвлекали меня от развлечений; я уже тогда твердо постигал все правила фронта,   и это  сделало  меня любимцем всех баталионных командиров, Канабиха, Вазена, Амбразанцова, Корсакова,—и самого  графа Аракчеева.   Каждое  лето 1798, Г799 и 1800 годов посылали меня почти   чрез неделю с двумя орудями при гвардейском батальоне, отправляемом   по   очереди   в  места загороднаго пребывания Государя,   для   содержания   караула;   когда же предвиделись маневры,   то нередко оставляли меня там по месяцу и по два; потому что надеялись, что я во фрунте не   наделаю ошибок, за каковыя  в  те времена   часто   отставляли   начальников, и я, робкий в обществах,   бывал  во  фронте   пред   строгим императором как дома, никогда   не был штрафован и получил   от Государя   в   1798   году   хорошие   английские   золотые часы, в 1799 году бриллиантовый перстень и в 1800 году из собственных   рук  Императора   орден   Св.   Иоанна   Иерусалимскаго; после посвящения, Его Величество   обнял меня,   поцеловался   три раза и сказал: «поздравляю   тебя,   любезный   мне брат»,   в каких выражениях  был   написан   и   рескрипт;   но   оный отбит Французами после Аустерлицкаго сражения. В том же году, 8 го Октября, произведен я, без ваканции, на 21-м году от роду  в гвардии штабс-капитаны   и  назначен   командиром   генеральской роты, что ныне легкая № 1-й, хотя в то время было в баталионе два капитана  и  два  штабс-капитана   без рот.   Ежедневно,   от 6-ти часов до обеда, а нередко и по   вечерам, занимался я службою и обучением солдат, которые в моей роте всегда были лучше

 

 

 

339

других. Обедал я редко дома, более у родных, а по Воскресеньям всегда у Анны Карповны баронессы Меллер-Закомельской, и непременно раз в неделю у командира Охтенскаго пороховаго завода дяди моего Гебенера, куда влекла меня страсть ко второй его дочери Елисавете, истинно прекрасной собою. Я жил тогда на одной квартире с ея братьями, от которых всегда знал, когда и у кого семейство их будет в городе, и сам туда же отправлялся. 1800 года, в начале 1юля, отправлен я с четырьмя opyдиями в Петергоф; после 22-го, двор переехал в первый раз в Царское Село, куда и я перешел с артиллерией. Здесь Император нередко приходил к моему разводу, состоящему из фейерверкера и 7-ми рядовых, которые содержали пост под колонадою, подле лестницы кабинета Его Величества; всегда оставался доволен и хвалил знание людей своего дела, а великие князья называли меня счастливцем. Их высочества знали мое усердие к службе, часто становились сами к орудию, заставляли собою командовать и были хорошо ко мне расположены, особенно великий князь Константин Павлович. В конце 1799 года приезжали в Петербург и останавливались у дяди моего Николая Андреевича Гебенера, батюшка с тетушкою Авдотьей Ивановной Меллер. Намерение отца моего было определиться вновь в службу, но ему (едва ли добросовестно) это отсоветывали, и он чрез месяц уехал, даже не представившись Государю, который прежде его очень любил, а бывши великим князем был и в переписке с ним. Тогда семейство наше жило в Минской губернии, в деревне Козлов-Берег, купленной у генерала Бенигсена за 18000 рубл. ассигн. и в 1802 году проданной за 35,000 рубл. ассигнациями.

Я почти ежедневно бывал у дяди Гебенера и ближе познакомился с его второю дочерью, ей было 14 лет, она цвела как лучшая сентифолия, была истинно прекрасна и неравнодушна ко мне, а в день отъезда отца моего первый поцелуй запечатлел нашу вечную любовь. К Маслянице 1799 года приехали в Петербург их высочества женихи: великой княжны Александры Павловны палатин Венгерский и великой княжны Елены Павловны принц Мекленбургский. Горы стояли при деревне Охте, и катанья были ежедневныя. В последний день Масляницы я был в карауле на арсенальной гауптвахте и, в течении короткаго тогда дня, выходил и отдавал честь проезжающим 108 раз, в том числе 13 императорской фамилии и 4 раза самому Государю. Того же года, с 4 на 5 Марта, я также был в карауле ночью; мороз превзошел 33 градуса, потому что во всех термометрах в городе ртуть ушла в шарики  и сделалась ковкою;   часовых   надо   было

 

 

 

340

безпрерывно сменять; у меня в карауле только 4 человека ознобили уши, а у других было гораздо более, и даже лишившихся ног. После сего вышел приказ Императора, чтобы при морозе более 10-ти градусов разводы были без церемонии, а более 15-ти градусов в шинелях сверх мундиров, в фуражках и наушниках. Это благодетельное распоряжение приписывали тогда ходатайству лейб медика Велие. В начале Мая месяца я вступил с очередным баталионом в Павловск, где в половине лета были свадьбы великих княжен: Елену Павловну венчали первую в Воскресенье, а в следующее чрез неделю Александру Павловну. Две недели продолжались праздники, балы сменялись театрами и гуляньями в разныя места и по воде. Все офицеры гвардии, в Павловске стоящие, всегда приглашались в театры и на балы, на которых по большому числу придворных чинов могли не танцовать, но на внезапно назначаемых балах в загородных пребываниях должны были непременно участвовать в танцах. Из отличной тогда Французской труппы первыми актрисами были г-жа Шевалье и г- жа Вальвиль, большая любимица военных. Стоянка в Гатчине всегда была самая трудная, как по отдаленности казарм от дворца и учебнаго поля, так и по большой грязи на улицах, бывавшей там в дождливое время, а между тем обязаны были по службе, собственной надобности и даже для удовольствия все пешиe офицеры ходить пешком, а конные ездить верхом.

Закладка Михайловскаго замка (что ныне Инженерный) примечательна тем, как говорили тогда, что чрез три дня по восшествии на престол императора Павла, часовому, на месте этом стоявшему, якобы ночью явился Архангел Михаил и приказал ему известить Государя, чтобы Его Величество тут же построил себе дворец. В конце 1799 года замок этот еще не был отстроен, и Император предполагал всю зиму провести в Гатчине, где дворец построен из ноздреватаго камня, как и казармы для войск. В Ноябре начались очень сильные морозы, и не только солдаты, но и императорская фамилия заболела грипом; с перемещением   же   всех  в   Петербург болезнь   распространилась и в столице. От эпидемии  этой  умерло   множество людей,   а Семеновскаго полка в одной роте Наследника скончалось 17 головных людей. Генерал Корсаков, видя горесть по сему случаю его высочества, приказал мне выбрать из всего гвардейскаго артиллеpийcкaгo баталиона 16 самых рослых и лучших солдат и отвести оных к Наследнику для перевода в Семеновский полк, чем великий князь был очень доволен, принял генерала Корсакова, и даже меня, очень милостиво и много нас благодарил.  За-

 

 

 

341

ключу это прошедшее описанное время виденным смешным происшествием. Служащий в Павловске из Гатчинских войск г-н Х. женился в Москве во время коронации императора Павла, а в Павловске родился у него сын, котораго вздумал окрестить со всем великолепием. Мудрец своего рода г. X., зная, что пред каждым парадом делается репетиция, распорядился таковою же и для параднаго ужина. Для сего, накануне крестин, осветил он свою низколежащую квартиру, приказал накрыть стол на 24 человека и посадил за оный всю свою дворню и других разночинцев, занял сам хозяйское место, а лакеям дал наставление прислуживать, подавать пустыя блюда и менять тарелки, но к несчастью они не умели сыграть эту комедию; хозяин сердился, кричал и, наконец, вскочил, лакеи же, охраняя свои лица, пороняли блюда и тарелки. Г. X. их переколотил, а представителей гостей разогнал на конюшню и в прачешную. Тем и кончилась знаменитая репетиция, о которой мы зная, смотрели в окошки и после передали великим князьям чрез их адъютантов, чему их высочества много смеялись.

1801-го года 11 Марта скончался император Павел 1-й и 23-го того месяца происходило погребение. На престол взошел император Александр 1-й. На святой неделе того же года, во всех войсках отрезали косы и букли, а я получил приказание обмундировать себя и одного рядоваго во вновь предполагаемую форму, в которой с бомбардиром Коробейниковым представлялся Государю в кабинете, только при князе Волконском.

Его Величество внимательно осматривал все части одежды и изволил утвердить оную без всякой перемены для всей артиллерии, только с тою разницею, что гвардейская артиллерия должна иметь бархатные воротники и обшлага, а полевая суконные того же цвета. В Maе месяце начались ученья на Царицыном лугу. Император изо всей артиллерии смотрел только мою роту, был доволен и объявил благодарность. В конце Июня я простился весьма неравнодушно с будущею женою и выступил в Москву для коронации. Баталион следовал отдельно в полном своем составе и расположился в Москве в Немецкой Слободе, куда приходило столько свах, что я, наконец, приказал вестовому их выгонять. В древней нашей столице было странное обыкновение: старухи ходят со списком невест, с прописанием лет от роду и приданнаго, обыкновенно не менее как в двое увеличеннаго на бумаге, предлагают выбрать любую по мысли и назначают свидание в какой нибудь церкви, но большею частью у Никиты Мученика. Коронация императора Александра происходила при обыкновенном  церемониале 15 Сентября, а в   Октябре мы возвратились

 

 

 

342

в Петербург. По приходу баталиона в Петербург, командиром онаго назначен ген.-майор Вильгельм Берг, у котораго в доме я остался жить и где поместился полковник князь Лев Яшвиль, отличный служивый. Между нами родилось соревнование, а от того вверенная мне рота, без хвастовства лучшая из пеших, еще усовершенствовалась.—1802 года в начале лета взорвало на Охтенском пороховом заводе сушильню и крутильню, при чем 19 человек растерзано на части. Генерал  Корсаков брал  меня с собой на следствие; виновнаго предали суду, но и командир чрез год получил увольнение от  службы с полным пенсионом. Летом того же года приехал батюшка со всем семейством  в Петербург, а осенью сестра Блондина Бекман с мужем и брат Федор; они поместились у батюшки, а я оставался на своей квартире; утро занимался службой и одиночным ученьем , а остальное время проводил у родителей. 1803 года в Феврале уехали: сестра с мужем и брат Федор в Волынскую губернию; вскоре за тем и батюшка со всем семейством  в Выборг, где он  купил  дом, а в 10 верстах от города мызу Ракалаиоки. В  начале весны переместилось семейство дяди Ник. Андр. Гебенера с  Охтенскаго завода на Выборскую сторону в дом  Пастухова, а потом на Пески в  купленный им домик , по влечению сердца я почти всякий вечер проводил у них и до того влюбился, что часто, возвращаясь на квартиру, у меня кружилась голова и делалось дурно.

Мая 3 праздновали столетие С.-Петербурга: город , Летний сад и большое число судов на Неве были иллюминованы отлично , погода теплая и ясная соответствовала торжеству, а гуляющих  везде и особенно в Летнем саду из лучшей публики было множество. Экипажей было столь много, что они едва помещались на пространстве от Гагаринской пристани до Мраморнаго дворца, и при этой тесноте в 11 часов вечера внезапно разразившийся дождь наделал чрезвычайную суматоху, особенно при тогдашних дамских костюмах. В это время артиллеристы интриговали, чтоб удержать от  принятия в службу графа Аракчеева , но все хлопоты и усилия оказались тщетными: в конце Мая 1803 года граф Аракчеев назначен  инспектором всей артиллерии и командиром гвардейскаго артиллерийскаго батальона. Он осмотрел роты, нашел  мою лучшею и исправною, и с  того времени всегда особенно ко мне благоволил и отличал от прочих. В Июле приступили мы к реформированию баталиона из трех-ротнаго в четырех-ротный состав, но роты оставлены были по прежнему, каждая в 10 орудий. Служба при графе Аракчееве сделалась во всех  отношениях строгая, но требовалось должнаго и возможнаго: надо

 

 

 

343

было фурлейтов , обращенных в  младшие канонеры, обучать маршировке и всем движениям  фронта, а лошадей артиллерийских, названных  строевыми, убирать на правилах  всей кавалерии, чем  я не только не тяготился, но утешался, потому что видел , что усердие мое замечается. В  1803 году приезжало в  Петербург  много иностранных  принцев  и вельмож . Всем  им показывали артиллерию , но только одну мою роту; следовательно у меня было много занятий, которыя обыкновенно продолжались от  6 часов  утра и до 2 часов  пополудни.

В  Киеве, Ноября 8 я женился. Жена моя, как  и я, родилась в  Сестрорецке 1785 г. 20 Июня. В это время получил  я из Петербурга известие, что граф Аракчеев приказал  очистить для меня полковничью квартиру в  доме г-на Самбурскаго, на Неве, в  бельэтаже и с балконом, вообще столь хорошую и удобную, что и в последствии, командуя сам баталионом, я не переменял оной. 1 Июня выступил я с ротою в первый раз в лагерь, а 6 Августа Государь на Преображенском празднике лично объявил всей гвардии поход в Австрию против Наполеона. Мы приступили к покупке лошадей по военному времени; 16 были готовы, а 19 выступили.

Мне, как командиру роты, позволено было иметь повозку в две лошади, а офицеры должны были довольствоваться вьюками. Поход до Порхова был обыкновенной скорости, а потом до Орши дневали только чрез три и четыре перехода, откуда я с ротою для присоединения к колонне великаго князя Константина Павловича должен был пройти до Брест-Литовска 600 верст в 16 дней, которые все провел на бивуаках, но исполнил приказание и прибыл в срок. Великий князь и граф Аракчеев благодарили меня за скорость марша и сбережение людей и лошадей; ибо у меня не было оставленных в госпиталях и слабых, а все то, что выступило  из Петербурга, прошло чрезвычайно форсированно 1300 верст и было на смотру во фронте. В трех переходах от Порхова в селе Ашеве, получен приказ от 1 Сентября, которым я произведен в капитаны. Село это достопамятно было тем, что, по словам старожилов, все тамошние священники умирали не иначе как от пьянства, и что хозяин мой, один из них же, в таком виде надел на себя запасные святые дары и вздумал выгонять меня с квартиры, но я спровадил его в другую избу, приставил  к двери часоваго и продержал  под арестом  до нашего выхода. Слава Богу, в  нынешнее время, кажется, нет  таких  священников.

От  Брест -Литовска, где весь день провел  у графа Аракчеева, я следовал  в  колонне Его Высочества; на всех  переходах бы-

 

 

 

344

ли от австрийскаго императора завтраки офицерам, дневки делали чрез три дня, а переходы были обыкновенные; но от Фридека к Лейпник 70 верст, чрез всю Моравию, прошли в сомкнутой колонне в один день, и у меня одного из всех войск не было отсталых; всю ночь солдаты чистились, а в следующий день, сделав 35 верст, вступили парадом в Ольмюц и прошли церемониально мимо императоров российскаго и австрийскаго; оттуда уже следовали мы в общем составе армии до Бужервиц. 19 Ноября оставили в Вужервицах  все обозы и даже императорский, а на переходе до Аустерлица, всего 10 верст, употребили целый день; потому что нашли за нужное пред сражением переводить полки из одной колонны в другую, а дороги были до того дурно разсчитаны, что войска на перекрестках безпрерывно друг другу мешали и должны были выжидать, покуда занявшие дорогу пройдут; а пройдя версту или две, встречалось опять тоже. 20 Ноября было Аустерлицкое сражение, первое для всей гвардии. У нас  только и думали, чтоб  не упустить Наполеона. Гвардия тогда, всего 6 баталионов, 2 кирасирские полка и 2 роты артиллерии, назначалась в резерв корпусу князя Багратиона, а попала в первую линию и первая открыла огонь по французам, которых издали считали своими; но ядро, вырвавшее ряды, вывело нас из очарования, и сражение началось. Колонна Милорадовича, бывшая на левом фланге гвардии, не сделав выстрела, убежала, и мы, едва в 5000 человек, должны были держаться против 30.000 французов под предводительством самого Наполеона. Разумеется, нас разбили, перегнали чрез ручей и даже разсеяли; но гвардия не убежала, а пристроилась к лейб-гренадерскому полку, только что пришедшему на поле брани. Наступили сумерки, и общее счастье, что Наполеон  нас не преследовал. Гвардия вообще дралась истинно с большим духом, пехота три раза ходила на штыки, а кирасиры сделали две атаки, но сила превозмогла; из гвардии потеряно много людей, и одно орудие с подпоручиком Демидовым. Общая же утрата артиллерии из всей армии была значительна. Наступившая ночь дала нам возможность ретироваться без потери; мы пошли на Галич, что на границе Венгрии; на привале я заснул на куче камней, и у меня украли лошадь, оставя в руке концы поводьев, которые мошенник перерезал. Не было ни хлеба, ни фуража; солдаты платили по червонцу за два фунта хлеба; обозы были отбиты Французами, а моя повозка со всеми вещами брошена, потому что лошадей взяли под коляску Государя, чтобы ее спасти от неприятеля. Я остался только в томъ, что на мне было, и даже не имел белья для перемены. В Галиче простояли мы 6 дней почти без хлеба, пищи и фуража; люди кормились находи-

 

 

 

345

мым иногда в ямах картофелем, а чаще голодали; лошадей же кормили одною гнилою соломою с крыш. В это время Австрия заключила с Наполеоном унизительный мир, и мы пошли обратно в самом несчастном положении. В Венгрии принимали нас очень хорошо, лелеяли и кормили до сыта; но переходы по горам и чрез реки и ручьи без мостов в Декабри месяце были трудны. Маршрут был чрез Краков и Брест-Литовск, а оттуда по прежней дороги в Петербург, но форсированный, от чего, также и от совершеннаго голода в Галиче, гвардия потеряла много отличных людей и лошадей. В Опатове простояли мы 5 дней за льдом шедшим по Висли, но время это должны были вознаградить усиленными маршами. В Несвиже видели мы графа Толстаго, брошеннаго Крузенштерном на Курильских островах. В начале Апреля пришли мы к Петербургу, простояли две недели около Софии, а на Фоминой  неделе   вступили  в столицу.

Поход этот замечателен тем, что в 7 месяцев мы прошли форсированно более 4500 верст, выдержали, так сказать, на марше, сражение, в котором нас совершенно разбили и заставили две недели терпеть невыносимый голод и всякую нужду. Около Опатова есть высочайшая гора, называемая Баба, а на ней озеро не имеющее дна. Хозяин наш, Краковский , профессор, утверждал, что неоспоримо дознано, что озеро это имеет сообщение с океаном под землею, и это доказывается тем, что на поверхности озера нашли киль корабля разбитаго в Средиземном море.

1806 года, после возвращения из похода, получил я за Аустерлицкое сражение орден св. Анны 4-й степени, а 17 Мая произведен в полковники, пробыв капитаном только восемь месяцев. Жалованье мое удвоилось, а с тем вместе улучшилось и положениe наше. С чином полковника я должен был сдать свою отличную роту и принять от Р. легкую № 2-й, названную потом по моей фамилии, с которою однако имел множество хлопот и принужден был употребить строгость, чтоб завести в ней порядок и обучить как следовало; но за то и солдатики подшутили надо мной: на одном ученье, которое я производил с порохом на своем плаце, они вложили в одно орудие ядро и выстрелили. К счастью, ядро, не задев никого, перелетело благополучно все дома и село в стене  Преображенскаго госпиталя. Я бросился к великому князю, который всегда ко мне благоволил и разсказал происшествие , как оно было. Его Высочество принял меня весьма милостиво, успокоил и послал сказать всем властям, чтоб о происшествии сем Императору не докладывали; но в последствии сам разсказал и вероятно взял мою сторону, потому что не было даже о том спроса,   и дело  тем и кончилось.   Чтобы оста-

 

 

 

346

вить меня старшим штаб-офицером в баталионе, граф Аракчеев командировал полковника Раля в Киев для формирования осадной артиллерии, а потом назначил его командиром полевой артиллерийской бригады в Москве, мне же приказал принять роту Его Высочества, оставаясь в тоже время и командиром роты своего имени.

1807 года в Генваре, по болезни генерал-мaйopa Касперскаго, я вступил в наружное командование гвардейским артиллерийским баталионом, оставаясь в тоже время и командиром двух рот. В Феврале объявлен был поспешный поход в Пруссию, и 16-го я выступил со всем баталионом. Снега были чрезвычайно глубокие, а потому дали мне дневку   в  Царском Селе,   для перекладки артиллерии и обоза на сани; это исполнилось 17-го поутру, а пополудни приехал  гр. Аракчеев,   осмотрел   мои   распоряжения, был очень ими доволен, благодарил, пил в моем семействе чай и ввечеру отправился в Петербург. 18-го мы дошли до Гатчины, где поплакали и простились мы с женой, хотя за хлопотами и скучать было некогда. Лошадей своих должны мы были вести в поводу, а ехать   на обывательских,   для чего   на   каждой   станции приказано выставить по 900 подвод; но их нигде не оказывалось более 500, да и те были негодны под такую тягость как артиллерия, почему только одна рота графа Аракчеева,   имея заводских лошадей, шла на подводах, а прочие запрягали своих, остальныя же подводы   я   отдавал   под   обозы   квартиргерам   и офицерам, каждому по  паре.   Мне   приказано   было   пройти  1,000  верст   до Юрбурга в 30 дней, делая переходы от 30   до  40   верст  и позволено  только в Пскове сделать дневку, для того чтобы баталион исповедался и причастился, на каковое однодневное говенье последовало разрешение Синода,   и следовательно   эта   дневка   не доставила нам никакого отдохновения. В Бауск приехал ген. майор Касперской и вступил в командование баталионом, а я с двумя своими ротами отделился и при столь форсированном  походе сделал два лишния перехода, чтоб перейти на дорогу, ведущую чрез Тельши и следовать при колонне великаго князя. В Юрбург прибыл я в срок, где простояли две недели,   что было необходимо, чтобы отдохнуть   и оправиться.   В  начале   Апреля  гвардия  вступила в Пруссию; совершенная   ростепель   на   жирном   черноземе затрудняла движение тяжелой   артиллерии,  почему,   также и для облегчения продовольствия, нас остановили в Инстербурге,  но рота гр. Аракчеева могла дойти   только до Гумбинена.   В  Инстербурге простояли мы две недели,   где мужчин почти не было,   а дамы не соглашались видеть во мне полковника в   28  лет, что   рождало забавные споры. 1-го Мая поставили гвардию на позиции при Гейльс-

 

 

 

347

берге, но 2-го свели, и артиллерия получила квартиры в одном амте, в 10 верстах от города. Здесь, возвращаясь в один вечер от товарищей, я должен был переходить по круглым кладкам чрез ручей; вода поднялась под самыя жерди, которыя раздвинулись, я очутился на одной верхом и так карабкался до берега, при чем потерял обручальное кольцо; но солдатушки мои, узнав об этом, высыпали все на другой день чуть разсвело и нашли оное на глубине более аршина, за что счастливый получил червонец.

Мая 22-го, гвардия выступила на позицию при Гейльсберге, 24-го атаковали мы авангард под командою маршала Нея и оттеснили его от Гутштата, 26-го начали ретироваться, 28-го и 29-го дали сражение при Гейльсберге, ночью отошли назад, а 2-го Июня происходило пагубное дело при Фридланде. Перед сумерками Наполеон атаковал большими силами левый фланг, и наши отступили в разстройстве, я, быв правее их, перешел уже пылавший в огне мост во Фридланде, а поднявшись на противный берег, остановлен генералом Резвым для воспрепятствования французам переправляться чрез реку; но город уже был занят: из окон домов открыли по моей батарее ружейный огонь и ранили 11 человек, почему я тотчас из артиллерии зажег Фридланд и после стоял покойно. В это время вызванные охотники перетащили брошенную пред горевшим понтонным мостом пушку роты графа Сиверса, за что все пять человек солдат награждены Георгиевскими крестами, а я получил орден Св. Владимиpa с бантом. Я был оставлен без всякаго прикрытия и начальства; не постигаю, как французы нас не взяли. В 12 часов ночи я сам собою снял батарею и только на разсвете догнал совершенно разстроенную армию. Перед Тильзитом нас поставили на позицию, но вскоре сняли и перевели чрез реку Неман. На другой день приехал Государь, и на Немане построили на барке беседку, в которой Император в первый раз имел свидание с Наполеоном. Чрез несколько дней заключен был мир, и мы пошли в Петербург,   куда в Августе   и вступили парадом.

В 1807 году сформирована гвардейская резервная рота из кантонистов для комплектования артиллерии фейерверкерами, но граф Аракчеев был оною недоволен, а потому вскоре по возвращении из похода дал мне предписание принять означенную роту во всех отношениях и управлять ею отдельно от баталиона, оставаясь также и командиром рот: Его Высочества и своего имени, а как резервная рота имела по штату 8 взводов, из коих было пять  пеших, один конный, один барабанщиков и один трубачей, и обязана была третью   часть совершенно   обученных  выпу-

 

 

 

348

скать в полевую артиллерию, то я всегда имел чрезвычайно много занятий и даже хлопот. Для помещения этой резервной роты отвели казарму во 2-й Спасской улице; но она оказалась очень тесна, почему назначено было половину пристроить и пристройку эту возложили на меня; а дабы я не смел отговариваться множеством занятий, то гр. Аракчеев   объявил мне   на то высочайшую волю.При гвардейской  артиллерии  состояло всегда около 60 юнкеров;гр. Аракчеев сформировал   пз них   особую команду,   поручил ее мне  и приказал богатых  и достаточных   оставить  на своих квартирах, а неимущих поместить в особыя камеры и содержать на правилах кадет, на каковый предмет я получал следующее юнкерам жалованье и провиант и из экономических сумма, батальона по 18 рублей в год на каждаго, в камере живущаго, и за эти   деньги  юнкера   имели:  постели,   белье,   стол и обучались наукам нужным артиллерийскому офицеру, по 6-ти часов в день   и  два раза   в неделю   строевой   службе.   Из сего видно, что заведение это  не  требовало   издержек казны,   а, между тем, давало ежегодно в полевую аттиллерию до 20 офицеров, конечно не профессоров в науках, но усердных и знающих свое дело по строевой части. Резервная рота имела лошадей только строевых на два конныя орудия, а артиллерийских упряжных вовсе  не содержалось на все 12 орудий и на 4 состоящих   в   юнкерской команде; почему для всех учений, разводов, парадов, и для лагерей я должен был эти 16 пушек   снабжать   лошадьми из ящичных командуемых  мною рот   Его Высочества  и своего имени, и никогда даже виду не показывал, что это для меня тягостно, потому что в том заключалось истинное сбережение казенных расходов. В мой век начальники приказывали иногда затруднительное, но всегда возможное, и подчиненные никогда не возражали, но всегда исполняли с готовностью. Гр. Аракчеев, у котораго после Австрийскаго похода я еженедельно должен был обедать, вознамерился оставить   созданную им артиллерию и даже службу, и давал   всем   офицерам   гвардейской   артиллерии   прощальный обед пред Рождеством, а  на   3-й   день   праздника, повстречавшись со мною   на Литейной   у Сергиевскаго собора,   посадил к себе в сани и, жалуясь на неприятности от придворных, объявил, что решительно   оставляет службу   и  что  многие   тому будут рады; на что я отвечал, что он никого не сделал несчастным, что всякий, кто любит свое Отечество, будет о нем сожалеть, и что Государь, не имея другого гр. Аракчеева, не отпустит его. 1808 года 1-го Января пророчество мое сбылось: граф Аракчеев назначен был военным министром и генерал-инспектором всей артиллерий и пехоты.   Он поднял это место на выс-

 

 

 

349

шую степень блеска ему отдавались все возможные воинския почести; при квартире его находился караул от гвардейских полков, разводы приводились самими полковыми командирами; гвардейские офицеры ежедневно являлись на ординарцы, также во множестве посыльные пешие и конные; последние всегда сопровождали при выездах его экипаж. Граф, как военный министр, приблизил меня к себе еще болеe, требовал почти ежедневно и сверх огромных моих занятий, безпрерывно поручал строить разные образцы для всей армии, которые я должен был лично показывать Императору и, по одобрении Его Величества, разсылать во все дивизии, нередко и с людьми, на которых они были пригнаны. 26го Марта последовал высочайший указ о присылке ко мне от всей пешей артиллерии офицеров, фейерверкеров, барабанщиков и рядовых для обучения порядка службы и единообразия в обмундировании. Из людей этих я сформировал  роту и после того был в одно время командиром 4-х рот  и команды юнкеров.

В Апреле последовало новое высочайшее повеление: шесть старших капитанов присылать ко мне для обучения порядка службы и чтобы вакантныя роты давать только тем, которые мною будут удостоены в командиры рот. В это время проходила чрез столицу в Финляндию 14-я бригада полковника П.; я должен был выехать на Среднюю Рогатку и устроить оную к церемониальному маршу, но эту кучу мужиков и в месяц нельзя бы было привести в порядок, о чем я доложил гр. Аракчееву и просил его не представлять бригады Государю; но уже было поздно: она приползла хуже самых дурных рекрут, и Император был очень недоволен, особенно когда один из солдат отошел шагов на 10 от орудия, купил сайку и начал ее грызть против самого Государя. В след за бригадою прибыли в столицу роты Ш. и З. едва ли не хуже предыдущих. Гр. Аракчеев их встретил и объявил  командирам, что, если бы они пришли месяцем ранее, то отправил бы обе роты под качели, вместо паяцев; а потом, поручив оныя по строевой части в мою команду, приказал выслать их в  лагерь на два месяца, учить два раза в день и в это время никого из лагеря в город не пускать.

В  конце этой зимы мы лишились добрейшаго, назабвеннаго нашего отца. Матушка осталась в Выборге, с сестрами моими: Елисаветой, Александрой и Екатериной; старшая, Блондина была давно уже за мужем за Бекманом, а из сыновей: я служил в гвардейской артиллерии, Федор в полевой, Павел в Рязанском полку в Выборге, а Константин  в  2-м   егерском  полку в  Финляндии,

 

 

 

350

В  Мае праздновали покорение Свеаборга, и весь Петербургский гарнизон был в параде. Войска пехотныя и кавалерийския стояли на площадях: дворцовой, адмиралтейской и Петровской, а я с 14-ю ротами или 160 орудиями по Английской набережной. Во время молебна стреляли залпами по-ротно, отчего не только стекла в окнах перебились, но и множество вылетало целых рам из домов. Парад кончился обыкновенно церемониальным маршем. Вскоре после сего приехал в Poccию первый, после Французской революции, посол, обер-шталмейстер Наполеона, Коленкур, с очень блестящей свитой. Его приняли с большою почестью, и он всегда бывал на всех разводах и парадах при Императоре. По Воскресеньям   вместо  разводов были   парады. Все войска строились в том же порядке, как при торжестве взятия Свеаборга. Государь проезжал по фронту, здоровался с каждою частью и пропускал   войска   мимо себя скорым   шагом   повзводно, а по том уже очередныя вступали в караул. 1-го Июня я выступил с своими 4-мя ротами и командою юнкеров в лагерь, где и расположил на правом фланге 9 полевых рот, там стоявших. Занятия мои были   огромны:   ежедневно   поутру   от 5 до 9 часов обучал я две роты по очереди, в 10 часов делал развод с парадом, а потом до 1 часа практическое ученье, по полудни же от 3 до 5 были другим ротам  практика, а от 5 до половины 9 ученье движением, и в заключение заря с музыкой. Когда же своим учащимся давал отдых, то объезжал   полевыя  роты для наблюдения, правильно ли производится ученье; потому что по фрунту все были мне   поручены. Но признаюсь, что это   меня чрезвычайно утомило, и одно было только утешительно, что   жена с дочерью жили подле самаго лагеря, с которыми мог ежедневно видеться и проводить   без хлопот хотя несколько часов. 1 Июля я должен был оставить лагерь; но смотр, назначенный Государем, последовал только 10 числа; все мною командуемые роты были в строю. Император изволил сам командовать и произвел ученье практическое и движением в 44 орудия,   чрезвычайно   был доволен и благодарил   меня в лестных   выражениях, а 12  я вступил в город в свои квартиры и до Сентября отдыхал от чрезмерных   занятий в кругу своего семейства, в   котором   всегда находил истинную отраду и удовольствие; а тут приезжала еще с сестрами матушка, у которой для сохранения на память купил продаваемый ею тогда перстень, пожалованный ей императрицею Екатериною 2-й и подарил своей милой Лизочке. В Августе месяце выступили в Финляндию два гвардейские баталиона, а с ними и рота моего имени, под командою капитана, потому что гр. Аракчеев   приказал мне оставаться в   Петербурге   при осталь-

 

 

 

351

ных   3  ротах и других   его   поручениях.   В   первой   половине Сентября   производилось   для всей   гвардии 5 линейных   учений на Смоленском поле; самые дни учений были утомительны для всех тем, что по  отдаленности необходимо было выступать  в   2 часа ночи; а для меня,   сверх  того, что командуя  всею  артиллериею в строю, должен был поспевать  на все пункты, где находился Государь, дабы не наделали ошибок, а для этого приходилось нередко скакать по две   версты с фланга на фланг.   Осенью   приехал герцог Ольденбургский с сыном, нареченным женихом великой княжны Екатерины   Павловны;   они  остановились в Аничковском дворце,   где  всей   гвардии генералы,   штаб  и обер-офицеры  им представлялись;  в   Январе  1809    происходила   свадьба их  высочеств, и молодые   первое  время жили в зимнем   дворце.   После половины Декабря приезжали на три недели Прусские   король и королева, которым всех гвардейцев  представлял  сам Государь. Я показывал королю роту Его Высочества в Михайловском манеже движениями, а на Волковом   поле   практическим   ученьем, при морозе в 28  градусов. Офицеры  были в  сертуках, а солдаты в шинелях чрез мундиры; в 8 часов   утра рота   выступила на Волково поле, в 11 приехали Император и король, и последнему я рапортовал  по немецки.   В   начале  ученья   Государь приказывал людям погреваться; но они отвечали, что им не холодно;   почти   в 12 кончилось   ученье,   и Император   пригласил короля на завтрак  тут  же;   в ½  перваго   пили   их   здоровье, при чем я произвел 101 выстрел; в час Их  Величества уехали, а мы  отправились   в  город.   В Ямской я предлагал   солдатам   погреться, но  они просили  лучше дойти   скорее   домой, где  оказалось, что три человека, почти головные, стоявшие подле Государя и потому не решавшиеся   погреваться, ознобили себе ноги до такой степени, что все пошли в инвалиды на свою родину.

В Феврале давали великолепный фейерверк против Таврическаго дворца. Щит был на 42 саженях в длину и 22 в вышину; каскады составлялись из 9 пудовых медных фонтанов, а павильон был из 42,000 ракет, который заключался беглым огнем из 101 пушки 36 фунтов, заряженных каждая 12 фунтами пороха. Я был дежурным при фейерверкере для содержания порядка при огромном стечении народа и особенно для сбережения провода от дворца до фейерверка, по которому, королевою зажженному голубку, должно было сообщить огонь первой декорации.

В конце Февраля я послан был гр. Аракчеевым в старую Финляндию, для осмотра расположенных там на зиму артиллерийских рот Финляндской действующей армии, откуда в начале Марта вернулся, повидавшись несколько дней с матушкою и братом Федором, одним из командиров тех рот.

 

 

 

352

Еженедельные по Воскресеньям парады, линейныя ученья летом на Смоленском, а маневры осенью на Волковом полях, лагери и смотры только моих 4-х рот Государем, происходили в том же порядке, как и в 1808 году; но за практическое учение объявлена мне благодарность в высочайшем приказе, и пожалован от Государя бриллиантовый перстень в 1200 рубл. ассигнациями, который я с великим удовольствием подарил милой моей жене. В этом же году Англия объявила России войну: флот ея крейсировал около Кронштата, почему опасались, чтобы не было помехи Петергофскому празднику. Все лейб-баталионы гвардии вступили в Петергоф и расположились лагерем при Фарватере от Кронштата; я был при них с двумя ротами артиллерии, а резерв наш составляли все учебныя заведения. Лагерная служба исполнялась со всею точностию; полковники дежурили по всем войскам; было два маневра в присутствии Государя, а в начале Августа двор переехал в Царское Село, и мы пошли в Петербург. 21-го Июля я был дежурным по лагерю, а 22-го при утреннем рапорте великому князю, Его Высочество мне сказал: «Хотя я знаю, что наверное ты очень устал, но от гр. Аракчеева отделаться нельзя; он требует, чтобы непременно тебя назначить дежурным при фейерверке. Возьми четыре полныя роты от пешей гвардии, будь с ними во 2-м часу у дворца, и исполняй что граф прикажет». Усталый поехал я в лагерь, наскоро пообедал, собрал баталион и пошел ко дворцу, где устроил цепь из 1000 человек и наблюдал за порядком. В 5 часов по полудни приехала жена с братом Федором; я ввел их в цепь и не более получаса мог пробыть с ней. После зари, для усиления цепи от большаго напора людей, поступил в мое ведение и весь дворцовый конно-гвардейский караул. В 10 часов, посоветовав жене удалиться, я побежал за ворота и по данному сигналу приказал произвести 21 выстрел, а возвращаясь к фейерверку увидел ужасное и смешное зрелище: 40,000 швермонов осветили совершенно местность, но в тоже время многих обожгли, а в дамских платьях даже произвели пожары. Для спасения цепи солдаты бросились на землю, а мошенники, пользуясь суматохою, приступили к грабежам и вырывали серьги даже с частью ушей, что производило ужасный крик и плач. На силу мне удалось возстановить порядок и устроить караул, а конно-гвардейцев, затянутых в лосины, надо было подымать. Остальной фейерверк был отлично хорош и кончился благополучно; в 12-ть часов я вернулся в палатку и, просидев с женой и братом до 2-х часов, простился и замертво уснул.

 

 

 

353

В Августе, возвратившись в Петербург, я принял в свое ведение батареи, устроенныя по Финскому заливу, для защиты столицы от внезапнаго нападения англичан, после чего росписал все артиллерийския роты по батареям, обучал оныя действовать из крепостных орудий, и был всегда в готовности по первому сигналу из Кронштата встретить незванных гостей. В Сентябре вступила рота моего имени в Петербург, и Государь изволил ее встречать; вместе с нею вступила и полевая рота Б.; но ее императору не показали, потому что лошади едва могли ходить, из которых все средния пары в орудиях падали на каждом повороте в улицу. В конце года конная артиллерия отделилась от баталиона и поступила совершенно в команду Великаго Князя, а вместе с тем я сдал Его Высочеству и конный взвод резервной роты.

1810 года 1-го Генваря назначены: генерал Барклай де-Толли военным министром, а граф Аракчеев председателем Военнаго Департамента Государственнаго Совета, и к нему же поступила собственная Его Величества канцелярия, с чем вместе поступали на его разсмотрение все важнейшия государственныя дела. В Генваре поручил мне гр. Аракчеев обмундировать до 4,000 пленных шведских солдат, чтоб я исполнил в три недели, представил оных Государю в аван-залах Зимняго дворца и по приказанию Его Величества отвел шведов к их послу и сдал для отправления в Швецию. После этого чрез три дня послали меня по назначению Императора в новую Финляндию отыскать понтонную роту Дидрихса и устроить ее для вступления в порядке в столицу. Я повстречал роту в 20-ти верстах от Нейшлота, лошадей больных велел немедленно продать и, исполнив свое поручение, чрез неделю возвратился и донес военному  министру.

В Мае месяце генерал Касперской уволен для излечения болезни, я принял от него на законном основании гвардейский артиллерийский баталион, и в мою команду поступили  все полевыя артиллерийския роты, расположенныя тогда в Петербурге, Москве, Смоленске и Архангельске, а равномерно арсеналы С.-Петербургский и Брянский и Охтенский пороховой завод, хотя в последних трех местах начальники были генерал-майоры. В том же месяце я с гвардейским артиллерийским баталионом поступил в совершенную команду Великаго Князя, а как Его Высочество всегда особенно был ко мне милостиво расположен, то, по оставлении гр. Аракчеевым строевой части, это было для меня великим счастием и чрезвычайно полезно. В начале лета барон Меллер-Закомельский отправился осматривать артиллерию, а генерал-майор   граф  Кутайсов   заступил его место в Пе-

 

 

 

354

тербурге. Мы с ним скоро сошлись и сделались даже приятелями. В это время он былъ неутешен в безнадежной любви своей к девице Пашковой и находил одно удовольствие беседовать со мною наедине; наконец, для развлечения его, я придумал произвести опыты над картечью, предложенной Карнотом, которые были весьма удачны и так понравились графу, что мы часто повторяли их на Волковом поли, чем моя Лизочка не очень была довольна, но я делал это по необходимости, видя в том возможность развлекать несчастную страсть искренно любимаго мною и достойнаго графа Кутайсова.

Парады по Воскресеньям, линейныя ученья летом, маневры осенью, лагерь в Июне месяце и смотры Государем из всей артиллерии только четырех рот, мною командуемых, происходили в том порядки, как и в оба предшеетвующие года, только на параде, в Сентябре месяце, отличные мои люди перваго орудия, проходя мимо Государя, сбились с ноги. Император разгневался и подозвал меня, чтобы выговаривать; но Великий Князь тотчас подъехал и доложил, что этому не я виноват, а Преображенские барабанщики, ударившие поход не в ногу, чем Его Высочество избавил меня от невольной неприятности, но после наедине сделал замечание. В Октябре месяце поручил мне военный министр сформировать по новому положению С.-Петербургский округ артиллерийских гарнизонов. Я исполнил в два месяца, получил благоволение Государя и сдал оный окружному начальнику Кузьмину, который однакож, хотя и старший, остался у меня в команде. В Декабре Государь в зимнем дворце разделял партии рекрут; оставалось 400 человек, совершенных мужиков. Его Величество, подозвав меня, приказал взять оных  и сформировать две роты для Свеаборга; в 2 ½  месяца я одел их по штату, пригнал амуницию, выучил пешему строю и представил на смотр. Роты эти, выступая из Петербурга вместе с одною артиллерийскою и одною саперною ротами, были разительно лучше последних. Император был от них в восхищении и весьма лестно благодарил меня, а Александр Благословенный умел это. В это же время Великий Князь просил меня запрячь его модели артиллерии и обоза деревянными лошадьми. Я поручил 30 лошадей в 1/6  долю вырезать лучшему тогда мастеру Карасеву, а упряжь приготовил по маштабу при баталионе и отвез все в скорости в Стрельну, чем Его Высочество остался очень, очень доволен, благодарил меня и оставил на целый день у себя. Модели эти находятся теперь в 1-м Кадетском Корпусе. Для устроения в роте Его Высочества киверной мастерской, я отдал в ученье лакировать кожу рядовых  Кирилова и  Глотова,   которые  поняли

 

 

 

355

дело лучше учителей; теперь они уже в отставки, имеют от своего ремесла каменные дома и ежегодно поставляют в Коммисариат киверов более чем на полмиллиона рублей.

В 1811-м году, когда все власти были заняты политическими делами с Наполеоном и секретными приготовлениями к войне с Францею, последовало распоряжение, чтобы гвардию комплектовать солдатами из полевых войск, и генерал Ставицкий предложил мне получить от него 64 человека, выбранных из 84 тысяч рекрут набора 1811-го года, на что я конечно согласился. Он доставил их в Ижору, откуда я определял рекрут в роту Фрейтага и производил оных  чрез неделю в канонеры и бомбардиры, а потом  переводил  в гвардейский баталион, чрез что украсил свой баталион 64-мя рядовыми нестарее 25-ти лет, прекрасными собой и ростом не менее 2-х  аршин и 9 вершков, а двое были 2 арш. и 12 вершков. В течении лета выстроили на Волковом поле один полигон крепости, а в конце Сентября была произведена оному атака на спиц равелина по всем правилам искусства. В России это был первый пример и весьма поучительный для войск всех  родов, а особенно для артиллерии и инженеров. Мы тут многому научились; теория не всегда совершенно согласна с практикою, которая проще и скорее приводит к цели. Государь часто посещал наши опыты, был всегда доволен; но мы, употребляя гранаты с  разрывом для уничтожения мерлонов, всегда за него боялись. В Августе я получил предписание переформировать роты гвардейскаго баталиона в 12-ть орудий каждую, что было сделано в три дни, и я вывел оныя в первый раз парада в новом составе и за поспешное исполнение получил благодарность Великаго Князя и Императора. В начале Сентября приказано было мне прикупить недостающих по военному времени в баталионе 400 артиллерийских лошадей. Тогда не было роскоши и бережливо обращались с казенными деньгами: мне на каждую гвардейскую лошадь дали только по сту рублей ассигнаций, но за всем тем я купил здоровых, сильных и довольно красивых лошадей, которыя выдержали голод и холод и на коих артиллерия в трехлетнюю кампанию не только не останавливалась, но повсюду поспевала прежде других. К 14-му Октября, дню рождения вдовствующей Императрицы, приказано было приготовить великолепный фейерверк. Огромный щит и павилион установили против дворца на Васильевском Острове, а 5-ть декораций, по воле Государя, должно было устроить на Неве, на барках. Я упрашивал инспектора вытребовать для управления судами морской экипаж, но самонадеянность артиллеристов погубила все. Вечером сделался сильный шторм, лаборатористы не могли и не уме-

 

 

 

356

ли удерживать барок на месте; все пять рядов сдвинуло в один, а когда зажгли первую декорацию, огонь сообщился и прочим, которыя все вдруг сгорали, что представляло какой-то хаос.

В Ноябре, ген. майор Ермолов назначен командиром гвардейскаго артиллерийскаго баталиона; он приехал в Петербург, но баталиона не принимал, а получил вторую гвардейскую пехотную бригаду, а потом и всю дивизию; я же по прежнему остался командующим гвардейским артиллерийским баталионом. В это почти время артиллерии капитан Кабанов представил своего изобретения новый диоптр, теория котораго оказалась совершенно правильною, и употребление онаго при орудиях гвардейской артиллерии не представило никаких неудобств, но Ученый Комитет не соглашался на введение его вообще во всю артиллерию, отчего родились прения между членами Комитета и офицерами роты Его Высочества: Вельяминовым, двумя князьями Горчаковыми, князем Меншиковым, Поморским и Жиркевичем, с которыми по учености, ловкости и образованности трудно было всякому спорить, особенно когда они обратили прение в смех. Члены поумнее замолчали, а Ф. вздумал один состязаться; но офицеры довели его до того, что он с Волкова поля убежал, бросился на дрожки и только у заставы опомнился, что забыл при орудии свою шляпу, за которою не решился вернуться, а прислал кучера. Тем прения и кончились: диоптр был принят, а Кабанов награжден чином подполковника, получил орден Св. Владимира и 3000 рублей единовременно. В Декабре выступила из Петербурга рота полковника Г. Император назначил ей смотр в 11-ть часов, а в 8-мь прислал за мною инспектор артиллерии и поручил наблюсти за порядком, Я отправился на Пески, где стояла эта рота и лошади, но не нашел там никого кроме дневальных, и даже лошади были еще не чищены, а самого полковника Г. спящаго должен был поднять на ноги. О таковой безпечности я не смог не донести инспектору, что повлекло за собою справедливый выговор а чрез три дни отправили меня по именному повелению догнать роту, осмотреть оную на походе и всех негодных лошадей выбраковать на счет полковника Г. Я исполнил поручение; но поберег старика, чем все эти неприятности и кончились.

1812 года первые два месяца провели мы в приготовлениях к походу. Матушка с сестрами приезжала проститься и в последний раз; чрез две недели они отправились домой, а сестра Елисавета осталась у нас, и мы с женою, предчувствуя долгую разлуку, проводили это последнее время в своем кругу и почти никуда не выезжали. Служа два года под личным начальством Великаго Князя, я,  как и все командиры   гвардейских   полков,

 

 

 

357

обязаны были ежедневно у него бывать; в 9-м часу мы npи-езжали, и всегда аккуратно в 9-ть выходил Его Высочество. Первые являлись вестовые, потом Великий Князь отдавал общия приказания, а за тем спрашивал, не имеет ли кто особаго доклада и с этими словами откланивался и входил в штандартную комнату, куда все, кто был нужен Его Высочеству или имели до него надобность, входили по одиночке и получали разрешения, за-мечания и даже выговоры, чем все и кончалось, а в 10-ть часов каждый из нас был дома или там, где требовала служба. Этот распорядок с необыкновенною акуратностью во времени чрезвычайно облегчал службу, за что все полковые командиры вполне были признательны.

7-го Марта назначено батальону выступить в поход, а 6-го числа Его Высочество, позвав меня в штандартную, приказал морского экипажа артиллерийскую команду взять мне с собою, и притом объявил, что команду эту надо снабдить 4-мя орудиями с зарядами, лошадьми и упряжью; что команда должна уже быть на баталлионном дворе, что ее нужно поучить к выступлению и что инспектору артиллерии об отпуске всего послано уже повеление. Я бросился на баталлионный двор, нашел там поручика Листа с командою и сделал тотчас распоряжение, посредством резервной роты остающейся в Петербурге команду учить при своих орудиях и приемщиков послать немедленно в арсенал, лаборатории и за лошадьми; к часу все было сведено и свезено, а к 4-м и вся упряжь пригнана; в 5-ть часов я посмотрел команду при своих орудиях и на своих лошадях и, оставшись доволен, распустил ее в 6-ть отдыхать и приготовляться к походу, а сам поехал для сдачи резервной роты князю Абамелику, который задержал меня до 11-ти и тем отнял последнее время провести с своими. На другой день баталион выступил. Государь провожал нас почти до заставы, был доволен, посмеялся над морскими и благодарил меня весьма лестными словами, особенно за команду поручика Листа, которая действительно очень порядочно прошла церемониальным маршем. Жена моя с дочерью и сестрою провожали меня три перехода и оставались на дневке в Рожествене. 11 Марта с грустными сердцами мы простились на долго.

Переходы были обыкновенные, а дневки чрез три дни; но, по глубине снегов, поход был тяжел. Переправясь чрез Двину, нас остановили в Брацлавле, где проехал Император, а потом мы перешли в деревню Даугелишки; квартиры были сносныя, но фуража почти вовсе нельзя было достать. Овес привозили по распоряжению   провиантскаго   ведомства,  а   на сено   отпускали

 

 

 

358

по рублю серебром за пуд; но купить не было возможности более 5-ти фунтов в день на лошадь, отчего в пять недель у меня осталось 60.000 рубл., из которых 10.000 на подъемных лошадей, состоящих на моей ответственности, я оставил у себя, а 50.000 представил обратно, и поступок сей как единственный в целой армии доведен был Великим Князем до высочайшаго сведения. К имянинам Его Высочества 21 Мая у меня изготовили небольшой фейерверк, но, от дождя и перевозки в Видзы, горел весьма неудачно. Чрез три дни вся гвардия пошла в Вильну, где было два маневра, после коих выступила обратно в деревни по квартирам, а артиллерия разместилась около города Свенцяан, в котором я занял свою штаб-квартиру и где расположил парки артиллерии всех рот. 12 Июня поутру прискакал ко мне фельдъегерь и объявил, что Государь прибудет в Свенцианы в 11 часов, что квартира уже назначена в доме Уезднаго суда и что Император приказал поставить двух часовых, а как уже был 11-тый час, то из парковаго караула я отвел двух лучших рядовых и только что поставил их к дверям, как подъехал Государь и, выходя из коляски, сказал: «Поздравляю с войною; Наполеон ночью в 12-ть часов перешел Неман». Я лично остался при квартире и послал в роту Его Высочества за полным караулом в 120 человек, который и прибыл в три часа. Император прошел по фронту, спрашивал о некоторых известных ему людях и приказал поставить к нему караул из одного фейерверкера и 10 рядовых, а остальных людей отпустить, что я исполнил; но, не отходя от квартиры, велел 50 человек расквартировать в городе и быть им всегда на готове. Во время зари Государь стоял на крыльце, а после оной приказал мне поставить часовых под окошко его спальни, по углам забора квартиры и одного к экипажам. Я решился доложить, что караул будет в 30 человек, и потому не позволит ли Его Величество поставить офицера. Ответ Государя был: «Нет, братец, не надо; наряди двух фейерверкеров» после, чего, уволив караул, я разстановил часовых и, отдав им приказание, отвел сам без ефрейтора часоваго под окошко, котораго лично чрез два часа сменял. Император долго сидел у окна и все писал, но когда приходила смена, подымал занавеску и смотрел. В три часа Его Величество лег отдыхать, а я всю ночь провел подле караула на прилавке у ворот. В эти сутки я до того был занят, что не обедал и даже не пил чаю. На другой день приведена была в караул Преображенскаго полка рота со знаменем; но Государь ея не принял, говоря, «что артиллеристы оберегают его так хорошо, что лучшаго караула не желает»; а

 

 

 

359

потом, обратясь ко мне, сказал: «Можешь ты дать мне другой караул?» Я, отвечал, что поставлю себе за особенное счастие, побежал и привел смену, которая уже была готова. Император много благодарил меня и остался при разводе. Таковая постоянная благосклонность искренно возлюбленнаго моего Монарха единственно поддерживала силы мои, совершенно изнуренныя в эти двое суток. На третий день поутру Император вышел к караулу и сказал мне: «Спасибо, братец, за караулы, а еще более за твою заботливость; сегодня вы должны выйти на позицию: скоро придет Преображенский развод, сменись и ступай с Богом, куда прикажут».

Вот чем началась для меня отечественная кампания, описывать которую не буду, но упомяну только случаи, до меня касающиеся или особенно занимательные.

На переходе в Дриссу отлучился у меня один рядовой из рекрут. Я запретил от той артели наряжать ко мне ординарца и караул, что чрезвычайно их огорчило; и фейерверкеры, и ефрейторы с позволения моего пошли его искать и поймали в 15-ти верстах. Наказание розгами я предоставил артели, и после того никогда не было не только отлучившагося, но и отсталаго. В Дриссе недостало хлеба в двух полках; узнали, что у меня большой онаго запас и взяли половину, чем наделали мне много хлопот. В это же время подошли французы к Динабургу, где для распоряжения казенным имуществом была наряжена коммисcия, которая и представила доклад, чтобы до полумиллиона рублей ассигнаций сжечь; а Государь, надписав тут же, что подобные предложения могут делать только грабители, послал оный обратно в коммиссию.

Бородинское сражение, происходившее 26 Августа, было самое жестокое, какое я когда либо видел. В 4 часа пополудни прислал за мной главнокомандующий и приказал укомплектовать всю артиллерию зарядами для завтрашняго сражения. Я прохлопотал целую ночь, а между тем армия снялась и попалась мне на встречу около Можайска. Фланговый бомбардир роты Его Высочества, после перваго выстрела из перваго орудия, вышел, чтобы снова его зарядить; но неприятельское ядро оторвало у него руку, загнало оную вместе с банником в камору орудия и само там засело. Впрочем потеря, кроме этой, не была здесь велика, а в роте гр. Аракчеева убито: 1 полковник, 1 обер-офицер, 44 нижних чинов и более 50 лошадей, да столько же переранило. Полки Преображенекий и Семеновский, быв все это сражение в резерве, не заряжали ружей, но потеряли 500 человек из фронта. После Бородина корпуса  чрезвычайно убыли  в числе людей;  излишнюю

 

 

 

360

артиллерию от них отобрали и составили резерв под моим начальством, который состоял тогда из 30 рот или 360 орудий. Пред Москвою полагали дать сражение, но, слава Богу, отменили. Местность разсеченная глубокими оврагами и слабость сил наших противу французских  не могли обещать нам ничего добраго; а отступление чрез столь пространный город погубило бы всю армию. В 1-м часу ночи мне с резервною артиллерию приказано было выступить и сколько возможно не задерживать прочия войска. От 2 до 5 часов я проходил Москву совершенно опустелую от жителей, а вышед за заставу увидел несчастных, идущих по всему полю с ношами и плачущих. Это было 2-го Сентября, 3-го же и 4-го на фланговом марше в 33 верстах от города освещало нас пламя Москвы и столь ярко, что и ночью можно бы было читать книгу; а 7-го числа, когда последния войска выходили из села Воронова, которое лучше многих городов, сам хозяин онаго граф Ростопчин своими руками зажег строение во многих местах, и все село обратилось в развалины. В Тарутине мы простояли почти месяц. Я поместил свои 30 рот слева в батарейной колонне, по дороге, ведущей в Леташевку, где была главная квартира. Ночи уже были холодныя, и появлялись заморозки; но солдатушки мои, истинно меня любившие, построили мне землянку с печью, так что можно было в ней и зимовать. Впрочем она и была мне нужна для многочисленных моих за-нятий, которыя тогда я имел на счет устройства и комплектования артиллерии по поручениям уважаемых мною генералов барона Левенштерна, Ермолова и Коновницына, которые не только безпрерывно присылали ко мне адъютантов своих, но приезжали и сами. Хлеб, овес и мясо доставлялись нам вполне; но за сеном посылалась обыкновенно третья часть лошадей, которыя привозили оное на вьюках верстъ за 50 и более; а потому выступление 12 Октября к Малому Ярославцу было весьма затруднительное. Рота Мацылева, идущая на хвосте, отстала и пропала; три дни я посылал ее отыскивать и наконец узнал, что она прошла прямо в Калугу за обозами, которые все решительно были из Леташевки отправлены туда, дабы не сделали затруднения в движении армии. Начиная от Малаго Ярославца, стали приводить пленных и привозить отбитыя неприятельския орудия. Дух армии поднялся, и мы шли довольно скоро с полною надеждою на успех. В Полотняных Заводах я получил личное приказание главнокомандующего идти за главною квартирою в 10-ти или даже 20-ти верстах и, сберегая сколько возможно людей, стараться их размещать хотя на самыя тесныя квартиры. Я тотчас выслал  квартиргеров, приказал отводить под каждую роту от 4-х до 7-ми

 

 

 

361

пустых крестьянских домов и отправил нарочнаго в Калугу, чтоб обозы, сдав всю кладь местному начальству под квитанции, нагрузились хлебом и прибыли к армии. Это распоряжение даставило всем ротам на шесть недель сухарей, которых достало до самой Вильны, а солдатушки всегда отыскивали сено в лесах, а овес в ямах, так что и в фураже не было недостатка. От резервной артиллерии требовали иногда одну или две роты для действия, но оне всегда возвращались ко мне. От Ельни до Ошмян я жил вместе с Алексеем Петровичем Никитиным и, имея множество лошадей во всю дорогу, ни в чем не нуждались; а когда приехал Чубаров, то даже роскошничали коренною рыбою, привезенною  им   из  Казани  в   большом   запасе.

4-го Ноября прислано мне от генер.-квартимейстера приказание с получения записки немедленно выступить к Красному, а как казак приехал с сим известием в 4 часа пополудни, то, собрав все роты, я двинулся в 6-ть и в полночь проходил главную квартиру, где все спало. Барона Левенштерна разбудили; он удивился, но прочитав записку, приказал исполнять по оной. Прошедши еще 10 верст, увидел я передовую казачью цепь, почему и не решился следовать далее, а собирал всю артиллерию в густую батарейную колонну. Главнокомандующий, выехав в 6 часов утра, удивился, увидев мою огромную артиллерию и послал за мною, но видно, его предупредили, что ошибка не моя, потому что, сказав мне: «Куда ты пошел впереди казаков?» начал распрашивать о продовольствии и, узнав, что у меня нет прикрытия, послал к графу Остерману, чтобы прислал пехотный полк. Между тем мы доехали до головы резервной артиллерии, где 7 конных и 5 батарейных рот уже были построены, главнокомандующий поблагодарил меня за отличное оных состояние и сказал: «у тебя, братец, свое прикрытие лучше других», и приказал следовать за гвардейским корпусом. Но под Красным уже не было надобности в артиллерии: французов гнали как стадо, и они оборонялись только при заграждении им дороги, а обозы, экипажи и даже артиллерию бросали без всякой защиты. После Красненскаго сражения князь Кутузов был восхищен до слез. С поля битвы он прямо приехал на бивуаки Преображенскаго полка; его окружили и поздравляли, а он попросил чаю и сказал: «хочу с вами и в кругу перваго полка пожинать лавры». В Копысе мы простояли три дни, потому что надо было навести мосты чрез Днепр, и оставили здесь более 10 рот, слабейших из артиллерии, потому что доставление фуража сделалось почти невозможным для столь большого числа лошадей. Сюда же приехал к армии Великий  Князь,   которому   я   представлялся и, как

 

 

 

362

всегда, был принят очень ласково. Чрез три дни после переправы французов чрез Березину, где они тонули от недостатка мостов, я прошел по льду со всею артиллерией и даже без интервалов, что служит доказательством жестокости зимы 1812 года. На первой станции от Минска по ту сторону было у нас много знатных гостей, которые однако уничтожили весь наш запас, оставался один жареный гусь, но и на него нашелся охотник, который один истребил всего, отдав только одну ногу своему адъютанту. Как видно, аппетит был тогда не дурен. На двух переходах от Ошмян до Вильны я должен был высылать 50 человек  вперед для расчистки дороги, которая была завалена неприятельскими брошенными обозами и артиллериею, а равно телами и падалью до того, что невозможно было пройти. В Вильну я вступил в совершенном порядке и прошел церемониально мимо Великаго Князя. От Тарутина до Вильны у меня не было ни умершаго, ни больнаго, ни оставленнаго в дороге, но зараженный воздух в Вильне и ежедневное назначение 100 лошадей для очищения города погубили баталион. Солдаты мои вывезли 18,000 тел, но заразились сами, и из них в три недели померло 140 человек. В Виленской губернии вовсе не было почт, почему Ведикий Князь приказал мне выставить на 4 станции лошадей, на которых, благодаря Бога, п приехал Государь благополучно. Выходя из саней, Его Величество изволил мне сказать: «Неприметно, что твои лошади сделали такой дальний поход; на всяком переезде они по нескольку раз принимались нести».

Начальники артиллерии у нас безпрерывно менялись. После убитаго гр. Кутайсова был Бухгольц, но всего едва-ли две недели, потом барон Левенштерн; в Вильне я нашел уже Резваго, а перед выходом из оной назначили Ермолова. 12-го Декабря пожалован мне за Бородинское сражение орден Св. Владимира 3-й степени, 26-го же гр. Аракчеев прислал меня поздравить с производством за отличие в г.-майоры, а 29-го артиллерия выступила из Вильны.

1813 года 1-го Января, я с баталионом пришел в Мереч, где получил приказ о производстве меня 26-го Декабря 1812 г. в г.-майора, одел эполеты подаренные Борисом Фоком и написал жене на адресе: «ея превосходительству», зная, что это ее порадует. По милости гр. Аракчеева, я с ней был в постоянной переписке, чрез фельдегерей, что хотя несколько услаждало нашу разлуку. Января 2-го мы перешли по льду чрез Неман в Польшу. В Йоганисберге потребовал меня главнокомандующий. В приемной комнате лежал дневной рапорт, из котораго я уви-

 

 

 

363

дел, что всех наших регулярных войск, кроме корпуса гр. Витгенштейна, было за границею 12-го Января 38,000, и этим-то повсюду гнали французов. Князь Кутузов позвал меня в кабинет и приказал немедленно ехать в Кенигсберг, собрать брошенную там французами артиллерию и распорядить осаду крепости Пилау. В Кенигсберге я нашел гр. Витгенштейна, который мне объявил, что осадная артиллерия утоплена в реке Прегеле, что капитуляция Пилау будет сегодня подписана, а завтра вступят в нее союзный Пруссии войска. Я донес о сем главнокомандующему и, не получив разрешения вернуться, увидел, что вся моя командировка заключалась в интриге, чтобы удалить от гвардейскаго баталиона. Я уже около десяти лет, за правоту и усердие, был любимцем гр. Аракчеева; а это сделало мне множество неприятелей. Граф, хотя в настоящее время еще более пользовался расположением Государя, но не входил уже непосредственно в военную часть, чем неприятели мои, сделавшие связи, воспользовались и приняли намерение если не совсем погубить меня, то по крайней мере удалить из гвардии. Наконец, в Марте получил я разрешение возвратиться к баталиону, который еще был в Калише; чрез три дня гвардия выступила, но на дороге от огорчения я занемог нервною горячкою и без памяти оставлен в Равиче, где меня лечил искусный доктор Шварц и по милости Божьей спас.

В конце Апреля, едва движущейся, я поехал догонять армию, повстречал оную на ретираде от Дрездена к Бауцену и следовал при баталионе. Начальником артиллерии был уже князь Яшвиль, который составил резервную артиллерию из 20-ти рот или 240 орудий и, примкнув оныя к гвардейскому баталиону, поручил ее в мое начальство, дабы в сражении действовать на важный пункт с большею силою. Мая 8 и 9-го происходило Бауценское сражение. Французы обошли наш правый фланг, а наши в 4 часа по полудни снялись и начали отходить в Силезию. Мне поручено было наблюдать за сохранением артиллерии и вести ее в порядке на дорогу около Гохкирхена, что я исполнил, и мы, отступая среди бела дня, не потеряли ни одного орудия  даже один единорог с совершенно подбитаго лафета при отступлении свален и волоком притащен в Горлиц; конечно он уже сделался негодным, но и не послужил неприятелю трофеем. За это обещали мне многое, а по интригам Сухозанета, бывшаго тогда начальником штаба у князя Яшвиля, я получил только Анны 2-й степени, с бриллиантами. На другой день, отрапортовав кн. Яшвилю, ожидавшему меня на дороге и получив приказания, я отправился на квартиру, но обдумав   сделанныя предположения,  вернулся к нему и

 

 

 

364

доложил, что у меня из 23-х рот только три имеют заряды и то неполный комплект, что на прибытие парков, которые еще за Калишем, надеяться нельзя и что без зарядов сражения под Швейдницом дать невозможно, а потому просил позволения ехать вперед армии, чтобы просить зарядов у пруссаков. Кн. Яшвиль на это не только согласился, но и благодарил. В это самое время вошел князь Волконский с приказанием Государя в скорости отправить в аръергард батарейную роту, и когда мы сказали, что батарейных зарядов почти совсем нет, то, обратясь ко мне объявил, что гр. Пален доносит, что без подкрепления батарейною ротою не может удерживать неприятеля, на что я отвечал, что если попытка моя у пруссаков на счет зарядов не удастся, то батарейную роту решительно нельзя отправить, что в таком случае легкая с зарядами может быть полезнее первой без зарядов и предлагал запрячь тогда легкую в 6 лошадей, дабы дать ей вид батарейной и отправить таким образом в аръергард, чему кн. Волконский разсмеялся и пошел доложить Государю, а я поскакал верхом в Швейдниц. Здесь я нашел прусскаго генерала Тауенцина, объяснил ему наше положение и просил снабдить нас, хотя взаймы, снарядами и порохом, он отвечал, что это очень возможно, потому что у него по близости три крепости, всем снабженныя, но желания моего исполнить не может без позволения короля. Поблагодарив генерала, я в восторге поскакал домой и отправил адъютанта Бальца к кн. Яшвилю, а чрез сутки получено и разрешение короля, генерал Тауенцин сделал немедленно распоряжение. Я приказал всем ротам, в резерве состоящим и подходившим к Швейдницу, все запасныя вещи переложить на запасные и даже настоящее лафеты, а все роспуски и пустые зарядные ящики прислать к моей квартире, которые в тот же день отправил с 3-мя штаб-офицерами в крепости Глац, Нейсе и Зильберберг. Ко мне с возражениями приходить не смели, отчего исполнялось все поспешно. Чрез три дня в деревню Петерсвальд прибыли мои транспорты и привезли припасов на 30,000 зарядов; шпигли я велел еще заранее приготовлять хотя струганые с вызженными гнездами, а вместо армяка тут же купитъ у гернгутеров шерстяную материю по 17 копеек  локоть, и засадил все роты вязать заряды, которыми в двое суток укомплектовал все действующия и резервныя роты.Признаюсь, много было мне хлопот. Сухозанет приезжал от князя Яшвиля раза по два в день; а генералы Никитин и Козен, жившие со мной, выехали, говоря: «что у тебя и уснуть не дадут», что и было справедливо, ибо в течении недели никогда более часу сряду не удавалось поспать.

 

 

 

365

За это избавление армии от бедственнаго положения мне обещали золотыя горы, но кн. Яшвиль заболел, а по интригам засту-пившаго его место, Сухозанета, которому я никогда не хотел поклониться, ничего не получил и с этого времени начались против меня самыя сильныя козни.—Чрез несколько дней заключили перемирие на месяц, а потом еще на две недели, и на это время назначены квартиры для резервной артиллерии в селениях между городами Франкенштейном и Минстербергом, в среди которых я поместился в замке графа Шлабендорфа,—Штольце, лежащем в садах и оранжереях и провел здесь шесть недель, в продолжении которых все роты приведены были в совершенную исправность, в чем я удостоверился произведенным инспекторским смотром. Слабейшия три я разформировал для укомплектования прочих и отправил оныя в Россию; снабжение войск зарядами и патронами производилось безостановочно,—словом, все зависящее от меня как начальника резервной артиллерии было сделано и к концу перемирия вся армия была укомплектована, для чего часто ездил в главныя квартиры: Государя, главнокомандующего и В. Князя, который, по всегдашней своей ко мне благосклонности, весьма часто оставлял у себя пить чай.—В Штольце получил я горестное известие о кончине доброй матушки, что чрезвычайно меня поразило, и в тот день я никого не принимал и не выходил из кабинета.—По Воскресеньям в садах Штольца играли по моему приказанию два хора музыки и всегда было очень много гуляющих. Здесь я познакомился с управляющими всею Силезиею; их было четыре советника и при каждом по одному писарю, а между тем по всем частям существовали чрезвычайный порядок и скорость в исполнении даже в военное время. Пруссия, по крайней мере в это время, есть без сомнения самое благоустроенное государство в Европе, и много можно с пользою позаимствовать из внутренняго ея устройства. Во время перемирия продовольствие было очень хорошо; людей кормили жители, а на лошадей отпускали сполна фураж шульцы или старосты, которым выдавались квитанции; они же представляли оныя регирунгсрату в счет податей по определенной цене за человека и лошадей, чем и кончался весь расчет. К концу перемирия поступило из резерва в укомплектованные корпуса войск 11-ть артиллерийских рот, а 12-я осталась в резервной артиллерии.

Однажды в это время, главнокомандующий спросил моего мнения, от каких причин парки всегда неисправны и скоро совершенно разстроиваются. Я отвечал рапортом, что каждый парк сформирован из людей данных от всех полков, следовательно самых дурных, из 560 пожертвованных лошадей,  не всегда доб-

 

 

 

366

росовестно поступающих в парк, 172 повозок, и что нередко командиром такого огромнаго парка назначают офицера только что выпущеннаго из корпуса; следовательно от таковаго парка и нельзя ожидать успешнаго действия, и покуда не дадут им правильнаго устройства, они всегда будут неисправны. Но на рапорт этот, посланный к инспектору, не было никакого ответа и распоряжения.

В конце Июля началась война. Мы выступили прямо чрез Богемию к Дрездену, где австрийцев пощипали, и нас обратно повели чрез Аннеберг по дороге выбитой в горах из камня, по которой и крестьяне редко ездят. Его Высочества рота снялась последняя с позиции; но как у меня лошади были кругом кованы, то я всю полевую артиллерию на привалах обошел, и ежели бы не обязан был оставаться в хвосте колонны для наблюдения, чтобы в случай ломки ящика или пушки не оставляли их на дороге, то с передними поспел бы к окончанию Кульмскаго сражения. При ретираде от Дрездена, чтобы спасти артиллерию, не впускали на дорогу обозы, отчего пушки гвардейской артиллерии были все захвачены неприятелем; благодаря расторопности моих людей, в этой суматохе были спасены моя бричка и ящик с казенными деньгами. По поручению Государя Великий Князь осматривал артиллерию. Гвардейская вся была в параде, а полевая не могла выйти, потому что до половины лошадей были подбиты на задния ноги, до того что сидели на подобие собак, и большая часть из оных пала. В это же время, по проискамъ Сухозанета, чтоб удалить меня из гвардии, назначен я был начальником артиллерии в корпус генерала Сакена; но великодушный Великий Князь заступлением своим интригу эту- уничтожил.

До половины Сентября простоял я в Беллини, откуда выступили к Лейпцигу, но 7 дней простояли около Альтенбурга, где под 22-е роты моей резервной артиллерии отвели 24 крестьянских дома; в каждую роту дал я по одному, и офицеры имели также хорошее помещение. Хозяева кормили отлично как людей, так и лошадей, и сверх того на дорогу отпустили на 4 дни хлеба и фуража, которых и досталось с избытком на все время Лейпцигскаго сражения, т. е. 4, 5, 6 и 7 Октября 1813 г. Алтенбургское герцогство, всего 9 квадратных миль, есть богатейшая земля в мире , а жители носят особый костюм одежды.

Французы ретировались из Лейпцига с такою поспешностью, что мы не могли их догнать, в городе Галле я получил повеление немедленно отправиться в Алтенбург, принять в свое ведение направленныя туда с места сражения семь рот и из России партии людей и лошадей,   которыми   пополнить   убыль   в   ротах,

 

 

 

367

также исправить реквизициею всю артиллерию и потом форсированными маршами с ротами догнать армию. Но прибыв в Алтенбург, я увидел, что это новая интрига, чтоб удалить меня от гвардии, интрига, для которой пожертвовали семью исправными ротами, а люди и лошади из России для пополнения убыли в сих ротах никогда сюда направляемы не были. В Алтенбурге я прожил 2 1/2 месяца и нашел тут много раненных генералов. Времени свободнаго у меня было довольно, потому что совсем не было нужды укомплектовывать исправныя роты. Я познакомился с местными властями и жителями, и всякое Воскресенье в доме, где я жил, давались публичные балы, на которые из монастыря, где воспитывались 24 девицы лучших фамилий, отпускалось по 6-ти; мне их доверяли, и я их привозил и отвозил в своем экипаже. Время проходило довольно приятно, как вдруг все изменилось. Дрезденская капитуляция, заключенная маршалом Сент-Сиром с графами Кленау и Толстым, не утвердилась монархами. Австрийской службы полковник граф Латур привез мне повеление их величеств: идущаго во Францию маршала С. Сира с 26,000 войска (из коих 1,500 офицеров, 60 жандармов и 600 рядовых, вооружены и имели два орудия) остановить в Алтенбурге и предложить ему, чтобы сдался военно-пленным или шел обратно в Дрезден и защищался. Для исполнения сего граф Латур отдал в мою команду венгерский гусарский полк, конвоирующей французов и объявил, что граф Кленау должен будет приехать сам, после чего отправился к Дрездену, а я послал адъютанта своего Бальца к управляющему Саксониею князю Репнину с просьбой прислать в Алтенбург поболее пехоты и прибыть самому для столь важнаго дела; но он сказался больным, откомандировал ко мне два баталиона и несколько команд разных германских княжеств, которыя все прибыли на другой день и расположены мною в городе на бивуаках. На следующий день приехал маршал С. Сир в великолепной карете, окруженной 60-ю жандармами. Я отправился к нему и предложил почетный караул, который он принял. Вечером пришла 1-я колонна и размещена в семи верстах за городом; прочия же пять колонн оставались по дороге от Дрездена, на один переход одна от другой, а генералы все поместились в Алтенбурге. По войскам же мне вверенным я сделал распоряжение, чтобы одна рота артиллерии стояла на площади во всей готовности, шесть эскадронов венгерских гусар поместил на тесныя квартиры в городе, а четыре поставил между французскими колонами по дороге к Дрездену, с тем, чтоб прервать между ними всякое сообщение и все повеления в колонны и донесения от них проходили не   запечатан-

 

 

 

368

ныя, не иначе как чрез меня,   и в   этом положении  все французы должны были дневать на следующий день.   В вечер того же дня возвратился граф Латур с известием,   что графы Кленау и Толстой ему объявили,  что, заключив конвенцию  по данным им полномочиям,   они   к уничтожению   оной  действовать  не могут, сверх того   по болезни ехать   в Алтенбург   не  в   состоянии и войск для отправления туда не имеют. Следовательно они,   наде-лав путаницу,   предоставляли   развязать   оную   другому,   и этот другой был я. На следующее утро граф Латур  и я поехали к С. Сиру, он принял  нас  хорошо,   но  когда   мы   объявили   ему волю монархов,   вскочил и начал ходить, потом   сказал: «Это самое безчестное  дело,  и неужели  вы думаете,   что я, поседевший на поле брани, стал бы   трактовать   с   вашими   Кленау   и   Толстым, ежели бы они не предъявили ясных полномочий?  Впрочем я ранен и болен,   сдаю сейчас  корпус   графу Лобау  и прошу вас обратиться к нему». Мы оба тотчас догадались, что с Лобау дела не кончим и объявили маршалу,   что   не   имеем   права трактовать   с другим,   а  потому   просим   его   ответа,   который если не будет удовлетворен, то граф Латур отвезет оный союзным  монархам  для испрошения   дальнейших  приказаний. « Хорошо, сказалъ С. Сир, на это я согласен, но чтобы ответ был не далее как чрез две недели».   С   этим   и  отправился   граф Латур; а я, возвратясь домой, нашел   у себя почти всех французских  генералов,   имеющих  виды от графов Кленау и Толстаго отправиться во Францию, с жалобами, что им не дают лошадей. Я им отвечал,   что это от меня  не зависит  и советывал обратиться  к  местному   начальству.   Они  отправились,   а я знал, что не уедут; потому что, узнав от венгерскаго полковника о сих пашпортах, еще накануне забрал  с трех станций всех  почтовых лошадей и,   запретив говорить, что оне у мена, приказал   объявлять   спрашивающим    о   чрезвычайном   разгоне под моих куръеров   и нарочных.   Две   недели   мы  прожили с С. Сиром довольно приятельски:   я к нему  ездил дни чрез два, а он всякой   раз   возвращал   визит   и всегда   просиживал по часу. Наконец, в день срока, получил я повеление   с объявлением воли союзных   монархов,   чтобы   С. Сир  исполнил неизменяемое их требование.   Я тотчас   поехал   с   оным   к маршалу, который, улыбаясь, сказал: «Разве вы  в  силах  остановить меня?» на что я отвечал, что буду  всеми силами   исполнять приказание моего Государя  и что ныне река Рейн вся занята союзными армиями; следовательно,   если он и пройдет   чрез меня, то в нескольких переходах   будет   окружен   и уже  насильно взят в плен.   На это маршал отвечал:   «Вы правы, я сдаюсь

 

 

 

369

военнопленным; куда же вы нас отправите?» «В Берлин», отвечал я, и после сего разстался с ним; а чрез день выпроводил всех французов из Алтенбурга под прикрытием того же венгерскаго гусарскаго полка. Это дело было для меня чрезвычайно затруднительное. Благодарю Бога и теперь, что оно так благополучно кончилось. Каждый другой получил бы за подобное действие несколько огромных наград, а мне и спасиба не сказали.

В конце Декабря получил я приказание отправить роты к своим корпусам и самому ехать к главной армии чрез Базель, почему я отправился из Алтенбурга 28 числа. Садясь в коляску, я получил письмо от начальницы монастыря, в котором она и все ея воспитанницы в весьма приятных выражениях благодарили меня за доставленныя им удовольствия. Письмо это до сих пор у меня хранится. На переправе чрез горы между Саксонией и Бавариею холод был во все дни более 22-х градусов; а в Барейте, в высочайшем приказе от 1-го Января 1814 годя, увидел я, что Сухозанет достиг своей цели: полковник Таубе, его креатура, назначен был вместо меня командиром гвардейской артиллерии. В Базеле встретили меня граждане с торжеством, как внука уроженца их великаго Эйлера. В Люре был я очевидцем, как страдают французы от холода: печей в домах их совсем нет, а ставят временно посреди горницы железныя, около которых целыя семейства по целым дням сидят в угаре, сложа руки, и спят под пуховиками. В Труа, не доехав около ста верст до армии, получил я повеление от главнокомандовавшаго генерал-фельдмаршала князя Барклая-де-Толли вернуться в Алткирх и учредить там артиллерийское депо, куда я и прибыл в начале Февраля. В след за мною пришли туда 4 роты и 3 запасные парка, но дело это было безполезно, потому что генерал Аликс прервал комуникацию с армиею. В половине Марта депо было совершенно устроено; 22-го числа узнал я, что союзныя войска вступили в Париж, а в конце месяца, что Наполеон отрешен, что Людовик ХVIII провозглашен королем и что заключен мир. В Феврале проезжали чрез Алткирх великие князья Николай Павлович и Михаил Павлович; но доехали только до Люра, потому что комуникация была прервана. Их Высочества вернулись в Базель, где я три раза у них обедал и видел ядро, которым из Бофора в них выстрелено. После заключения мира проезжала также чрез Алткирх императрица Мария Луиза с маршальшею Лан; австрийские генералы и чиновники ожидали ее у почтоваго двора, но она закрыла окно и, пересев на другую сторону, подозвала   к  себе   францу-

 

 

 

370

зов, с которыми прощалась,   а когда   увидела   подходящих австрийцев, то приказала ехать скорее.

В Мае мое депо разошлось, и я отправился на Страсбург; в Форт-Луи переправился чрез Рейн по мосту, а в Саксонии примкнул к гренадерскому корпусу, в котором назначен был начальником артиллерии и следовал с ним до России. Во всяком городке Пруссии давали нам балы, а в Тильзите Милорадович на прощанье дал великолепную иллюминацию, которая стоила 10,000 рублей. На другой день из Таурогена я отправился в С.-Петербург для сдачи гвардейскаго батальона и, не смотря на то, что я назначил вдвое более чем бы следовало на все вещи, требующия исправления или перемены, Таубе всячески старался притеснить меня. В скором времени, по возвращении из похода, случились с ним одно за другим несколько неприятных происшествий, которыя Государь узнав, был чрезвычайно раздосадован, чем благородные мои неприятели воспользовались и доложили Его Величеству, что все происшедшее произведено по моим интригам и наставлениям, тогда как я целый год никого из офицеров гвардейской артиллерии не видал и ни с кем в переписке не был. Боже мой, до чего не доходят зависть и злоба! Описание сих происшествий к моей жизни не относится, хотя я за оныя более шести лет безвинно нес на себе гнев обожаемаго Государя. Все это время, служив с прежним усердием, я не только не получил никакой награды, но даже Государь иногда, увидев меня, отворачивался, чему многие весьма радовались, меня же, при всем спокойствии совести, это чрезвычайно огорчало и даже убивало. Я нередко предполагал оставить службу, но любя искренно свое семейство, жертвовал для него своими неприятностями.

Ноября 23-го 1815 года, назначен я командиром 13-ти рот, в Орловской губернии расположенных, но прежде отъезда я должен был осмотреть и отправить по назначению роты, до сего бывшия в моей команде, что и исполнил в Декабре, а вернувшись начали мы сбираться в Орел и прощаться с родными и знакомыми. 1816 года, в половине Января, приехала с мужем сестра жены Изюмова, образец кротости и ума, и остановилась у нас; а я, передав им квартиру, 28-го числа отправился в дорогу со всем семейством.

Знакомство наше в Орле было обширно и заключалось с домами: гр. Каменскаго и его матерью, статс-дамою; с генералами: бароном Корфом, Зассом, Леонтьевым, Уваровым, Дистэрло, Арсеньевым, гр. Чернышевым, сенатором Тепловым, сестрами Кругликовыми, Яковлевым, Соковниным, кн. Трубецким, Потемкиным,   Филиповым и Вевером;   но   в тесном кругу мы жили

 

 

 

371

с Давыдовым!, Ермоловым, Надаржинской,   Варварой и Елисаветой Безобразовыми и Полозовыми, отцом и сыном.

В 1817 же году уведомили меня о смерти Таубе и о том, что после оказалось, что он промотал казенных и солдатских денег 80,000 рубл., которые великодушный Великий Князь Константин Павлович заплатил. И вот для какого человека мною пожертвовали, вот за кого безвинно страдал я шесть лет!

Роты  свои я расквартировал   каждую на 5,000  душах,   отчего люди, не обременяя хозяев, имели всегда хорошую пищу, от которой здоровели,   и  никогда не было более 10 человек больных, а умерло из всех 13-ти рот в три года всего шесть человек. Для содержания караулов в Орле, приходила поочереди одна рота на месяц; я наблюдал за ея одиночным ученьем и приучал к правилам гарнизонной службы.   По   просьбе  графа Каменскаго, я наряжал к его театру караул,   при  чем   офицер   пользовался местом в спектакле,  нижние же чины получали каждый раз по 25 рублей; а как театр   бывал  шесть раз в неделю, то рота имела в месяц 600 рублей, которых и было достаточно для улучшения их пищи и жизни вообще. Ежегодно весь Июнь месяц, все роты стояли в общем лагере, что знакомило их  с лагерною и пехотною службами, и смело могу сказать,   что роты мне вверенныя, кроме своей артиллерии, могли стать на ряду с лучшими пехотными войсками.   Ежегодно   делал я смотры  всем ротам: инспекторский—весною, а строевой пред выходом из лагеря, который заключался общим линейным ученьем. В 1816 году приезжал  в   Орел   инспектировать   2-ю   кирасирскую   дивизию   князь Барклай-де-Толли.   Он  мои роты не смотрел, но видел караулы и хвалил выправку и знание порядка службы; заезжал в госпиталь   и   спросил: «где же ваши   больные?».   Я донес, что теперь всего шесть человек и никогда более десяти не бывает; он, пожав мне руку, сказал: «мне давно известно, что вверяемыя вам части всегда содержались в отличном порядке». Вслед за фельдмаршалом приезжал Великий Князь Николай Павлович и смотрел только караулы и госпиталь, везде был доволен   и   благодарил; но в обратный проезд   Его  Высочество   сделал мне справедливое замечание, зачем я допустил   красные султаны на музыкантах, тогда   как   оные в артиллерии не положены.   В   Августе того же года  пожаловал   в Орел  Император.   Караулы в городе, при квартире   и   уборной   Его   Величества, содержались от артиллерийских рот; на третий   день   были   произведены  маневры 2-ю кирасирскою дивизиею,   при которых мои роты,   сформированныя в 5 баталионов, представляли пехоту. Люди понравились Государю, и Его Величество приказал выбрать из них 60 человек,

 

 

 

372

что я исполнил по совести  и   показал выбранных в квартире Императора,   где одного он назначил в конную гвардию, а прочих  приказал   отправить в гвардейскую   артиллерию.   Государь очевидно был всем доволен; но, гневаясь на меня истинно безвинно,   не благодарил, как обыкновенно. Осенью приезжал Вел. Князь Михаил Павлович, я встретил его  в Борисоглебске, за 50 верст. Его Высочество был очень милостив, на другой день смотрел  артиллерию в баталионном ученьи, а на третей был у развода, изъявил за все свое   удовольствие   и   благодаря сказал: «твои роты лучше пехоты знают фрунтовую службу». Пред отъездом, Его Высочество смотрел лошадей, выбранных Императором   в  гвардейскую   артиллерию,   распределил   их    поротно  и приказал написать генералу Козену (тогдашнему инспектору гвардейской артиллерии), что желает, чтобы люди эти по теперешнему его назначению  были   назначены в роты. В 1817 году,   до вояжа Государя,   я послан был инспектором в Калугу,   Бобруйск и Несвиж для приведения в порядок тамошних складов и артиллерийских рот; но слава Богу, что Император их не смотрел, потому что все было в ужасном   хаосе.   В  1818 году,   весною, главнокомандующий Сакен осматривал 2-ю кирасирскую  дивизию, был у моего развода, посещал госпиталь и за все объявил свою благодарность. (В этом же году возвратился из Франции корпус графа Воронцова, а с ним и 5-ть артиллерийских парков, которые поступили в мою команду   и  расположились  в Брянском и Жиздринском уездах). Вскоре после его отъезда, я имел поручение закупить 60,000 пуд селитры, почему и объезжал губернии Черниговскую, Полтавскую, Харьковскую, Курскую и Воронежскую, и везде, для отклонения от себя подозрений, составлял в губернских городах,   под   своим   председательством, из губернаторов и губернских   предводителей,   комитеты, посредством которых и купил селитру, в сложности, четырьмя рублями на пуд дешевле существовавшей цены.  Операция эта была  более чем на миллион   рублей, но я поступил   честно и не мог поделиться, а за то и спасиба не получил. В Октябре проезжал чрез Орел граф Аракчеев, и я ожидал его с рапортом; он принял меня очень   ласково   наедине   в   кабинете,   но  ни  слова не   сказал о намерении   взять   меня к себе, 1819 же года,   в  конце  Марта, я получил высочайший приказ о назначении меня начальником артиллерии  в Новгородское  военное   поселение,   а  вместе с оным письмо графа, чтобы я скорее приехал и прислал к нему чрез того же фельдегеря записки о двух штаб-офицерах и по пяти с роты лучших мастеровых, для перевода оных в этоже поселение: первых, для занятия должностей, а последних для работ. Коман-

 

 

 

373

диры рот, узнав о скором моем отъезде, собрались в Орле и дали мне на прощаньи довольно большой фейерверк и столь отличный, что такого, как говорили городские жители, собравшиеся на оный, никогда еще не видали; после фейерверка пригласили они меня с семейством к себе на вечер, где все были артиллеристы, за ужином пили мое здоровье и поднесли мне на память серебряный кубок, который желаю, чтобы навсегда сохранился в старшей нисходящей моей линии, в память того, что можно быть взыскательным по службе, но не жестоким и что любовь подчиненных приобретается справедливостью.

Апреля 10 го я сдал свою команду полковнику Брамсу и 13 го отправился в Петербург; по прибытии, на другой день представлялся графу Аракчееву; 28-го поехал в поселение, где получил квартиру в деревне Коломне, на левом берегу Волхова, а 1-го Мая начались уже общия работы построения каменных штабов и деревянных строений для поселян, устройство дорог, бульваров, мостов и труб, что и производилось ежедневно кроме Воскресных и праздничных дней. В команду мою поступило 9 резервных, 3 парковыя роты, в которыя по моему представлению дано для обучения 12 орудий с лошадьми, и 4 коннорабочия команды, учрежденныя для перевозки материалов; а сверх того граф поручил мне главный надзор при построении двух поселенных рот его полка. В конце июля приезжал Государь, осматривал все работы, был очень доволен, и в первый раз после шести лет Его Величество удостоил меня своим разговором.—При осмотре моем в роте Ш. объявлено много претензий, что заставило меня отрешить его от команды, а он, не сдав роты, уехал без позволения к себе в деревню в Екатеринославскую губернию; его привезли за караулом, граф намеревался предать его суду, и он наверно был бы солдатом; однакож я упросил графа смягчить заслуженное наказание отставкою и запрещением принимать в службу. Октября 1-го окончены работы строевыми войсками, и я остался старшим в поселении. По Субботам собирался у меня комитет из всех отдельных начальников; они объявляли мне свои надобности, которым я составлял общую записку и посылал в Петербург к графу; он возвращал их с резолюциею, и в следующую Субботу я мог уже давать разрешения, что много ускоряло ход дел. 1820-го года 1-го Января поступили в мою команду оба военно-рабочие баталиона, № 5 и 7, с деловыми дворами, в которых я нашел десятаго человека больным, против чего немедленно принял строжайшия меры и представил графу, чтобы 1) для успокоения совести и поддержания правил веры, позволить нижним чинам держать все  посты   и  допустить   говеть   в

 

 

 

374

великий пост, и 2) назначить отдых от работ на Сырной неделе 3 дни, для говенья неделю, на Страстной недели 3 дни, и в Пасху и Рождество по неделе. Граф долго на это не соглашался, опасаясь большой остановки работ, но я упросил его и, внушив солдатам, как велико сделанное им благодеяние, был вполне вознагражден за мою о них заботливость, которая придавала мастеровым охоту и усердие к их занятиям. В Феврале изволил приезжать Император на несколько часов, осматривал все мои зимния работы, был всем очень доволен, благодарил и, прощаясь, Его Величество сказал мне: «я завидую тебе; ты живешь в удалении от суеты мирской, в кругу своего семейства; я желал бы быть на твоем месте». В конце Апреля прибыли с зимних квартир в округи поселения строевыя войска и расположились на бивуаках, устроенных ими собственными средствами, без расходов от казны, а 1-го Мая начали производить работы по росписанию. На что не способен Русский солдат! Строевыя войска употреблялись не только во все земляныя работы, к вырубке бревен и дров и прогону их по рекам, но они же производили выделку кирпича, выломку плиты, обжог оный на известь и решительно все плотничныя, пильныя, каменныя, печныя и щекатурныя работы, которыми и занимались по пяти дней в каждую неделю, а по Субботам производили ученья и, по словамъ самого Императора, были по строевой части лучше войск в армии. Граф Аракчеев поручил в мою команду и полное распоряжение: Свинорецкую вотчину, флотилию, состоящую из 3-х пароходов, 7-ми ботов и 30-ти семириков, употребляемых для перевозки материалов, и все работы по построению в полку короля Прусскаго, по  выломки плиты, по приготовлению извести и по перевозкам на лошадях и на судах флотилии, чем занятия мои распространялись до чрезвычайности; но граф Аракчеев, желая воспользоваться моим усердием и распорядительностию, давал мне за то и все средства к успехам в исполнении. Работы в полку графа подходили к концу, почему он приказал отвести мне просторную квартиру в купленном господском доме с садом, куда я с семейством переехал в начале Июня, а в конце посетил поселение Государь. Проезжая по работам, Его Величество изволил заехать ко мне; жена с детьми встретила его у коляски. Император подал ей руку и вел до гостинной; старшая дочь поднесла ему чай, и Его Величество, выкушав чашку и пробыв еще 1/4 часа, изволил отправиться далее; а на другой день я получил от графа Аракчеева бумагу, что все дети мои всемилостивейше приняты на счет Государя: дочери в Екатерининский институт, а сыновья в Пажеский корпус. В Ноябре граф возложил на ме-

 

 

 

375

ня, сверх всех прежних занятий, и заготовление бревен и дров для всего поселения, которых ежегодно требовалось первых до 180,000, а дров до 12,000 кубических сажен. В Феврали 1821-го года я просил позволения у графа отлучиться в Петербург и получил собственноручное его следующее распоряжение: «Позволяется вашему превосходительству, не спрашиваясь, отъезжать во всякое время, куда захотите и на какое время пожелаете». Вероятно, позволения такого никто никогда и ни от кого не имел, и оно доказывает неограниченную ко мне доверенность графа. Зима этого года была малоснежна, почему пред вскрытием вод отправился я в Рышевскую волость, чтобы под своим распоряжением произвести по малым рекам сплав огромнаго количества бревен и дров; для сего прожил я там три недели и успешно кончил эту операцию. 1-го Мая, строевыя войска, прибыв в поселение, вступили в работы, а в конце Июня приезжал Государь, пробыл три дни и осматривал все строения и войска в параде; во всех отношениях был очень доволен, изъявил всем совершенную благодарность и пожаловал мне брилиантовую табакерку с своим вензелем. В Ноябре потребовал от меня граф сведение, сколько бревен и каких размеров можно еще вырубить в огромных лесах Хубецкой и Рышевской волостей; я донес, что леса до того завалены, что я никакого даже приблизительнаго сведения дать не могу. Меня потребовали в Петербург, и граф, хотя разсерженный, но принял чрезвычайно вежливо, сам подвинул стул, посадил и начал вымогать требуемое сведение, говоря, что этого желает Государь; но я остался непреклонным, доказывая в течении 2-х часов действительную невозможность дать удовлетворительный ответ. После сего граф под разными предлогами не принимал меня две недели, а когда я приезжал чрез день, то всегда генерал Клейнмихель спрашивал, не скучно ли мне в Петербурге одному, и хотя я действительно скучал, но зная, что спросы эти от графа, всегда говорил, что живу в кругу родных и знакомых очень весело. Приехав в день Рождества, я просил адъютанта меня записать, но адъютант побежал и доложил графу, который принял меня весьма милостиво, несколько раз поцеловался и сказал, что теперь дела до меня не имеет и что я могу ехать; но ежели желаю, то могу прожить и в столице, сколько угодно. Конечно, я выбрал первое и чрез час был уже в дороге и вскоре по прибытии принял в свое ведение устроенные в поселении паровой лесопильный завод и под Новгородом на голандский манер ветренную мукомольную о 4-х поставах мельницу, действиями которых граф по справедливости был недоволен, почему и поручил   оные  под мой надзор.

 

 

 

376

В конце Февраля 1822-го года, я опять просил позволения у графа отлучиться в Петербург, и он написал следующую резолюцию: «Ваше превосходительство имеете позволение во всякое время ездить куда вам угодно; а потому если впредь пришлете подобное прошение, то оное останется без ответа», после чего я уже не спрашиваясь всегда отъезжал, куда имел надобность. В Петербурге я представлялся Великим Князьям Николаю и Михаилу Павловичам, которые меня тотчас весьма милостиво приняли во внутренних комнатах, а Его Высочество Михаил возил с собой и показывал заведенное им артиллерийское училище. После столь ласковаго приема все гвардейские генералы, как это обыкновенно бывает, подходили ко мне и искали моего  знакомства.

В Апреле я получил приказание графа принять в свое ведение в Новгороде дом бывший вице-губернатора, купленный у полковника Акермана для помещения чиновников и перестроить оный в путевой дворец для Государя, также приискать и нанять квартиру для самого графа и отделать ее немедленно, что в течение лета и было исполнено солдатами и казенными мастеровыми; даже вся мебель сделана последними, не только в квартиру графа, но и в целый дом, устроиваемый для проезда Императора. По окончании построений поселенных рот в полку графа Аракчеева, возложил он на меня начать в текущем году построение рот в саперном округе и вместе с тем приступить к устройству корпусной квартиры из господскаго дома, купленнаго с имением у Михайлы Михайловича Сперанскаго. Кроме того, в начале Июня, граф, объезжая со мною по округам работы, поручил мне немедленно приступить к построению втораго лесопильнаго пароваго завода; ибо до 70,000 досок, выпиливаемых в год на первом, были для работ весьма  недостаточны, и с устройством при оном мукомольной о 4-х поставах мельницы; а в Новгороде, осматривая флотилии, приказал заготовить леса и к 1824-му году построить один запасный пароход. Выслушав все приказания, я, усмехнувшись, сказал: «Ваше сиятельство, и теперь я едва успеваю исполнять свои обязанности; боюсь, что буду неисправным не от лени, а от недостатка времени», на что он отвечал: «мне более не кому поручать; знаю, что у тебя много занятий и тебе трудно, но за то люблю тебя и обхожусь с тобою подружески». В Петров день изволил приехать в поселение Государь, пробыл у нас четыре дни, осматривал все работы, ученья и парад войск, был очень милостив, благодарил всех и пожаловал мне другую табакерку с брилиантами и своим вензелем. Осенью и в начале зимы в свободное время я составлял по поручении полное положение действию лесопильных паро-

 

 

 

377

вых заводов и в Ноябре представил оное графу, который без малейшей перемены положение это утвердил, приказал отпечатать и разослать к руководству. В Декабре занялся я увеличением деловаго двора, а особенно кузнечными и слесарными мастерскими; из 8-ми горнов я устроил 24 и приказал приучать мастеровых к приготовлению инструментов. Предприятие это пошло столь успешно, что в 1824-м году поселение не имело надобности и половины суммы расходовать против прежняю на покупку инструментов для огромнаго числа рабочих, которых в летнее время бывало более 30,000 человек. Граф особенно и дружески благодарил меня за это, а командира 5-го рабочаго баталиона, Евдокимова, по ходатайству моему представил в майоры, и он был произведен. Чтобы мастеровых деловаго двора приохотить к мастерствам, я приказал назначать им работы на целую неделю вперед, с тем, что если кто хорошо кончит свой урок ранее, то может работать в свою пользу. В цене предоставлялось каждому договариваться по произволу, но вещь им сделанная не могла отдаваться прежде осмотра мастеров при командиров; хорошо сделанныя вещи мастеровой мог отдавать тому, кто ему оныя заказывал, а худыя тут же подверглись сломке. Средство это дало жителям доверенность к мастеровым, а они начали усовершенствоваться в ремеслах. Общие работы 1823 года по обыкновенному порядку начаты 1-го Мая, а Государь для осмотра изволил приезжать в конце Июня, был по всем частям доволен, благодарил и пожаловал мне орден Св. Владимира 2-й степени   со   звездой.

В начале Июля (1823 года) прислано ко мне от графа новое положение о поселении артиллерии с надписью: «Государь Император изволил читать и одобрить, но приказал препроводить к г.- майору Эйлеру, с тем чтобы составил под  председательством своим комитет из достойных командиров рот и, сделав свои замечания, представил положение это при особом своем мнении. Я прочитал тетрадь положения в 1/2 дюйма толщиною и, по убеждению не соглашаясь ни с одним параграфом, отложил оное до свидания с графом. В Августу назначен был отъезд в южное поселение Государя с графом Аракчеевым, который управление своими делами по всем поселениям поручил г.-майору Бухмейеру, моему старинному знакомому и за отказом  его потребовал меня в Грузино, где  встретил меня словами: «Надеюсь, что ты не откажешься и примешь почетное место управлять поселением вместо меня». Я отвечал, что обязанности графа без сомнения будут для каждаго затруднительны, но поставя себе   за правило   в службе   никогда  не отго-

 

 

 

378

вариваться, принимаю место с благодарностью и буду стараться оправдать лестную для меня его доверенность». После сего я выехал в Петербург, где нашел уже приготовленную квартиру и на другой же день вступил в управление делами всего военнаго поселения. Августа 3-го прибыл граф из Грузина прямо на Каменный Остров, где жил Император; на другой день я поехал к нему с докладом по делам, на кои желал иметь его разрешение; он принял меня тотчас, был очень благосклонен, положил своею рукою все резолюции и оставил у себя обедать, а прощаясь спросил, скоро-ли я представлю свое мнение на положение о поселении артиллерии? Я отвечал «оно утверждено Государем, и потому ожидаю приказания привести в исполнение; мнение же свое на высочайше одобренное положение писать не могу и тем более, что убежден в невозможности по оному действовать». Граф: «Но Государь требует, чтоб ты сказал свои мысли и указал что полагаешь необходимым переменить и по чему».—Я: «В таком случае считаю нужным все положение от первой до последней строки переделать». Г р а ф : «Это уж чрез чур много, но я спрошу Императора» и с тем вместе вышел, а возвратясь объявил: «Государь позволяет тебе положение переделать, но чтобы к возвращению Его Величества было представлено». После сего мы простились без малейшаго неудовольствия, а 7-го числа Император и граф выехали в Чугуев.

При управлении всеми военными поселениями я не находил никакого затруднения. Штаб имел отличных чиновников; а дела, требующия непосредственнаго разрешения Императора, я отправлял с еженедельным фельдегерем к графу, который оныя докладывал и в скорости возвращал с полными резолюциями. В свободное время я занимался составлением новаго положения о поселении артиллерии; подполковник Батенков *) мне помогал, а в Ноябре оно было совершенно готово. На переезд в Петербург пожаловал мне Государь три тысячи рублей ассигнациями; в конце Августа приехала ко мне жена с семейством, и мы прожили в столице четыре месяца весьма приятно. В продолжение этого времени я три раза объезжал все округа военнаго Новгородскаго поселения, чтобы сохранить порядок, заведенный графом, и хорошо делал, потому что в первый объезд нашел уже большие безпорядки, но строгость взыскания заставила всех исполнять по прежнему свои обязанности. В половине Декабря возвратился граф   и   очень   благодарил   словесно   и  приказом   за исправное

*) Гавриил Степанович, позднее замешанный в дело 14 Декабря и высидевший  20 лет в  Петропавловской крепости. П. Б.