Дюмон П.Э.Л. Дневник Этьена Дюмона об его приезде в Россию в 1803 г. [Излож. и отрывки С. Горяинова // Голос минувшего, 1913. - № 2. – С. 143-164.

 

Дневник Этьена Дюмона об его приезде в

Poccию в 1803 г.

 

I.

Этьен Дюмон (Pierre Etienne Louis Dumont, также du Mont или Du Mont) родился в Женеве 18 июля 1759 г. Его предки переселились в Швейцарию из Франции, избегая религиозных преследований. Отец его, Abraham Dumont, претерпел в жизни много неудач и оставил после себя вдову и четырех детей, сына и трех дочерей. Его мать, Louise Esther d'Ilens, veuve Dumont, была женщина умная и энергичная; она открыла в Женеве школу, в которой Этьен, еще юношей помогал матери. Затем он прослушал курс богословских наук и в 1781 г. стал пастором реформатской церкви в Женеве. В этом звании Дюмон скоро приобрел славу блестящаго проповедника, но ему пришлось покинуть родной город, когда в 1782 г. взяла верх аристократическая партия. 7 июня 1784 г. он выехал из Женевы и направился в С.-Петербург, где жила его сестра Mapия Луиза, бывшая замужем за ювелиром Дювалем (Louis David Duval), прибывшим в 1753 г. в С.-Петербургъ из Лондона, где его братья были ювелирами короля.

Луи Давид Дюваль (f в С.-Петербурге в 1788 г.) состоял ювелиром великокняжескаго двора, и его старший сын Яков Давид Дюваль (род. в Москве в 1768 г., умер в Женеве в 1844 г.) значится по записи реформатской церкви в С.-Петербурге ювелиром Ея Императорскаго Высочества.

Приехав в Петербург в июле 1784 г., Дюмон немедленно занял место пастора реформатской церкви и скоро приобрел известность в Петербурге, как проповедник. Он пробыл в Петербурге немного больше года и покинул его 28 сентября 1786 г. вместе с посланником графом Герцом. По словам П. И. Полетики в его воспоминаниях, причиной отъезда Дюмона из Рос-

 

 

144

сии была   проповедь  об эгоизме,  заключавшая  будто бы   намеки на князя Потемкина или даже на императрицу 1).

Чрез Берлин и Лейпциг Дюмон приехал в Париж. Вероятно, благодаря своим родственникам в Англии, он получил очень хорошее место воспитателя в доме тогдашняго великобританскаго статс-секретаря по иностранным делам лорда Шельбурна, впоследствии получившаго титул маркиза Лансдоуна (Petty Williams lord Schelburne, marquis of Lansdowne 1737—1805) 2).

В Лондон Дюмон прибыл 12 января 1786 г. Лорд Шельбурн был известный покровитель ученых, писателей и художников. В его доме собирались современныя знаменитости: Бентам, Вениамин Франклин, Гаррик, Самуил Джонсон (лингвист), сэр Уиллиам Джемс (ориенталист), Прайс (экономист), де-Мореллэ (философ), Ромильи, Мирабо. В этом обществе Дюмон очень скоро нашел себе преданных друзей. Так, например, он близко сошелся с Самуилом Ромильи, известным английским адвокатом и законоведом (1757—1818). В 1788 г. они вместе провели в Париже два месяца, в течение которых Дюмон часто виделся с графом Мирабо (1749—4791). Последний, находясь в Лондоне в 1784, сблизился с Ромильи, но тот в 1788, вследствие дурной молвы о графе, прервал с ним сношения.

Узнав, что Ромильии Дюмон в Париже, Мирабо сам явился к ним в гостиницу. Дюмон вышел к нему один. Мирабо, вступив с ним в разговор, до такой степени сумел его заинтересовать, что они решили вместе пообедать, и к ним присоединился Ромильи, не устоявнпй перед соблазном провести вечер со столь приятными собеседниками. Свои воспоминания о Мирабо Дюмон изложил в записках, изданных его двоюродным племянником Жакобом-Луи Дювалем (1797—1863) 3).

«Мирабо,—говоритъ Дюмон,—был отличный товарищ, покладистый, веселый, изворотливый и находчивый. Нельзя было держаться с ним правил обыкновеннаго обихода, приходилось быть фамильярным, отрешиться от этикета и принятых обычаев и называть друг друга по имени. Мирабо поражал своею громадною деятельностью: если сам он мало работал, зато заставлял работать других. Он умел искусно откапывать скрытые таланты и льстить тем, которые могли быть ему полезны. Его беседа, очень интересная и оживленная, походила на точильный камень, которым он пользовался для усовершенствования своих орудий. Он ничем не брезгал, собирая анекдоты, разговоры, мысли, присваивал изследования, работы своих друзей и умел пользоваться тем, что приобретал, таким образом, выдавая урванное им за нечто ему давно известное. Мирабо обладал даром приспособляться ко всяким положениям; не будучи сам высокой нравственности, он предпочитал, однако, иметь общение с людьми строгих начал и честных нравов. Он искренно каялся в заблуждениях и грехах своей молодости, сожалел о них и старался выказать себя человеком, который готов искупить свои прегрешения, на-

1)    «Русск. Арх.», 1885 г., № 11, стр. 320.

2)   Кроме того, Дюмон помогал лорду Лансдоуну в его политических работах  и редактировал его  речи.  Ред.

3)   Souvenir  sur   Mirabeau  et  sur  les   deux premières assemblées  législatives par Etienne Dumont de Genève.  Ouvrage posthume publié par M-r. J. L. Duval, membre  du conseil représentatif du  canton   de  Genève. Bruxelles.   Méline.   1832.

 

 

145

правляя свои способности на общую пользу человечества и свободы и  не  преследуя  притом  никаких личных  целей».

Пробыв два месяца в Париже, Дюмон в том же  1788   г. вернулся в Лондон.

Вследствие происшедшей в Женеве революции 1789 г. он опять отправился в Париж, чтобы повидаться с Неккером. Его сопровождал в этой поездке бывший женевский генерал-прокурор Дюроврэ, который также жил в Англии изгнанником. Высадившись на французский берег в Монтрэле (Montreuil sur Mer), они застали местныя власти очень озабоченными первыми выборами в генеральные штаты. Из Парижа им не прислали никаких инструкций: двое или трое суток ушло на переговоры с жителями, явившимися на выборы, и все же власти и избиратели никак не могли столковаться. По просьбе мэра Дюмон и Дюроврэ составили правила для выборов и перед отъездом вручили их ему. По приезде в Париж они узнали из газет, что избирательный съезд в Монтрэле первый во Франции исполнил свои обязанности при образцовом порядке, который прославлялся в печати. В Париже Дюмон завел знакомство со многими лицами, которыя получили большую известность, например, с Бриссо дэ-Варвиль, герцогом Ларошфуко, Мальзербом, Лафайэтом, Маллэ дю Пан, Клавьером, абб. Сьейесом и др.

По словам Дюмона, в Париже на избирательные съезды допускался всякий прилично одетый человек, хотя бы он и не имел права быть избирателем. Во многих секциях с трудом собрали достаточное число избирателей 1), так как парижские буржуа со страхом смотрели на выборы, робко озираясь на стражу, поставленную у входа в помещение, где должно было состояться собрате. Дюмон присутствовал на выборах в секции des filles de Saint Thomas, находившейся в богатом квартале. Там собралось едва 200 человек. Было очень шумно; все, стоя, говорили одновременно; с трудом председатель мог добиться двух минут молчания. Общий съезд избирателей прошел столь же шумно, как собрание в секциях. Последним избранным депутатом Парижа оказался аббаъ Сьейес (Sieyés, 1748—1836).

Дюмон не был на открытии генеральных штатов в Версале. Он посетил собрание в разгар борьбы по вопросу о поверке полномочий.

По словам Дюмона, в собрании не слышалось никаких прений; не было и порядка. В него проникла масса любопытных посетителей, которые расхаживали по зале, смешиваясь с депутатами. Дюмон из дружбы к Мирабо стал помогать ему в издании «Писем к моим избирателям» (Lettres à mes commettants). Дюроврэ как женевский гражданин, сведущий в ведении прений в политических собраниях, давал Мирабо советы. Блестящая речь, в которой Мирабо убеждал представителей третьяго сословия наименоваться депутатами французскаго народа, была набросана Дюмоном. Когда начались народныя волнения, увеличивавшияся вследствие призыва войск,

1) О парижских секциях во время французской революции см. статью Н. И. Карцева в «Историческом Обозрении», изд. Истории. Общ. при Спб. университете, т. XVI, 1911 г., и неизданные документы, напечатанные им же в «Записках Имп. Академии Наук» по ист.-филол. отд., 8 серия, т. XI, №  2. Ред.

 

 

146

Дюмон составил для Мирабо адрес королю об их роспуске. Адрес был принят собранием с энтузиазмом, но войска не были отозваны. За все это время Дюмон и Дюроврэ продолжали редактировать для Мирабо его «Письма к избирателям», а затем стали сотрудничать в газете Мирабо «Courrier de Provence» 1).

Знаменитая декларация прав человека, по словам Дюмона, обсуждалась собранием в течение целых недель. Образован был комитет из пяти членов для представления новаго проекта. Мирабо, как член комитета, поручил составление проекта Дюмону, Дюроврэ и Клавьеру, женевским гражданам. Дюмон высказался в том смысле, что до разработки конституции нельзя определить права человека, так как эти права до конституции простая фикция: «люди не родятся ни свободными, ни равными». Мирабо решился высказать это, но не сумел доказать свое мнение, и декларация была принята собранием. Ромильи составил очень поучительное руководство 2), заключавшее в себе освященныя обычаем правила для английской нижней палаты относительно внесения законопроектов, хода прений, деятельности комиссий и проч. Дюмон перевел эти правила, а Мирабо предложил собранию принять их к руководству, когда был возбужден вопрос о составлении наказа. Но ему ответили: «мы не англичане, нам не нужно англичан». На труд Ромильи никто не обратил внимания, несмотря на то, что он был уже переведен и напечатан; нашли излишним даже справиться, как велись дела в английском парламенте. В конце 1790 г. Дюмон уехал из Парижа в Женеву.

По смерти Мирабо Дюмон вернулся в Лондон, но в феврале 1792 г. вместе с Талейраном 3) и Дюроврэ приезжал в Париж, где возобновил сношения со многими выдающимися людьми того времени: Дюмурье, Клавьером, Роланом, Кондорсэ и др.

В 1788 г. в переписке Иеремии Бентама 4) упоминается имя Дюмона, которому Ромильи послал некоторые труды знаменитаго юриста. Дюмон был поражен их оригинальностью и силой и высказал, что их автор достоин служить свободе. Переданные ему рукописи Бентама были написаны по-английски, и он предложил себя в качестве переписчика некоторых их частей и для наблюдения за изданием их полностью. Он называл себя неизвестным другом (ami inconnu). С этого момента Дюмон посвятил всю свою жизнь переводу сочинений Бентама; начала, преподанныя им, он проводил в собственных трудах, оказавших заметное влияние на законодательства разных стран, например, Швейцарии и Франции 5).

Знакомство его с Бентамом завязалось через маркиза Лансдауна. Хотя последний был не высокаго мнения о Мирабо и нахо-

1)   Ср. сведения о  Дюмоне, заимствованныя А.  Н. Пыпиным   из краткой биографии Дюмона (написанной Паризо в Biographie  universelle Michaud, R.   1855,  t.   XI)  в  его  статье «Русския  отношения   Бентама».   «Bестн.   Евр.», 1869 г., № 2, стр. 789—790. Ред.

2)   Срав. Тэн. Les Origines de la France contemporaine, t. I, p.  148.

3)   Charles Maurice de Talleyrand Périgord (1754—1838).

4) Works of Bentham published by lohn Bowring. Edinburgh. 1843, vol. X, p. 184.

5) Ср. Пыпин. «Русския отношения Бентама». «Вестн. Евр.», 1869г.. № 2, стр. 790—794. Ред.

 

 

147

дил верхом безумий вступить с ним в сношения, однако, Дюмон продолжал не только видеться с Мирабо, но и помогать ему в работах. 27 сентября 1789 г. он пишет из Парижа Бентаму, что показал Мирабо, герцогу Ларошфуко и другим схему Бентама по политической тактике. Они удивились истинно-философскому направлению и единству системы в этом труде, столь новом и оригинальном. Дюмон убеждал Бентама довести его до конца. И таким образом восполнить пробел в литературе этого предмета. Никто иной не мог бы этого сделать, так как он один разработал весь вопрос и положил основание всему зданию. Дюмон не обещал Бентаму скораго успеха во Франции, но настаивал на том, чтобы он продолжал свои изследования, которыя должны внести в законодательства совершенно новые взгляды. Увлекаясь этими изследованиями, Дюмон переводил их по частям 1). Местами он их перерабатывал, обращаясь к автору за дополнениями и разъяснениями.

Первое сочинение Бентама, которое Дюмон издал на французском  языке,   было   «Traité   de  législation   civile  et pénale» (Paris, an X—1802)  или,   как  обыкновенно его называли,   Dumont  «Principes»,   потому   что   издание   начинается   введением   Дюмона: «Principes de législation», где объясняется тeopия Бентама в главных основаниях. С этой книгой познакомились, как увидим, и многие pyccкиe читатели 2).

Свою поездку в Poccию в 1803 г. Дюмон описал в дневнике, хранящемся в Женевской библиотеке (MS. D. 7)—изложение, а местами дословный перевод его, читатель найдет в настоящей статье.

В дневнике отразилась, конечно, личность Дюмона, чувствуется и влияние той родственной и дружеской среды, которая приютила Дюмона в Петербурге. Этим объясняются и главныя отличая дневника Дюмона от записок некоторых других иностранцев. Происходя из семьи  изгнанников - гугенотов   и воспитанный в городе, где учил Кальвин, Дюмон   с молодости   проникся   правилами строгой нравственности и любовью к правде. Характер его выработался под влиянием матери, женщины замечательно умной, которую  он обожал.  Дюмон увлекался всем тем, что могло служить к нравственному или умственному преуспеянию человека. Блестящий оратор, он не менее убедительно и ясно умел и письменно излагать свои мысли и, схватывая чужия, передавать и развивать их; благодаря этой способности, он стал сначала сотрудником Мирабо, а позднее Бентама. Под руководством таких знаменитых законоведов, как Ромильи и Бентам, Дюмон из богослова сделался юристом, дополнявшим и обобщавшим учение английскаго политическаго мыслителя.

Обладая положительным и трезвым умом, Дюмон не судил по внешности, углублялся в сущность вещей, и в ней искал объяснения событий. Как строгий кальвинист он находил излишней церковную внешность и потому отвергал обрядовую сторону православной церковной службы и находил, что обрядность в ней заглушала истинное чувство веры. Однако к редкому народу Дю-

1) Письмо Дюмона от 28 октября 1792.

2) Ср. Пыпин. «Русския отношения Бентама». «Вестн: Евр.». 1869 г., № 2, стр.  803—805.  Прим. Ред.

 

 

148

мон относится с большим сочувствием, чем к русским. Свой взгляд на Poccию он выработал как по личным наблюдениям, так и по разсказам своих родных, находившихся в России уже много лет. Кроме матери Дюмона, в Петербурге основались три сестры, вышедшия здесь замуж за швейцарцев Дюваля, Адора и Сэгэна. Первый из них, как выше сказано, был ювелиром великокняжескаго двора, и о нем с большой похвалой отзывалась Дюмону императрица Мария Феодоровна, находившая, по его словам, что между Дювалями могут быть только честные люди, так как у них добродетель переходит по наследству. Зять Дюваля Луи Адор был также искусный ювелир, и его произведения хранятся до сей поры в Эрмитаже. Старший сын Дюваля, Яков Давидович, при восшествии на престол Павла Петровича получил звание придворнаго ювелира и чин полковника. Он и два его брата родились в Петербурге, здесь же и поженились. Двое сыновей Якова Давидовича Дюваля были крестниками императрицы Марии Феодоровны. Таким образом три дочери г-жи Дюмон, основавшияся в Петербурге, образовали тесный родственный кружок, в котором семья Дювалей заняла первое место, как по своей многочисленности, так и по своему состоянию и связям. Братья Дюваль были люди образованные, любители искусств. Второй из них, Жанъ Франсуа, обладал замечательным собранием картин, которыя он вывез впоследствии в Женеву. Он был близок с русскими художниками Кипренским и Орловским. Другой Дюваль имел редкое собрание русских монет, которое его потомками принесено в дар городу Женеве.

Из сведений о России, которыя мы находим у Дюмона, многия сходны с теми, которыя сообщаются другими иностранцами, но они отличаются особым характером и направлением. Один из таких иностранцев, Август Коцебу, постоянно высказывает в своих записках, что он говорит одну только правду, что он один был в состоянии, по своим связям и положению, узнать истину о передаваемом им событии, но слова Коцебу часто не оправдываются. Его глубокое презрение к русскому народу заставляет относиться к такому свидетелю с большой осторожностью. Коцебу, собственно говоря, ничем не стесняется; из-за выгоды или по расчету он готов был писать, что угодно. Об этом он даже сам говорит в письме к Гримму, известному корреспонденту императрицы Екатерины II. 13 января 1791 г. Коцебу только что потерял свою жену и искал утешения в честолюбивых замыслах. Ему хотелось получить место советника правления в Риге, в виду чего он просил Гримма о помощи: «Я воображаю иногда,—писал он,—что императрица при настоящих обстоятельствах может нуждаться в отважном человеке, который бы исполнил то или другое поручение, может-быть, скабрезное или даже опасное, а так как никогда не обладаешь большею отвагою, как по совершившейся утрате, то я чувствую себя человеком самым способным на подобное дело 1)». Для Коцебу правды не было: он столь же низко умел льстить Екатерине и Павлу, как и его сыну Александру.

Дюмона  занимают  предметы  более  важные: законодательство, судьи, искусство, экономическое положение края и т. п. Дюмон при-

1) «Гос. Арх.». XI, № 1026.

 

 

149

ходит в общение с замечательными людьми того времени и передает в дневнике их мнения, разговоры. Он привык к точному анализу и к логическим выводам; поэтому одно меткое слово, сказанное им, заменяет иногда целыя разсуждения и отчетливо рисует картину. Дюмон разсказывает то, что действительно видел в России; он не прибегает к прикрасам и вместе с тем не сгущает красок; если те же злоупотребления встречались в других государствах, он пишет: «это случается и у нас». Дюмон, в отличие, например, от Коцебу, избегает говорить о себе и о своих чувствах, замечая, что это никого не может интересовать. Ведя свой дневник, он едва ли думал об его опубликовании, а Коцебу писал для публики.

 

II.

21 апреля нов. ст. 1803 г. Дюмон выехал из Лондона в Грэвзэнд, маленький городок на правом берегу Темзы. Одним из его спутников оказался шотландец Петерсон с семьею. Дюмона заинтересовало то, что они были выписаны русским вельможей в его имение под Москвою в качестве фермеров. По словам Дюмона, этот Петерсон производил очень благоприятное впечатлениен; он стремился к нововведениям в земледелии.

5 мая судно пристало к Эльсинору в Дании. Здесь Дюмон обзавелся паспортом для въезда в Poccию, которым не запасся в Англии, а без паспорта никого в Петербург не пропускали. «К чему паспорт,—разсуждал Дюмон.—Это лишь удостоверение того, что приезжаешь из какого-нибудь балтийскаго порта. Ничего подобнаго не требуют во многих странах, никакого паспорта не спрашивают в Англии. Разве происходит от этого какое-либо неудобство».

16 мая показался Кронштадт. «До входа в гавань, — говорит Дюмон,—подвергаешься первому осмотру», который ограничивается предъявлением паспортов, сообщением имен и фамилий пассажиров, коротким объявлением капитана о составе груза, что сопровождается маленьким подношением в две бутылки джина. По местным правилам при въезде тушится огонь, который не допускается на судах, и судовые повара принуждены стряпать пищу для экипажа на берегу. Гостиницы прокоптели от табачнаго дыма. В самой лучшей из них—Бека можно получить только комнаты с тремя или четырьмя кроватями. Я возвращаюсь спать на судно.

Вторник 5/17 мая. Из прогулки по Кронштадту я убедился, что произведены большия улучшения. При первом моем путешествии, в середине июля 1785 г., улицы не были вымощены; везде стояла грязь по колено; отовсюду неслись смрад и вонь. Действительно, это был самый грязный и самый отвратительный въезд,

 

 

150

какой только можно было себе представить. Мне говорили, что иначе и не могло быть, так как местность представляла болото, что почва погружалась по мере того, как ее старались поднимать, что это зловоние происходило под влиянием солнечнаго зноя и что не было никакого способа к устранению подобных неудобств. Император Александр не поверил этим утверждениям, подобающим невежеству и лени. Он приказал, и скоро все с виду изменилось. Вымощено несколько улиц, прорыты канавы для приема и стока вод, засыпаны некоторыя болотистыя места; улицы стали опрятными, и воздух чистым. Дома стали украшаться; некоторые из них окружены садиками, выращиваются цветы и овощи. Дамба, каналы, верфи сооружены прекрасно; батареи св. Яна 1) Кронштадта и вал образуют довольно сильную крепость. Казармы состоят из десяти зданий. Когда я проходил, меня поразили звуки концерта, не столько стройнаго, сколько шумнаго, свидетельствовавшего о своеобразном веселье, которое вовсе не ожидаешь найти в казарме. Мне сказали, что по правилам воинской службы день солдат кончается песнями. Я указываю на это правило, как на предмет, достойный подражания, на пример человечности, вполне соответствующий хорошей политике. Жара слишком велика, чтоб могли быть допущены военныя упражнения, 18 градусов в тени, солнце печет даже там, где свежо.

Я нашел в груде бумаг, на дне моего дорожнаго мешка декларацию прав человека Сьейеса. Я не сохранил о ней никакого воспоминания и прочел ее без предубеждения. В свое время я ею вовсе не восхищался, она даже подвергалась критике в Courrier de Provence; из-за этого вышла неприязненная сцена между Сьейесом и Мирабо. Но как я был далек от мысли найти это произведение столь слабым, столь ничтожным, столь деспотичным и столь глупым, как оно показалось мне теперь! Разве было возможно ослепление таким тусклым, таким туманным светом? Красноречие Руссо может оправдать тех, которые им увлечены; но из того, что это холодная, сухая и ложная метафизика послужила одним из поводов к возбуждению умов во Франции и к их ожесточению, становится именно ясным, что успех дела зависит более от момента и от расположения умов, чем от внутренняго достоинства сочинения.

Так как у меня была рекомендация   к г. Воузлеру, агенту английской торговой конторы, то я обедал у него; разговор коснулся царствования Павла. Говорили, что, кто не был свидетелем его, тот не поверит фактам времени его правления, и приводят такие,   которые   действительно   кажутся   невозможными.   Говорят   о

1) Ныне цитадель. Батарея св. Яна выстроена адмиралом Крюйсом.

 

 

151

новом  царствовать с  чувством  счастья,   усугубленнаго  контрастом.

Выходя, я увидел каторжников, с кандалами на ногах, исполнявших под караулом солдат разныя общественныя работы. Я видел, как некоторые вошли в кабак. Они преспокойно идут выпить со своей стражей и со всяким другим людом. Мне говорили, что в этом классе (русскаго) народа смотрят на судебныя наказания иначе, чем в других странах. Это такия маленькия несчастья, которыя не оставляют следов. Пойманнаго в мошенничестве на рынке полицейский офицер тут же приказывает бить кнутом; на него смотрят, как на школьника, наказаннаго за проделку, при чем наказание не влечет за собой никаких последствий. В среде более образованных классов, как я слышал, не считается предосудительным, чтобы человек самаго дурного поведения, который везде в других странах признавался бы обезчещенным на всю свою жизнь, возвратился через некоторое время в общество, как ни в чем не бывало. Г-жа Сталь высказывала мне свое удивление по поводу того, что в Париже забывались самыя скверныя дела. Она говорила, что ничего не было безнравственнее подобнаго недостатка памяти. Все это может быть преувеличено. Нужны факты; правда, что в Англии человека, учинившаго безчестное деяние, не прощают.

Нужно исполнить несколько церемоний, прежде чем покинуть Кронштадт: утренний визит адмиралу, осмотр паспортов, опрос о личности, о предмете путешествия и пр. Было около ста человек, несколько молодых шотландцев, только что поженившихся и приглашенных сюда на бумагопрядильни или на фермы, которыя думают устроить по английскому образцу. Это подражание императору и способ заслужить его благоволение. Нужно побывать также у коменданта, который подписывает паспорта. На все это уходит день. Вещи, запечатанныя на судне, отсылаются в С.-Петербургскую таможню. Бумажная волокита; инстанции, учрежденныя для взаимнаго контроля, двойное делопроизводство; нет правительства, которое бы требовало так много письма. Мне позволили взять большой мешок с постельным бельем и жестяную коробку и не хотели их осматривать. Лодка, которую мы берем для проезда в Ораниенбаум, имеет 12 гребцов и стоит только три рубля (7 шил. 6 пен.). Гребут весело, поют во время переезда.

Середа 6/18 мая. Гулянье в садах Ораниенбаума; Северная гостиница; нет правильной почтовой гоньбы между Ораниенбаумом и С.-Петербургом, хотя движение по этой дороге очень значительно. Путешественникам приходится ожидать обратных экипажей. Так как их не было, мы вынуждены были потерять сутки и вылисать экипаж, который стоил очень дорого (18 рублей).

 

 

152

Дорога в С.-Петербург от Ораниенбаума очень дурна до Петергофа, далее превосходна и разнообразна. Дачи, поля, сады, вид на Неву вдали, а на горизонте золоченые куполы и высокия башни, предвещающие издали великолепие столицы. Особенно поражают здесь путешественника изящество и изысканный вкус некоторых дач.

 

III.

Четверг, пятница, суббота, 9/21 мая. Обедал у моего племянника с г. Лебрюн 1) судостроителем, долго работавшим в Константинополe и построившим судно: «Восток» (l'Orient). Это один из самых искусных судостроителей. Немец генерал Клингер 2), воспитатель кадетскаго корпуса, умный человек, но, как мне кажется, слишком увлекающийся своим воображением; он написал несколько философских романов. Он говорил со мною о сочинении Бентама так, что нельзя было не заинтересоваться; я узнал, что в Петербурге продано «Principes» столько же, сколько в Лондоне (около сотни). Вечером был в комедии, театре не столь обширном, какъ Дрюрилэнский театр и не столь элегантном: столбы между ложами мешают зрению и придают зданию вид немного массивный. Давали «Le Philinte» Фабра d'Эглантина (Fabre d'Eglantine 3). Пьеса имела здесь и в Москве больший успех, чем в Париже; довольно хорошо сыграна. Сэнклер подражает Флери 4) в роли Филинта. Ла Рош подражает де Молэ 5) в роли Альцеста; мой старый друг Оффрэн еще очень хорош в роли адвоката, он удивителен для своего возраста. По части силы и жара можно было бы сказать quantum mutatus ab

1) 16 января 1799 приняты российским мииистром Тамарою в русскую службу находящиеся при Оттоманской Порте два мастера корабельной архитектуры французы братья Лебрюн. В 1800 г. имен. пов. 26 марта поручено им строить два фрегата при С.-Петербургском адмиралтействе.

2)    Федор Иванович Клингер, Maximilian Friedrich von Klingner, 1753— 1831), немецкий поэт  периода  «бури   и  натиска» (автор  драм и  романов), вступил  на  русскую службу в 1780 г.,   в 1800 г.  назначен   директором перваго  кадетскаго  корпуса,  в начале царствования имп. Александра I и пажескаго,   в 1804 г.   попечителем   дерптскаго   учебнаго  округа.  Как   директор, Клингер, был человек суровый, холодный, не внушавший своим воспитанникам  любви  к  себе.                                                                                             Pед.

3)   Philippe François Nasaire   Fabre   d'Eglantine   (1750—1794) французский литератор и политический деятель, обезглавленный 5 апреля 1794 г.  Его  комедия, «Le Philinte ou la suite du misanthrope», в пяти действиях, в стихах была сыграна в Париже в первый раз в  1790 г.

4)   Abraham  Joseph  Bénard  dit  Fleury,  французский   актер   (1750—1822), участник  французской комедии.

5)  François René Mole (1734—1802), французский актер, участник французской комедии.

 

 

153

illo, но он еще, обладает такой точностью, такой верностью и чистотой дикции, таким умением произносить последний слог, заменяющим силу, и таким искусством отличить интересное слово для того, чтобы его отчеканить.

Предмет разговора больше спектакль, актеры, актрисы, чем самыя пиесы.

Воскресенье 10/22 мая. — Парад на дворцовой площади гвардии, роскошной части войска. Император верхом проехал перед рядами, после чего гвардия прошла мимо него. Государь пошел во дворец пешком, с одной стороны его сопровождал великий князь Константин, с другой — французский посланник Гедувиль 1).

Неделя в семейном кругу, два дня на Каменном острове. Император там имеет дачу, меблированную элегантно и просто; он предпочитает проводить в ней лето, так как она мало поместительна, в виду чего число придворных, по необходимости, очень ограничено.

Привожу несколько фактов, собранных в обществе, за достоверность которых, мне кажется, я могу ручаться.

Театры в первые годы царствования Екатерины II содержала казна; места в них были даровыми и раздавались разным особам по их чину; давно они уже оплачиваются при входе, но доход с них не покрывает двух третей расхода, так как французские и немецкие актеры стоят дорого и очень многочисленны; а лучшие русские актеры получают самую мизерную плату. Этот расход казны мне кажется полезным не только как средство образования вкуса и распространения некоторых литературных знаний, но еще, как способ приличнаго развлечения большого города и предоставления многим праздным людям предмета для разговора. Я не разследовал, насколько французские идеи, со всем их преувеличением, пустили ростки в этой стране и еще более, как мне сказывали,  в Москве. Французская революция  была  принята  со  страстью;  молодым  людям  она  совсем вскружила голову, права человека стали всеобщим катихизисом; некоторые  не   стеснялись,   даже  когда   Робеспьер  был  во   главе правительства,   выражали  свое  безграничное   удивление   и   свое  сочувствие   революции.    Мне   назвали    даже   знаменитых   вельмож, важных   помещиков,   проповедывавших   эту   систему   со   всеми крайностями.   Не   следует   поэтому   удивляться,    что   Екатерина, в конце своего  царствования,  забила тревогу,  сделалась подозрительною   и   боязливою   и   удвоила   предосторожности   своей   тайной полиции.    Этим   еще   объясняется   дикое    царствование    Павла   I,

1)   Gabriel   Marie   Joseph   Théodore   comte   de Hédouville   (1755—1825),   посланник  в  Спб.  с   19  декабря   1801  г.  по   июль  1804.

 

 

154

который нашел нужным подтянуть все бразды правления и приступил к этому так, как мы видели, в силу своих причуд; он ошибся в средствах, но мне кажется, сообразно всему тому, что я слышал, что в эту эпоху правительство нуждалось в большой бдительности и в проявлении силы. Еще существовали преувеличенныя идеи; как в театре, так и в политикe, в России имеются, как бы сказать, двойныя роли, и подобно тому, как я узнаю в самых почитаемых актерах рабских подражателей Молэ, Флэри и Дюгазон 1) и пр., так точно я убежден, что мнения русских о свободе были подражанием мыслям Мирабо, Пэтиона, Робеспьера и Сьейеса; здесь не образовалась бы школа мыслителей, но школа подражателей (copistes). Я записываю результаты без означения фактов, которые легли в основу этого замечания.

Следует удостовериться в одном факте и разсмотреть его: я имею в виду увеличения цен на большую часть съестных припасов; говорят, за двадцать лет цены утроились, а если сравнить с ценами за 40 лет, то окажется, что в совокупности цена в пять раз выше той, какая была тогда. То же самое и в Москве. Лишь брильянты не стали дороже: они в той же цене, в которой были в половине прошлаго столетия. Это увеличение цен не имело своим последствием пропорциональнаго увеличения платы за труд.

Император Александр сознал необходимость прекратить расточительность, какая была при его отце. Он нашел средства к этому в бережливости. Смета двора, что здесь называется кабинетом, была уменьшена наполовину, и все-таки сберегаются 600.000 руб., тогда как при Павле и даже при Екатерине кабинет был всегда в долгу на один или два миллиона. Я узнал от Г. Виолье 2) об опасениях Лагарпа насчет моего перваго пребывания в России; он всегда думал, что через посредство моих друзей и моего семейства я старался его сместить; подробности его тревог по этому поводу мне напомнили различные разговоры, которые он имел тогда со мною, и в которых он изображал свое положение настоящим адом и заявил мне, что он оставался на месте только потому, что, наделав долгов и не получив жалованья, был в кабале. Я был так далек от цели, которую он предполагал во мне, подобная мысль мне даже так мало приходила в голову, что я был обманут его вымышленными уверениями, и, без сомнения, если бы

1)  Jean  Henri Gourgand dit Dugazon (1746—1809),  французский актер.

2) Gabriel François Viollier, Гаврила Петрович, миниатюрист, секретарь импер. Mapии Феодоровны (1782), директор Екатерининскаго института, умер при Николае I.

 

 

155

Лагарпу случилось умереть и мне бы предложили заменить его, я бы на это не согласился. Виолье мне разсказывал все это с целью уверить меня, что Лагарп с той поры признал, что я прав и что я должен был простить ему все, что его друзья могли выдумать обо мне в то время, когда они смотрели на меня с таким страхом и с такою завистью.

Суббота 15/27 мая.—Справлялся праздник в память основания Петербурга. Лондон и Париж ознаменовали бы торжество целым рядом стихов, од, посланий, драматических произведений и пр. Здесь ничего. Все войска были вызваны; двор отправился торжественной процессией в Исакиевский собор, оттуда пешком в Сенат. Эта процессия отнюдь не представляла собою чего-либо величаваго или замечательнаго. При входе процессии в церковь последовали громкие пушечные выстрелы с канонерок, с крепости и съ адмиралтейства. Замечательным и характерным в этом празднике был большой линейный корабль, вооруженный 104 пушками и поставленный на Неве почти против памятника Петру I; на него со справедливою гордостью подняли маленькую шлюпку, первую из построенных в Петербурге и притом руками его основателя. Этот контраст поражал своим величием и говорил воображению; он один означал успехи России в морском деле. Эта идея при всей своей простоте показалась мне восхитительной. В шлюпке находились четыре старика, из которых каждому было более 100 лет; из них один видел, как было положено основание этому городу, считающемуся теперь первым в Европе. Двор расположился на балконах Сената под балдахином, который вовсе не отличался роскошью. Император подъехал верхом к памятнику Петра I, и все войска прошли, салютуя своими знаменами основателю империи. Статуя Петра I никогда не представлялась мне столь прекрасной, столь крупной и столь величественной, как в этом окружении безчисленным народом, которым Петр как будто повелевал. Мне казалось, что я видел ее в первый раз; все вокруг придавало ей новый блеск. Эта величавая поза, этот благородный порыв коня, который как будто с презрением возвышается над землею, эта приподнятая рука, этот императорский скипетр, эта гордая и высокомерная голова,—все это производило еще большее впечатление под влиянием того, что происходило вокруг, всего окружающего,—судов, общественных зданий, многочисленнаго народа и цветущей торговли.

Следует особенно заметить, что полиция действовала самым умеренным образом; в предыдущия царствования она щедро награждала палочными ударами направо и налево; было даже опасно находиться в толпе, так быстро и неосмотрительно полиция производила расправу. Новый император завел другие по-

 

 

156

рядки; внезапныя экзекуции стали в высшей степени редки, полиция держит еще в руках палку, которая может быть нужна только для виду. Из того, что народ не злоупотребляет этим смягчением строгости, видно, что оно вполне оправдывается. Я не нашел его ни свирепым, ни грубым, хотя я вмешался в толпу; она была изумительно многолюдна вечером, когда зажглась иллюминация. Было, может-быть, менее безпорядка и суматохи, чем в других больших городах при подобных случаях, наверно, менее, чем в Лондоне. Так как была принята благоразумная меpa—не раздавали даром водки, то я заметил очень немного пьяных. Самый большой безпорядок производили кареты, особенно те, которыя запряжены в шесть лошадей; их следовало бы вовсе запретить. Набережная была ими запружена, и я удивляюсь, что не было слышно о большем числе несчастных случаев. Иллюминация судов и особенно шлюпки Петра I производила красивый эффект, а также иллюминация адмиралтейства и крепости; вдали в старом Петербурге деревянный домик, в котором жил Петр I и который бережно хранят, был освещен ярче всего. Иллюминация летняго сада была слаба. Английский посол отличился, выставив большое солнце, в котором были транспаранты, один с английским гербом, а другой с памятником Петра I с буквою А, означавшею инициал императора, и девизом: «in saecula saeculorum». Ливень в самую полночь потушил иллюминацию.

Утром я разговаривал целый час с придворным банкиром Ралем 1), немецким купцом, очень уважаемым за его способности и честность. Я услышал разсказ о голландском интригане Вут (Woote) 2), котораго я знал в Лондоне и который в начале царствования Павла пользовался кредитом. Доход с таможен приблизительно в восемь или девять миллионов; наибольший доход получается в С.-Петербурге. Следовало бы, говорят, изменить тарифы ввоза и вывоза. Частныя лица терпят притеснения без пользы для казны. Одному купцу Ксантину придется пожертвовать десятью тысячами рублей для примирения с тем, который донес на него; последний, подавши жалобу, отказался от нея и сказал, что ошибся. Сделки такого рода обыкновенны. Контрабандный ввоз достигает значительных размеров. Сухопутныя таможни приносят мало дохода. Там, где

1) Александр Раль возведен был императором Павлом в 1800 г. в баронское достоинство.

2) Генерал-прокурор князь Куракин представил в начале 1798 г. проект изменения финансовой системы, поддержанный Вутом, комиссионером голландских банкиров. Государственному канцлеру князю Безбородко пришлось доказывать всю опасность этого проекта и выдержать прения с Вутом пред императором и императрицей.

 

 

157

окажется честный таможенный чиновник, оне ничего не приносят; торговля выбирает другой путь и часто случается, что такого чиновника прогоняют, как мошенника, потому что он совестливее своих собратьев. Является подозрение, что он кладет в карман то, чего в действительности не получает. Преемник, ставший на его место, входит в сделку с иностранными купцами и вновь привлекает торговлю к этому пункту. Про него говорят, что он добросовестнее своего предместника, тогда как в действительности совершенно обратное. Но где не встречается подобных злоупотреблений? То же самое и у нас. Питт почти уничтожил контрабанду чая и увеличил доход с этого продукта, уменьшив пошлину на него.

Государственных доходов взимается около ста миллионов. Бумажных денег выпущено приблизительно на 200 миллионов. Эта сумма кажется очень незначительной. Половина этих бумажек находится в пути по почте: если нужно произвести платеж в провинции, то приходится пересылать деньги в бумажках, которыя возвращаются в С.-Петербург при обратном платеже. Выдача векселей ограничивается торговлей между Москвой и Петербургом. Поэтому часто ощущается недостаток в бумажных деньгах. Однако заботятся об сокращении их количества, на что употребляются суммы, вносимыя в государственный банк, учрежденный Павлом; банк выдает помещикам под залог их имений ссуды из пяти процентов, признанных законными. Многие из этих заемщиков не выполнили своих обязательств по уплате ссуд, которыя были выданы на определенные сроки для постепеннаго погашения; за невзносом платежей заложенныя земли были проданы для покрытия казеннаго долга.

Говорят, что задолженность русскаго дворянства вообще очень значительна; при больших доходах нет порядка, нет экономии; управляющие богатеют самым безчестным образом и притесняют крепостных. За исключением роскоши и безпечности, одна из причин разорения всех дворян, или, по крайней мере, упадка их состояния, заключается в том, что они не посещают своих имений. Владения их огромны, и владельцы их не знают; часть лета они живут в одной деревне и не выежают из нея. Если бы они пожелали заняться земледелием и вникнуть в вопрос о доходности своих владений, они могли бы через несколько лет увеличить ее в пять и десять раз, улучшая участь своих крепостных. Ничего нет легче, как получить из имения восемнадцать процентов на свой капитал; это было бы выгодно иностранцам, но им не дозволено приобретать землю в собственность, и это объясняется, надо полагать, тем, что покупают не земли, а людей, души. Покупают сотню крестьян, тысячу, десять тысяч; никогда не обозначается количество десятин,

 

 

158

количество земли не служит мерилом ценности. По довольно гадательному подсчету Павел пожаловал, надо полагать, по крайней мере, 800.000 душ крестьян 1). Это очень прискорбная для них перемена состояния, так как участь государственных крестьян болеe обезпечена и не столь жестока. В России первым делом следовало объявить государственную собственность неотчуждаемой; мне сказали, что императрица так и сделала 2) и что она раздавала крестьян лишь в покоренных областях 3). Я хорошо знаю, что указ одного императора может быть отменен другим государем, но все-таки была бы наложена узда, а нарушениe такого закона было бы так непопулярно, что новый государь два раза подумал бы ранее, чем решился бы его нарушить.

Вторник 21 мая (2 июня). Я провел часть утра с Г. фон Розенкампфом 4), лифляндцем, бывшим судьей в Риге в течение пятнадцати лет.

Он мне обещал очерк гражданскаго и уголовнаго судопроизводства в России. Разговор с ним был для меня интересен. Должность судьи ему надоела, и он получил от императора Александра пенсию в 2000 руб., с обязанностью заняться законодательными работами по составлению русскаго кодекса. Он редак-

1) В   действительности   около   600.000   д. обоего  пола,   в   том числе более половины дворцовых крестьян. См. В. Семевский.  «Пожалование населенных имений при имп. Павле». «Русск. Мысль», 1882 г., № 12. Ред.

2)   Это неверно. Ред.

3)  Всего при имп. Екатерине II было пожаловано около 850.000 душ  обоего пола. Пожалования производились в громадных количествах   в   областях, присоединенных от Польши, но также и в других частях России. См. В. Семевский. «Пожалования населенных имений в царствование Екатерины II». «Журнал для всех», 1906 г., №№ 1 и 2.  Ред.

4) Барон Густав Андреевич Розенкампф (1764—1832) окончил курс Лейпцигскаго университета. У него были сведения теоретическия, но (по свидетельству некоторых современников) ни Poccии, ни русскаго языка он не знал. По окончании университета и по приезде в 1786 г. в С.-Петербург он был причислен к коллегии иностранных дел, но вскоре возвратился в Лифляндию и стал служить там по дворянским выборам, занимаясь в то же время в звании адвоката частными делами. В комисcию составления законов при министерстве юстиции он вошел по рекомендации своего товарища по Лейпцигскому университету, сенатора Козодавлева; Розенкампф в 1803 г. был выписан в С.-Петербург и представлен товарищем министра Ник. Ник. Новосильцевым государю, который поручил ему составить план предполагаемой работы. Последствием представленнаго им проекта было учреждение в ведомстве министра юстиции кн. Лопухина под непосредственным руководством Новосильцева десятой комиссии составления законов, в которой сам Розенкампф получил место главнаго секретаря и перваго референдария Бар. М. А. Корф. «Жизнь гр. Сперанскаго», ч. I, стр. 146; П. Майков. «Барон Г. А. Розенкампф». «Русск. Стар.», 1904 г., №№ 10 и 11; П. Майков, «Второе Отдиление Соб. Е. В. Канцелярии». Спб. 1906.

 

 

159

тирует указы, распределяет их, отделяет те, которые являются повторением. Он думает ввести в законодательство некоторыя общия начала, и эта работа подвергается обсуждению комиссии и послужит, может-быть, основанием кодекса имп. Александра наподобие кодекса короля Фридриха. Я не сумел бы еще сказать, способен ли этот работник исполнить столь великий труд. Он прочел самыя лучшия книги; он, наверно, знает более русских законоведов. Это жалкие прокуроры, заслуживающие только презрения по своей низости. Но, мне кажется, в его голове несколько смешались старыя понятия римскаго права с новыми философскими началами. Он с удивлением говорит о моем издании Бентама, однако из предисловия, им изложеннаго, которое он мне передал, не видно, чтоб он много воспользовался Бентамом. Он не смеет держаться, при распределении законов классификации, которую он признает заслуживающею одобрения, он боится, чтобы завистники и невежды не посмотрели на него, как на подражателя. Он хотел бы выслужиться оригинальностью и пожертвовать успехом дела в пользу своего личнаго самолюбия 1). Здесь повторяется то же, что и вездe. Редакторы гражданскаго кодекса во Франции поступили точно так же. Я удивляюсь, как многиe говорят о моем издании Бентама. Его продали здесь столько же, сколько в Лондоне, и даже более, около сотни в шесть месяцев, и книгопродавцы возобновляют запас. Они еще продадут сотню между С.-Петербургом и Москвою. Бува 2) один из моих соотечественников. Он поселился здесь четыре года тому назад и делает хорошия дела. Его магазин походит, по роду книг, на книжныя   лавки   в   Палэ-Рояле.   Французские   классики   идут хорошо, книг из словесности греческой и латинской вовсе нет; оне не имеют сбыта. Английский язык, а равно и немецкий довольно распространены.

Середа 22 мая (3 июня). Я обедал у моего стараго приятеля доктора Грифа 3), врача Павла, который доверялся только ему и который, по излечении от гриппа, подарил ему дом, оцененный ныне в 80000 руб. Благоволение к нему не прекратилось и впоследствии. Он продолжал пользоваться прежним званием и исполнять свои обязанности, но есть другой врач, которому больше доверяют.

Четверг   23   мая   (ст.   стиль).

Я обедал во дворце Новосильцева, он провел три года в Англии. Это человек образованный и, судя по наружности, с ха-

1) Ср. отзыв Дюмона о Розенкампфе в письме к Ромильи в июне 1803 г. Пыпин. «Русския отношения Бентама», «Вестн. Евр.», 1869 г., № 2, стр. 805—806. Прим. Ред.

2)  Владелец книжной лавки на Невском проспекте.

3)   Яков Яковлевич Гриф (Grieve), лейб-медик (род.  1745 г.).

 

 

160

рактером, а по разговору с здравыми мыслями и желанием общаго блага. Он—доверенное лицо императора, президент Академии Наук и статс-секретарь. Говорят, что все подготовляется у него. Он жалуется на то, что ему недостает времени на чтение, но он успел прочесть начала гражданскаго и уголовнаго законодательства 1). Он сделал мне очень лестный прием. Я видел его раз в Лондоне. На этом обеде был поляк князь Адам Чарторыский 2) и молодой граф Строганов, первый, по новой организации министерства, товарищ министра иностранных дел, а второй товарищ министра внутренних дел, по звании они помощники министров, но в действительности близки к императору и пользуются наибольшим влиянием. Эти приближенные императора весьма замечательны по своему простому, искреннему обхождению: никакой важности, никакого покровительственнаго вида, вежливость, учтивое обращение, оживленный разговор по интересным вопросам,—о новом плане народнаго образования и пр. Я им сказал о трудности иметь хороших учителей. Приглашают их со всех сторон и делают им выгодныя предложения.

Князь Адам Чарторыский воспитывался неким Льюлье (Lhulier) из Женевы, профессором математики в этом городе. Графа Строганова воспитывал Г. Ромм, который был преподавателем химии в Париже. Строганов провел два года в Женеве, где кончил свое воспитание 3). С первым я познакомился в Бовуде у лорда Лансдауна, а со вторым—в Женеве. Я встретился с ними, как со знакомыми, и очень приятно провел четыре часа. Эти господа очень хорошо знают книгу Адама Смита «Богатство народов», которая мало-по-малу делается классическим сочинением. Присутствовал польский епископ, имени котораго не помню 4), начальник одного из новых университетов. Он не любит иезуитов. С того времени, как Павел возстановил их орден в России 5), они имеют многих завистников. Их генерал Грубер 6) свободно входил к нему, сумел доставить большой кредит своему ордену и потерял его по неосторожности. Он по-

1)   Бентама.

2)   Князь Адам Георгий Чарторыский (1770—1856).

3)  Граф Пав. Александ. Строганов приехал в Женеву вместе с   Роммом в ноябре 1787 г., вращался в обществе натуралиста Соссюра и   пастора Вернэ, посещал лекции химии Пенгри (Pingri), физика Пинтэ и виделся  с самим Лафатером. Они провели 20 месяцев в Швейцарии и в первых месяцах 1789   г.   перебрались   в  Париж.   Вел.   Кн.   Николай   Михайлович. «Граф П. А. Строганов», I, 58—61.

4)  Станислав Сестренцевич-Богуш, могилевский римско-католический митрополит  (1731—1826).

5)  Доступ иезуитам в Белоруссию был разрешен Екатериною II. Ред.

6)  Габриэль Грубер (1738—1805).

 

 

161

просил у императора разрешения вести пропаганду между русскими. От него сразу отвернулись, и он не был более принят 1). Я слышал, что иезуит Грубер, тогда проживавший в Могилеве, самый замечательный человек в своем ордене, содействовал тому, что посольство лорда Макартнея 2) потерпело неудачу. При первом известии об этом проекте он написал императрице Екатерине, что имеет сношения с иезуитами Пекина и что если Ея Величество желала бы передать приказания, он сумеет их переслать. Приняли его услуги, и он предупредил своих коллег, которые употребили все свое влияние, чтобы провести англичан и представить их честолюбцами, которые всегда готовятся совершить захват там, где они устраивают торговыя конторы. У иезуитов имеется даровая школа в Петербурге, где они преподают между прочим латинский язык.

Пятница 24 мая (5 июня). Для себя одного я нанял шлюпку с целью поездки на Каменный остров; я сторговался, начертив цифры на песке, за 90 коп. Переезд продолжается приблизительно час времени.

Я нахожу, что наружный вид новаго города, где все напоминает о недавнем основании, где еще видны во многих местах несовершенства недоконченнаго плана, где все кажется новым, действует на воображение и поражает его столь же сильно, как развалины и древние памятники. Я могу им предаться без печали; я вижу, как рука человека осушает болота, украшает пустыни, устраивает важный центр для обмена и сообщений между цивилизованной Европой и необразованной Poccиeй,—и это недавнее происхождение, это детство большой и блестящей столицы, эти свежие следы работы основателя, которые я нахожу везде, заставляют меня еще сильнее ощущать удовольствие от великолепия города.

 

IV.

Я отмечу несколько случаев из царствования последняго императора. Каждый что-нибудь да передает,—это обычный предмет разговора. Mногие разсказы повторяются; из тех, которые оказываются однородными, надо выбирать что-либо, являющееся характерным. Необходимо еще отнестись с недоверием к преувеличениям и к злобе и отличить хорошее от дурного, так как же-

1) Ср. Морошкин. «Иезуиты в России». Ч. II. Спб. 1870 г.  Стр. 3—5. Ред.

2) Граф Георгий Макартней (1737—1806) английский дипломат; в 1792 г. он был в Пекине в качестве английскаго посла. С. Г. Донесения Макартнея из России см. в «Сборн. Истор. Общ.» т. XII. Изложение его книги «An account of Russia» (L. 1768) см. в статье Н. А. Белозерской «Россия в шестидесятых годах прощлаго века». «Рус. Стар.» 1887 г., т. 55. Ред.

 

 

162

стоков царствование произвело все-таки нечто полезное, а в особенности в двух отношениях, на что мне указал заслуживший мое довеpиe наблюдатель: 1) в войсках введены лучшая дисциплина и лучшая выправка солдат, а между офицерами—большее усердие, 2) в гражданском ведомстве правосудие стало менее подкупным, судьи, которых император при малейшем подозрении строго преоследовал, боялись возбуждать его гнев, и вообще во всех департаментах чиновники исправнее исполняли свои обязанности.

Каждый старался держаться на своем посту безупречно из боязни, чтоб правда не дошла случайно до императора и не возбудила его гнева. При Екатерине II было допущено слишком много послаблений и мягкости; слишком часто закрывали глаза на злоупотребления. Таким образом требовалась некоторая строгость, но, к несчастью, деспотизм портит даже то добро, которое он может сделать, если только им не руководит высший просвещенный разум. Я был бы готов простить преемнику Екатерины, немому свидетелю, в течение многих лет, распущенности при исполнении всех обязанностей, то, что он подтянул бразды правления, но его правосудие походило на суд кадий: он не выслушивал, не обсуждал и не хотел ничего знать о предосторожностях, которыя требовалось принять прежде, чем наказывать. Вообще, однако, его намерение клонилось к защите народа, к установлению справедливости и предупреждению всяких действий, имевших целию угнетение слабых. Он принес бы громадную пользу государству, если бы его идеи не были так мелочны и если бы к узкому кругозору не примешивались бурныя страсти.

Французская революция, напугавшая уже Екатерину и придавшая последним годам ея царствования характер более строгий и крутой вследствие усиления полицейскаго надзора и проявления власти, произвела болee сильное впечатление на безпокойный и подозрительный ум Павла. Этим объясняется его наклонность подозревать всех, пользоваться системой шпионства, ссылать в сибирския пустыни, выслушивать доносчиков; отсюда происходит это детски ревнивое требование внешних знаков покорности, подобострастия относительно его особы и всей царской фамилии, эти повеления, чтобы издали останавливались на улицах при его появлении, выходили из экипажей среди грязи, чтобы держались перед ним с непокрытой головой в холод и мороз или под палящими лучами солнца, эти кары, налагаемыя им за малейшее упущение в соблюдении этого тягостнаго распорядка, кары несоответствовавшия проступкам. Такого рода анекдоты слышатся везде и везде повторяются в том же виде.

Ничего не было опаснее, как разсеянность на улице. Павел гулял один или в сопровождении одного спутника, и два раза

 

 

163

в день, утром и вечером. Его прогулка, тревожная и страшная по последствиям, продолжалась два или три часа, он сам производил осмотр, наблюдал за всеми нарушениями его воли, за шляпами, за галстуками, прическою волос, платьями, и всех замеченных им в неисправности или в упущениях задерживал; отправлял под караул, спрашивал, как их фамилия, где живут, ничего не забывал, а если кто успевал укрыться от него, то давал полицейским столь точныя показания, что можно было быть уверенным в том, что провинившийся будет разыскан. Каждый разсказывает с торжеством о том, как чудесно спасся от беды. Англичанин, одетый в запрещенную шляпу, внезапно встретился с императором на перекрестке улицы, верхом на превосходном коне. Надеясь на его быстроту, он ускакал, преследуемый самим императором, который, утомившись от бешеной езды, приказал двум казакам продолжать преследование. Англичанин, под влиянием страха, сознавая насколько опрометчиво действовал, при чем подвергал, может-быть, опасности свою жизнь, скрылся так удачно, что никому не было известно, куда он делся. Последовали публикации указов, угрозы наказанием, обещания наград за донос о всаднике, который должен был укрыться где-нибудь на таком - то коне взмыленном, издыхавшем и спаленном. Надо полагать, что англичанин бросился во двор дома, принадлежавшаго другу; достоверно то, что измены не было и что деспотизм не добился доносчика.

Взаимно друг друга предупреждали на улицах, делали друг другу знаки, все останавливались неподвижно на месте, на котором находились, когда показывался император, и можно было подумать, что эта предосторожность имела своею целью предупредить сборище толпы вокруг него. Это было следствием страха; не разрешали собраний: необходимо было получить дозволение на танцевальный или другой увеселительный вечер, и полиция входила в дома, где замечала сильное освещение,—признак сборища. Павлу часто приходилось, при виде дам, бросаться к их карете, подходить самому к дверцам и вежливо предлагать им не выходить из экипажа. Его вежливость составляла страшный контраст с его приказаниями. Казалось, что он их давал, чтобы иметь удовольствие отменять в виде особых исключений. У тех, которые не подчинялись этому требованию, задерживали лошадей и отводили их в полицию, где наказывали кучера; сами господа часто подвергались арестам в полицейском доме на три или четыре дня, и им приходилось много тратиться на мелкия издержки.

Важный вопрос о шляпах, прическах и галстуках ознаменовал начало царствования. Сперва не верили, чтобы каприз

 

 

164

исходил от императора. Его приписывали полиции, старались избавиться от исполнения этого требования, но когда увидали, что разставлены офицеры, что круглыя шляпы велено рубить саблями и рвать, что людей подвергали побоям, что аресты увеличивались, нужно было подчиниться. Желание сопротивляться выразилось в маленьких обходах; надевали, например, кокарды; указы участились, и, наконец, все подчинилось. Стали носить обыкновенную прическу, пудру, косичку, бросили носить фраки и модные сапоги; дамский туалет принял такой же однообразный вид, как мужской. Сперва эти распоряжения вызывали только смех, так как за ними не следовали строгости; но, переходя от одного каприза к другому, император стал усердствовать на этом поприще; он начал прислушиваться к доносам, и с тех пор все затрепетало, так как за подозрением немедленно следовала ссылка, приказание уезжать приходило во всякое время, как среди ночи, так и среди дня. Карета ждала у ворот; еле-еле вам давали минуту на извещение приятеля и кое-какия необходимыя распоряжения. Павел не проливал крови; что касается тайных казней, то существовало более подозрений, чем доказательств; в его характере не было обыкновения утаивать свои действия.

Я не люблю останавливаться на мелочах. Их в изобилии можно найти в книге полковника Массона 1), Коцебу и в других местах.

Я замечаю, что довольно часто относятся с презрением к анекдотам полковника Массона о царствованиях Екатерины и Павла I. Много лжи, невежества и пристрастия. Другие же говорили мне противное.

 

С.  Горяинов.

 

(Продолжение следует.)

 

 

 

1) Masson. Mémoires secrets sur la Russie et particulièrement sur la fin du règne de Catherine II et le commencement de celui de Paul I. Vol 1—3. P-an VIII—X (1800 — 1802). Kotzebue. Das merkwurdigste Jahr meines Lebens. Berlin. 2. Theile. 1801 (перевод см. в прилож. к «Древн. и Нов. России». 1879 г.)