[Де Брэ Ф.Г.] Записка баварца о России времен императора Павла. (Перевод с французской рукописи). / Сообщ. Е. Шумигорского // Русская старина, 1899. – Т. 99. - № 8. – С. 345-362. – Сетевая версия – И. Ремизова 2006.

 

 

 

 

 

                      Записка баварца о России времен императора Павла ¹)

                                                                  (Перевод с французской рукописи).

 

    Цель этой записки состоит исключительно в том, чтобы дать точный обзор положения России в эпоху, когда автор ея туда отправился. Эпоха эта представляет большой интерес для Европы, как время, когда петербургский двор, до тех пор не принимавший никакого участия в той замечательной борьбе, которую возбудила французская революция, вдруг бросился в средину сражающихся, как главное  лицо, а потом, по причинам, который будут объяснены ниже, снова удалился с театра войны. Та-

     ¹) Записка о России („Мémoire sur lа Russie") написана одним из членов баварской депутации Мальтийскаго ордена, явившейся ко двору импе­ратора Павла в ноябре 1779 года и находившейся в России до 19-го фе­враля 1800 года. Во главе ея был бальи Флаксланд, а членами – граф д'Арко, граф Прейзинг и кавалер де-Брей, родом француз. Депутация, имевшая целью изъявить императору Павлу, как великому магистру Мальтийскаго ордена, покорность от баварскаго приорства, сначала принята была им весьма благосклонно, и Флаксланд был даже ежедневно приглашаем к императорскому столу, но вскоре участие баварцев в дипломатических интригах и наговоры Ростопчина, по словам аббата Жоржеля, до такой степени раздражили государя, что он перестал принимать Флаксланда и даже не дал ему прощальной аудиенции. Автор предлагаемой записки нигде не называет себя прямо, но некоторыя указания дают повод предпо­лагать, что она составлена кавалером де-Бреем, так как на нем именно лежало бремя дипломатических сношений мюнхенскаго двора с петербургским кабинетом, о которых подробно говорится в „Записке". Время ея составления — конец 1800 года. Записка написана в тоне, довольно безпристрастном, и сообщает много любопытных сведений о России и русском обществе конца XVIII века, являясь, таким образом, дополнением к “Запискам" аббата Жоржеля, находившагося в России одновременно с баварской депутацией. Е. Ш.

 

 

     346

кая большая перемена была делом немногих месяцев и тем не менее имела, особенно для Баварии, такия последствия, что в значи­тельной степени изменила ея положение.

 

 

                                                                                                                     I.

Очерк внешней политики императора Павла. — Отношения императора к Франции в начале его царствования. — Союз с Австрией и Англией. — Пере­говоры России с Пруссией, Швецией и Данией. — Охлаждение императора Павла к Австрии. — Распадение коалиции против Франции. — Интересы Баварии. — Граф Кобенцель, кавалер Витворт, герцог Серра-Каприола. — Политическая система России.

     Раштадтский конгресс еще продолжался, когда планы, устано­вленные соглашением между Россией и Австрией, стали уже обнару­живаться. Поход русских войск на помощь Австрии был поводом для тех высокомерных требований, которыя Франция предъявила ей; Франция смотрела на прибытие русских войск как на объявление войны; она забыла, что она сама среди переговоров и даже чуть не с начала их вызвала негодование всех народов своим нападением на Швейцарию, занятием Туринской крепости, взятием Мальты, Ци­зальпинской революцией, захватом Рима и своими военными приготовлениями против Неаполя.

     Великодушный характер Павла I возмущен был столькими гнус­ными поступками. Договоры, заключенные императором с Австрией и Неаполем, известны, но менее известно, что в тот самый день, как Павел узнал об объявлении войны Франции королем неаполитанским, он сам, предвидя те опасности, которыя теперь угрожали последнему, предложил его послу, герцогу де Серра-Каприола, заклю­чить оборонительный и наступательный союз; этот договор был в действительности заключен и ратификован в Петербурге 20-го декабря 1799 г.

     Намерения императора были прямодушны и справедливы. Его ха­рактер, возбуждаемый рыцарскими идеями, к сожалению мало совре­менными, побудил его объявить себя главою Мальтийскаго ордена, а вслед за тем он заставил провозгласить себя гроссмейстером всего ордена русскими рыцарями, которых он сам ранее назначил. Стран­ность такого образа действий и следствия, которыя они могли иметь, сна­чала произвели особенно неприятное впечатление на венский двор, но он был слишком заинтересован в том, чтобы не ссориться с императором Павлом, и потому оставил без внимания эту фантазию. Дело ула-

 

 

     347

дилось, как об этом будет сказано ниже, в статье, трактующей о мальтийских делах. Русския войска прибыли в Италию, когда уже кампания была начата при самых благоприятных предзнаменованиях и когда генерал Край разбил генерала Шерера и уничтожил все планы цизальпинскаго правительства.

     Прибытие Суворова сопровождалось новыми успехами, и почти все лето было ознаменовано блестящими победами.

     Русский император, всецело преданный идее возстановления француз­ской монархии, проникнутый сознанием правоты своих намерений, вооду­шевленный истинным негодованием против всего того, что, как ка­залось ему, могло противодействовать его планам, основанным на началах законности, гордый сознанием своих собственных сил, увлекся побуждением, естественным для всякаго государя, не встречающаго в своей монархии никакого препятствия своим желаниям, и вообразил, что они равным образом повсюду должны были побеждать все препятствия: он пытался поднять  всю  Европу против Франции и употреблял по-очереди обещания и угрозы, чтобы привлечь все кабинеты к своему делу. Тон, который он употреблял, угрозы, которыя он себе позволил, не везде могли иметь одинаковый результат. Пруссия, на которую он главным образом разсчитывал и которая, как можно было ожидать по неверным справкам, основанным на мимолетных данных, была готова соединиться с коалицией, не поддавалась никаким внушениям. Усилия лорда Гренвиля и кн. Репнина были напрасны, и договор о  субсидиях  между  Россией  и Англией, основанный на слишком рано предположенном присоединении Пруссии к их союзу потерпел с этих пор значительное изменение в своих подробностях.

     Император, огорченный сопротивлением северных кабинетов, дошел в своем гневе до угроз, которыя могли только утвердить Пруссию и ея союзников в их системе нейтралитета. Пруссия не боялась этого скоропреходящего гнева: Саксония и северныя государства Германии теснее, чем когда-либо, сплотились вокруг нея, и, когда я проезжал в октябре через Берлин, граф Гаугвиц высказывал мне спокойную уверенность в решении, которое в конце концов примет русский император.

     Обстоятельством, способствовавшим воодушевлению императора Павла и побудившим его к высокомерным поступкам, так хорошо послужившим делу Франции, было предложение шведскаго короля Гу­става IV, сделанное им по собственному побуждению. Этот мо­лодой государь с очень пылким характером и с очень живой волей, проникнутый идеями, воодушевлявшими короля, его отца, предложил России заключить с ним союз и выразил при этом желание выставить

 

 

     348

с своей стороны для войны с Францией 8.000 солдат под условием, чтобы Англия доставила ему средства для их содержания; он отправил в Петербург барона Толя, который начал переговоры по этому поводу. Все эти меры были результатом личных намерений самого короля: он не сговаривался со своим министерством, которое не имело и не должно было иметь одинаковых с ним взглядов.

     Мало-по-малу предостережения, сделанныя королю по этому поводу, поколебали его первоначальное решение. Ему представили, что Шве­ция могла только потерять от войны с Францией, и что поведение Англии относительно Швеции таково, что нельзя положительно разсчитывать на какой-нибудь серьезный союз с этой державой, что в этот самый момент более 900 шведских судов были задержаны и секве­строваны  в английских гаванях, и что Англия, кажется, поставила себе задачей уничтожить шведскую торговлю. Результатом этой про­тивоположности намерений шведскаго монарха и его министерства было то, что барон Толь, добившись присоединения шведскаго короля к коалиции, выставил чрезмерныя требования на содержание шведских войск и предложил сроки  для посадки войск на суда, не соответствовавшие планам высадки в Голландии. Таким путем Швеция из­бежала объявления войны Франции и ограничилась очень странным заявлением, которое должен был сделать в Регенсбурге и  действительно сделал в течение июня представитель Померании. Французское правительство, имевшее уже достаточно врагов, казалось, не обращало внимания на эти поступки Швеции  и объясняло заявление, сделанное ею в Регенсбурге, в смысле исполнения вассальных обязанностей Швеции, как владетельницы Померании, по отношению к Германской империи. В Париже остался поверенный по шведским делам, а барон Толь вернулся из Петербурга в Стокгольм, не заключив с Россией никакого соглашения. Я знаю эти подробности от шведскаго посланника в  Петербурге. Между тем поступки шведскаго короля заметно повлияли на образ действий русскаго императора: этот монарх стал думать с тех пор о возможности вытребовать от других дворов то, что один из них предложил ему добровольно.

      Его переговоры с Испанией, отозвание из нея русскаго посланника, наконец, объявление войны этой державе, несоответствующее целям здравой политики, удаление посла, внезапная смерть котораго была почти следствием тех огорчений, которыя ему причинили эти утомительные переговоры, отозвание русскаго посла из Дрездена, угрозы, сделанныя Дании, — все эти события происходили одно за другим в это время. Русский двор требовал, чтобы Дания доставила транспортныя суда для посадки войск, назначенных для действий в Голландии. Дания, между тем, медлила, сколько она могла, заключить формальный союз

 

 

     349

против Франции: она желала, если она уж должна была доставить суда для действий против Франции, чтобы Россия тогда же ввела армию в Германию для прикрытия границ королевства и отпора французам, которые в Гренингене были на разстоянии двухдневнаго перехода от владений датскаго короля. Барон Блом обязан был считаться с особенными соображениями, высказанными ему императором, чтобы не быть отозванным, и время не замедлило привести к результатам, которые дали намерениям императора почти противоположное направление.

     Единственный двор, который по неволе должен был быть увлечен предложениями России, был двор мюнхенский. Лишенный всякой под­держки, стесненный двумя императорскими дворами и оставленный Пруссией, которая сама советовала ему пристать к коалиции, он не мог принять инаго решения, как дать своим средствам возможное развитие и заставить как друзей, так и врагов высоко ценить свое содействие. Этому плану следовало и по нем действовало до сих пор министерство его высочества курфюрста (Баварскаго) столь же искусно, как и успешно.

     Между тем победы русско-австрийских войск в Италии, имевшия первым результатом завоевание Пиемонта, не замедлили обна­ружить поводы к несогласию между союзниками.

     Очень странно, что в то время, как Павел объявлял всему миру, что он употребит все силы своей империи для свержения самозваннаго правительства Франции и для возстановления каждаго в пользовании своих законных прав, в то время, как для этого он соединял свои войска с войсками римскаго императора, сам он никогда не мог получить от своего союзника подобнаго же заявления о цели войны. Австрия все время хранила свои намерения в тайне, и ея сокровенныя мысли раскрывались только по мере того, как успехи союзников внушали ей больше смелости.

     Занятие Пиемонта было первым камнем преткновения для совместных действий союзников. Сардинский король, приглашенный Павлом I возвратиться в свое государство, был остановлен австрийцами в То­скане и не мог двинуться дальше. Вскоре затем эта распря в политических планах привела к несогласиям и в планах военных действий. Было условлено, что русская армия соберется в Швейцарии под начальством фельдмаршала Суворова; что эрцгерцог очистит Швейцарию, когда русские войдут в нее; что тогда он направится в Германию, где австрийская армия предпримет осаду Майнца и Эребренштейна. Этот план был составлен при участии Англии, но Массена, проникший в него и не желавший этим соединенным войскам дать себя атаковать, отразив эрцгерцога 9-го сентября, сам атако-

 

 

     350

вал русскаго генерала Корсакова 29-го того же месяца и совершенно разбил его.

     Эрцгерцог также настаивал, чтобы атаковали французов соеди­ненными силами двух армий; он хотел даже дождаться в Швейцарии прибытия Суворова, но граф Дитрихштейн, который по приказанию венскаго двора отправился в июле в главную квартиру, воспротивился этой идее и заявил на военном совете эрцгерцогу, что его обязанность — не разсуждать, а повиноваться. Россия имела справедливый повод к неудовольствию в виду этого преждевременнаго оставления Швейцарии австрийскими войсками; но разве Австрия не имела столь же серьезнаго повода упрекать ее, потому что во время атаки 9-го сентября Корсаков отказался действовать сообща с эрцгерцогом, который его умолял об этом, и утверждал, что он может получить приказания только от Суворова, прибытия котораго он ожидал?

     Разочарованный эрцгерцог отправился в Швабию, куда французы проникли довольно далеко; он их отразил и уже одержал над ними значительныя победы, когда совершенное поражение Корсакова побудило его вернуться к границам Швейцарии.

     Когда прибыл Суворов, удар уже был нанесен, и все, что мог сделать этот генерал, выказав чудеса храбрости, это — отступить в Граубинден.

     Он сделал об этом событии очень обстоятельный доклад своему двору, доклад, который заключал в себе самыя страшныя обвинения против Тугута и генерала Меласа и который император велел целиком напечатать в незначительной, впрочем, петербургской  газете. Этот доклад, который я здесь прилагаю и в котором русский генерал говорит без всякой церемонии: Т у г у т   м е н я   о б м а н у л;   М е л а с    м е н я   о б м а н у л;   п р е п я т с т в и я,   о к а з ы в а е м ы я   в р а ж д е б н о й    п р и р о д о й,   н е   б ы л и   с а м ы м и   т р у д н ы м и,   к о т о р ы я   м н е   п р и ш л о с ь   п о б е ж д а т ь, — этот доклад, говорю я, вызвал сильныя возражения австрийскаго посла графа Кобенцеля, но император не обратил на это никакого внимания: уже несколько раньше он ясно показал свое отчуждение от венскаго двора.

     Когда граф Дитрихштейн прибыл с эрцгерцогом в Петербург, император не хотел его принять в Гатчине и все, чем он ответил на заступничество эрцгерцога, было то, что он дозволил Дитрихштейну исполнять свои обязанности, когда пришла его очередь придворной службы. Главным поводом неудовольствия императора против графа было его поведение в Швейцарии; кроме того, он смотрел на него, как на креатуру перваго австрийскаго министра Тугута, намерения котораго с каждым днем становились для него все более и более подозрительными. Когда он узнал, что должны вскоре приехать в

 

 

     351                                                                                    

Россию граф Дитрихштейн, маркиз де Галло и принц Фердинанд Виртембергский, он сказал: «Мой дворец будет скоро заражен по­литикой». Соединение маркиза Галло и графа Кобенцеля, двух посредников при заключении мира Кампоформио, возбудило его подозрение; он подозревал тайные виды, коварные планы, и с этих пор милость, которою пользовался маркиз Галло, совершенно исчезла, чему отчасти способствовал и герцог Серра-Каприола, завидовавший присутствию другаго посла своего двора.

     Граф Дитрихштейн уехал с своей женой, урожденной Шуваловой, после трехдневнаго пребывания в Петербурге, оставив там эрцгерцога Иосифа, принца Фердинанда, принца Ауэрсперга и графа Кобенцеля под гневом императора. Этот последний высказывал его во все время пребывания эрцгерцога в Гатчине; он совсем не разговаривал со своим зятем и даже дошел в своем неудовольствии до того, что однажды хотел посадить эрцгерцога под домашний арест.

     После своего возвращения из Раштадта граф Кобенцель не поль­зовался больше никаким доверием государя императора Павла. Неприятная болезнь, которой он подвергся и которая сделала его из очень некрасиваго отвратительным, отвращала от него физически столько же, как его вероломный характер — морально. Он должен был, по первоначальному проекту брачнаго союза эрцгерцога Иосифа с великой княжной Александрой Павловной, быть его представителем во время брачнаго обряда, но он внушал такое омерзение и такое непобедимое отвращение императрице и великой княжне, которая по греческому обряду должна была пить с ним из одной чаши во время венчания, что пришлось отказаться от этого плана, и эрцгерцог должен был явиться самолично. Когда последний прибыл в Гатчину, император не разговаривал уже больше с послом, и с тех пор его немилость к нему возрастала с каждым днем.

     Во все продолжение пребывания эрцгерцога в России, император не переставал высказывать ему крайнюю холодность и при удобных случаях изощрять свое остроумие по адресу венскаго двора, его по­литики и агентов. «Когда мои генералы проникли в Италию, сказал Павел однажды, и взяли там пармезанский сыр, они за него за­платили». В другой раз он высказал удивление, что не позволяют людям (т е. Сардинскому королю) вернуться к себе домой и занять то, что им принадлежало. Его беседа за обедом и после него касалась почти всегда этих предметов и делала страшно тяжелым положение тех, к кому он обращался в присутствии самого эрцгерцога и австрийцев, составлявших его свиту.

     Напрасно Кобенцель самыми низкими услугами старался возвратить к себе уважение и милости императора; государь, все более и более

 

 

     352

недовольный, обнародовал 26-го сентября 1799 г., по новому стилю, декларацию ко всем членам Германской империи, в которой он уже угрожал отозвать свои войска. Этот акт был первым публичным выражением новых планов императора, которые не замедлили обнару­житься.

     Неуспех военных действий в Голландии также заметно повлиял на намерения императора. Он всегда высказывал себя противником этой  экспедиции,  но  капитан Пофам, человек красноречивый и ловкий, опровергнул все его возражения и как бы вырвал условие, подписанное затем кавалером Витвортом. «Ну, хорошо, раз вы это хотите, сказал ему император, но я не вполне с этим согласен». Суровое наказание, которому подвергся генерал Герман, отрешение от должности Корсакова и много других знаков свидетельствовали о глубоком неудовольствии, обуревавшем императора; оно вскоре увеличилось до такой степени, что с тех пор стало невозможно разсчитывать на этого человека, раздраженнаго противоречиями и котораго прямыя и чистыя намерения на каждом шагу находились в противоречии с планами его союзников или были разрушаемы военными событиями. Наконец, 8-го ноября был отправлен приказ фельдмар­шалу Суворову о возвращении его в Россию; генерал-адъютант им­ператора князь Щербатов отвез его.

     В это самое время в Петербург прибыло баварское посольство и при таких дурных предзнаменованиях явилось в Гатчину.

     Известие о приказе государя Суворову возбудило самое сильное волнение всех приверженцев коалиции и причинило справедливое безпокойство всем ея членам.

     Кавалер Витворт представил по этому поводу очень сильную и очень убедительную ноту, проредактированную некиим Мезонёв, бывшим послом Мальтийскаго ордена в Берлине и другом кавалера Витворта; в ней, по моей просьбе, выражалась энергическим образом необходимость поддержать интересы Баварии. Я сам вручил почти подобную записку графу Панину, и этот министр составил пре­восходно написанный доклад, в котором он указывал на все последствия этой меры. Как могла Россия оставить союзников, которых сама искала, подвергнуть всем опасностям войны государства, которыя никогда не начали бы ея, если бы Россия их не втянула в нее, отречься от всех своих уверений и публичных заявлений, дать Франции смелость и новую силу направить свое победоносное оружие для нападения на коалицию и поколебать принципы, на которых она была основана? Наконец, могла ли Россия подвергнуть крушению свое политическое влияние и предоставить Австрии и Англии свободное поле для осуществления проектов, которые им продиктует их честолюбие?

 

 

     353

     Вот главные пункты, на которых была основана записка графа Панина. Он послал эту записку графу Ростопчину в Гатчину. Ростопчин письменно спросил Панина, хорошо ли он обдумал ее и бы­ло ли серьезным его желание, чтобы эта записка была представлена им­ператору. «Да, ответил граф Панин, я заклинаю вас именем отече­ства и прошу прибавить эту мою настоятельную просьбу к записке». Записка была вручена императору, который, уже поколебленный про­должительной и живой беседой с принцем Фердинандом накануне отъезда последняго, отменил приказ об отступлении. В этой беседе принц Фердинанд был поддерживаем императрицей. Ему предстояло оправдать Австрию в том, в чем ее обвиняли, объяснить ея политические планы и снова привлечь императора к общему делу. Император был готов дать себя уговорить, но вскоре окружавшия его лица вновь возбудили все его безпокойство и представили ему тысячу причин, чтобы отвлечь его от коалиции, которой они никогда не сочувствовали. Эти происки возымели вскоре свое действие, и приказ Суворову о возвращении в Россию был подтвержден.

     Граф Панин, огорченный этим решением, скрывал его, сколько мог, и в то время, как граф Ростопчин и его друзья довольно открыто объявляли о нем, как о деле решенном, граф Панин ничего не высказывал и только в последней крайности, через 19 дней после принятия окончательнаго решения, сознался в его существовании во время министерскаго совещания с несколькими членами дипломатическаго корпуса.

     Вò-время ознакомившись с настоящим положением вещей, я дал знать об этом его высочеству курфюрсту, а позже я составил за­писку 19-го января, касающуюся новых политических комбинаций, в которыя могла быть втянута Бавария при возможности договора о субсидиях с Англией и при условии соединенных действий бавар­ской и австрийской армии.

     Граф Панин постоянно высказывал самыя прекрасныя намерения; но к чему могли послужить отдельные планы невлиятельнаго ми­нистра, который, пользуясь всеобщим уважением — следствием чест­ности и верности его характера, не имел никакого влияния на своего государя, к которому он не был приближен? С этих пор надо было смотреть на Россию только как на державу, чуждую войне, которую она в некотором роде сама возбудила, и более, чем когда-либо, расположенную тщательно следить за поступками державы, внушавшей ей подозрение. Это положение было слишком выгодным для Баварии, чтобы она не попыталась извлечь из него выгоду, Гарантия, обещан­ная по Гатчинскому договору, была существенным пунктом поддержки, и все наши старания с тех пор были направлены к тому, чтобы

 

 

     354

поставить Баварию в безопасность от нападения со стороны Австрии. План, указанный обстоятельствами, состоял в том, чтобы доставить нам грозную поддержку России против всякаго рода требований, которыя могла бы несправедливо предъявить Баварии Австрия, и склонить петербургский двор к соглашению по этому поводу с берлинским. Нужно было избегнуть только одного неудобства — не очень раздражать умы и не давать пищи для поддержания и так уже сильно разгоравшагося огня. Император действительно продолжал давать самыя успокоительныя обещания Баварии и условливался с Пруссией о заключении договора о гарантии, ей им обещанной.

     В течение января (8-го числа) к графу Кобенцелю прибыл курьер от его двора, привезший предложения Австрии относительно вознаграждений, требуемых ею в Италии. Она хотела получить в этой стране Миланскую область, всю Венецию, 3 римских легатства, 4 итальянских округа, соседних с Граубинденом, и предлагала уступить Женеву сардинскому королю, который возвратил бы австрийскому дому Наварру и Тортонну. Австрия обещала не присвоивать себе ничего в Германии, возвратить Швейцарии ея полную независимость и с новыми силами продолжать войну против Франции.

     Граф Кобенцель был в Гатчине, когда прибыл этот курьер. Он написал там же находившемуся графу Ростопчину, прося о свидании, чтобы посоветоваться с ним об этих важных предметах. Граф Ростопчин отослал его к графу Панину, который находился в это время в Петербурге и который, по его словам, был уполномочен совещаться с иностранными послами, так что граф Кобенцель принужден был отправиться в Петербург разыскать там графа Панина и возвратиться на следующий день обратно в Гатчину, где, между тем, несколькими днями раньше, граф Ростопчин имел частное совещание с шведским послом.

     Предложения Австрии не очень понравились императору и вместо того, чтобы снова привлечь его к коалиции, еще более отдалили его от нея. Тогда-то он объявил, что расположит свое войско на границе и ограничится защитой своего государства и своих друзей. Австрия могла понять с тех пор, что всякая надежда на соглашение исчезла. Вслед затем возникло дело по поводу взятия Анконы; подробности его слишком хорошо известны, и я не буду их здесь разсказывать. Оне привели к полной опале графа Кобенцеля: он получил приказание не являться больше ко двору. Заключенный в своем доме, он скоро увидел себя покинутым всеми: многие удалены были из столицы за посещение его дома, и наконец император запретил даже иностранным послам всякое сношение с опальным их товарищем. Таким образом с посланником первой европейской державы обращались,

 

 

     355

как с зараженным членом общества, и удерживали его от всякаго сношения даже с его товарищами. Эти неслыханные поступки, совер­шенно противоречащие всем началам международнаго права, могли только удивить всех как в России, так и вне ея. После того как император покинул Гатчину и ни с кем из послов не разговаривал, даже кавалер Витворт, котораго он особенно отличал, стал ему подозрителен. Этот посол старался привлечь умы, согласовать интересы, но главным образом защищал дело Австрии и этим проиграл свое собственное. Император старался с этих пор делать ему личныя неприятности; он отстранил и изгнал под самым несправедливым предлогом женщину (г-жу Жеребцову), к которой был уже давно привязан кавалер Витворт и которой император двумя годами раньше простил по собственному душевному движению, несмотря на свою ненависть против братьев Жеребцовой — князей Зубовых. Император не прощал того, что кавалер Витворт про­должал видеться с Кобенцлем. «Этот человек, котораго я считал своим другом, говорил он, станет моим врагом, если политика его двора ему это предпишет».

     Возвращение великаго князя Константина, клеветы, которыми он осыпал австрийцев, в связи с домашними огорчениями, о которых я буду говорить в другой части, настолько раздражили императора, что он стал почти недоступным, и почти не проходило дня, не ознаменованнаго каким-нибудь актом суровости. Настоящий ужас царствовал во всем Петербурге. Боялись видеться, разговаривать друг с другом. Так как все могло быть перетолковано в дурном смысле, то каждый осудил себя на полное молчание. Дипломатический корпус осо­бенно страдал при этом положении вещей. Хотя вообще он действовал согласно, но теперь он обнаружил разногласие во мнениях и в принципах. Герцог Серра-Каприола высказывал ужасную ненависть против Австрии и ея требований. Он привлекал внимание России на судьбу Италии, он говорил во всеуслышание, что менее боялся для своей страны мимолетнаго господства французов, чем постоянной и дальновидной политики Австрии, желавшей ее поглотить; что нечего было сомневаться в выборе между Тугутом и Бонапартом: пусть лучше оста­нутся в Италии зеленые мундиры, чтобы противодействовать австрий­скому деспотизму; он сравнивал поведение неаполитанцев в Риме и австрийцев в Анконе и  заявления генерала Назелли и генерала Фрёлиха. Он воскресил проекты нападения на Мальту, дал понять всю неполитичность оставления планов, принятых относительно этого острова Россией заодно с Неаполем и Англией, и имел, наконец, удовлетворение достигнуть своей цели и заставить Россию решить оста­вить в Италии и на Средиземном море один армейский корпус и

 

 

     356

одну флотскую дивизию. Немного времени спустя этот посол принес присягу императору, как гроссмейстеру Мальтийскаго ордена от имени трех неаполитанских областей — Капуи, Барлето и Мессины, и это уважение королем (неаполитанским) того, что так близко принимал к сердцу император, не мало способствовало хорошему настроение духа последняго. С другой стороны, посол жаловался на Англию, на ея морской деспотизм, а сардинский посол, подстрекаемый герцогом Серра-Каприола, сваливал на Австрию все бедствия, которыя постигли его отечество.

     Как могло подобное положение вещей не влиять заметно на отношения союзных держав и не охлаждать и разнообразно изменять их? Австрия, испытав все неудобства для себя военнаго содействия России, очень вяло старалась изменить ея решения. Она выказывала уважение, я мог бы сказать даже, самое покорное почтение России, но, между тем как она думала этими незначительными доказательствами своей дружбы пленить русскаго императора или, по крайней мере, сдержать его чувство досады, — в более важных делах она не делала ни одного шага, который бы не обнаруживал ея живейшаго желания от нея избавиться. Поэтому-то она так настойчиво отказывалась дать так часто требуемыя Россией заявления относительно конечной цели войны своей с Францией.

     Поэтому-то в тот самый момент, когда Австрия как будто бы просила Россию оставить свои войска в Германии, она сделала Англии те самыя заявления, в которых так упорно отказывала России, вполне уверенная, правда, что эти заявления не свяжут ее больше, чем хотела бы того сама Англия. Поэтому-то она привлекала ее к себе са­мыми соблазнительными предложениями и принимала возможныя меры для устранения отныне безвозвратно с театра войны русских, кото­рые для нея теперь могли быть только докучливыми свидетелями или неудобными союзниками. Если обратить внимание на прокламации генералов Фрёлиха и Меласа, то можно увидеть, что они никогда не упоминают о русских и приписывают одной австрийской армии все лавры, все триумфы кампании.

     Дело об Анконе довершило неудовольствия. Без сомнения непри­лично, что генерал Фрёлих допустил один параграф капитуляции, оскорбительный для России, еще более: он дошел до того, что велел снять русское знамя, которое водрузил адмирал Ушаков на укреплениях порта. Как можно предполагать, что этот генерал, по собственному побуждению, позволил себе такой неприличный поступок?

     Та манера, с которой граф Панин, по приказанию императора, должен был объясняться по этому поводу не только с графом Кобенцелем, но и со всем дипломатическим корпусом, показывала, до

 

 

     357

какой степени император был разгневан. А, между тем, венский двор, следуя своей системе кажущейся покорности на словах и противодействия на деле, в то самое время, когда предлагал ему всевоз­можное удовлетворение, не уступал ни в одном существенном пункте. Он оставлял на своем посту графа Кобенцеля, ставшаго для импе­ратора предметом отвращения и презрения. Напрасно государь подвергал его ежедневным оскорблениям: ничто не могло тронуть безстрастности Тугута, который, казалось, хотел оставить посла на съедение, как жертву гнева императора. Граф Кобенцель попросил своего отозвания, но не мог его добиться. Хотели, чтобы он уехал по сво­ему собственному желанию, чтобы не быть обязанным платить его долги, и Колычев, русский посланник в Вене, замечал в своих донесениях, что Тугут не открывал рта о положении графа Кобенцеля в Петербурге. Каково же было намерение венскаго двора, оставлявшаго при петербургском дворе человека, граждански умершаго для него, и какие переговоры мог он еще надеяться повести путем, ставшим отныне вполне непроходимым?

     Между тем как Австрия скрывала оскорбления, не жаловалась на отозвание из Вены русскаго посла, графа Разумовскаго, котораго она ласкала и котораго ей обещали оставить, Англия, с своей стороны, не­довольная Россией и боясь подвергнуть планы новой кампании непостоян­ству решений такого вспыльчиваго и переменчиваго государя, медлила отъездом Пофама, назначеннаго дипломатическим агентом ея в Пе­тербурге, и распространяла слух, что он отправляется в Петербург через Средиземное море, потому что северные льды мешают ему проехать через Балтийское. Тем не менее, Англия желала иметь возможность произвести вместе с Россией высадку в Голландию и упо­требить на это русския войска, которыя она уже имела в своем распоряжении. Но что касается до планов Дюмурье и всех великих проектов об экспедиции в Нормандию и Голландию, то я имею сильныя основания предполагать, что Англия была тут ни при чем, и хо­лодность, с которой кавалер Витворт узнал о прибытии Дюмурье, меня заставляет думать, что у него не было точных приказаний ни поддерживать его предложения, ни способствовать его намерениям. Дю­мурье, изолированный, запертый в гостинице, нуждаясь почти в самом необходимом, бывший предмет удивления всех тех, которые по­знакомились с ним в Петербурге, еще более удивленный сам ви­деть себя здесь, мучимый несколькими эмигрантами, которые, объявляя себя делегатами Митавы, смотрели на него, как на орудие, которым они должны были воспользоваться по своему желанию, — Дюмурье, про­клиная свою политическую роль, сожалел о своем положении перебежчика и примерами злоупотребления деспотизмом, поражавшими ежедневно его

 

 

     358       

глаз, внутренне утверждался в любви к республиканской независи­мости. Император оставлял его без внимания (впоследствии он его выслал, после того что он один раз поговорил с ним на параде). Павел однако поддерживал с митавским двором пустыя сношения, касавшияся обмена орденов и имевшия результатом только выражение нескольких пустых уверений о чрезвычайной нежности, привязывающей покровительствуемаго короля к покровитель­ствующему монарху, в то время, как этот государь находился в самой рабской зависимости и покупал свое существование ценою постоянных неприятностей и огорчений, которыя причиняла ему по­следовательная высылка его самых верных слуг. Павел I любил покровительствовать монархической идее, но вовсе не монарху в особе изгнаннаго французскаго короля Людовика XVIII. Самыя преданныя последнему личности последовательно испытали поразительную немилость императора Павла: маршал Броглио был сослан в Ригу, граф С.-При смещен, граф Шуазель-Гуффье лишен свой должности в Петербурге и удален, маркиз Ламберт равным образом уволен был от службы.

     Граф Ростопчин, истинный враг системы коалиции, неослабный преследователь иностранцев, принятых на службу России, поддержи­вал императора в его ненависти и вражде к бывшим его союзникам и повторял ему безпрестанно, что Россия сможет обойтись без всего света и что она всегда будет в состоянии явиться на политической сцене, когда захочет, и всегда будет играть ту политическую роль, которая ей подобает. Он изображал войска его императорскаго величе­ства, как жертвы, подверженный разным неприятностям и может быть потерям, наперед разсчитанным завистливыми друзьями — австрийцами. Клеветы, распространенныя великим князем Константином по его возвращении из армии, укрепили это настроение императора, увели­чили его отдаление от Австрии, и хотя эта держава, казалось, желала предложить новый план кампании и хотя фельдмаршал Суворов с своей стороны предлагал то же, но решение совершенно отказаться от участия в коалиции было принято и объявлено его высочеству курфюрсту Палатину, во владениях котораго русския войска расположены были на зимних квартирах двумя письмами самого императора, и немного вре­мени спустя был отправлен курьер, который отвез приказ возвра­титься на родину русским войскам, находящимся и в Англии. Та­ково было положение вещей, когда я покинул Россию 19-го февраля 1800 года.

 

 

     359

     Россия не имеет теперь определенной политической системы. Желания государя составляют всю ея политику, а эти желания управляются такими неистовыми страстями, что невозможно никогда на них осно­вывать ничего положительнаго в политических комбинациях. Между тем, его намерения постоянно одни и те же. Ни один государь, может быть, не был так неизменно занять одной мыслью, проникнут одним чувством, и очень редко можно видеть такую изменчи­вость действий, соединенную так тесно с этим постоянством принципов.

     Добросовестная честность, искреннее желание видеть каждаго вошедшим во владение своих законных прав, прирожденная склон­ность к деспотизму, особый склад рыцарскаго ума, делавший его способным на самыя великодушныя и смелыя решения, постоянно упра­вляли Павлом I в его политических сношениях с другими державами. Он стал во главе коалиции по чувству, а не ради какой-либо выгоды. При своем вступлении на престол он следовал по другому пути, потому что Безбородко был еще во главе правления, а этот последний был пропитан принципами политики Екатерины II, которая почти до самой своей смерти подстрекала к действию других, сама не дей­ствуя. Может быть потому, что императрица в последния минуты жизни приняла различныя меры против революционной Франции, император хотел выказать, что он не желает ничего принимать из ея проектов и намерен держаться всегда далеко от начертанных ею планов. Остаток уважения к этому министру заставил его удержать его во главе управления, но, конечно, если бы князь Безбородко прожил еще один год, он был бы отставлен.

     Еще до смерти этого министра взятие Мальты привело императора к мысли, которую он впоследствии развил. Этот монарх хотел стать возстановителем Европы, защитником всех угнетенных, он считал себя в состоянии заставить все покориться его намерениям —  он ошибся; он думал, что, заявляя, что он не имеет никакого интереса и никакого личнаго честолюбия, при выполнении своих поли­тических планов, он увлечет и других сделать это, — он еще раз ошибся.

     Австрия притворялась, потому что она нуждалась в нем и в его влиянии, чтобы вновь приобрести значение и разсеять тот род ужаса, который распространили по Европе военные успехи французов в 1796 и 1797 году и предприятия ея правительства в 1798 и 1799 году. Император вступил в коалицию с прямыми, честными намерениями: он объявил, что желает свергнуть беззаконное правительство Франции, и это была правда; что он ничего не хотел для себя, но все для тех, кому это при­надлежало, это также — правда. Кто только знал намерения его союзни-

 

 

     360

ков, мог предвидеть то столкновение, которое было следствием различия принципов и планов. По мере того, как события следовали друг за другом, политика прочих членов коалиции обнаруживалась, и тогда встревоженная и возбужденная честность Павла I сильно отвра­тила его от тех, с которыми он соединился. С этих пор император стал питать отвращение к политике. Все его речи были на­полнены сарказмами против нея и ея деятелей. Он возмущался тем, что могли думать, что он поможет своими войсками осуществлению несправедливых требований и осуществлению постыдных грабительств. Он замкнулся в самом себе и высказывал полное презрение ко всему тому, что он считал зараженным противоречивыми ему прин­ципами.

      Если бы Павел I лучше знал людей и свой век, он никогда не стал бы заблуждаться, думая, что у его союзников нет личных страстей и нет других интересов, кроме интересов справедливости: тогда он стал бы между державами для достижения не абсолютнаго. а возможнаго блага. Действуя так, как он действовал, он сделал свои благородныя и хорошия побуждения ненужными и даже вредными: он затронул умы и возбудил страсти, которыя он хотел обуздать. Наконец, запечатлевая на целой России непостоянство своего харак­тера и обнаруживая поток самых сильных страстей, он заставил потерять ее всякое значение и всякое внешнее политическое влияние.

     Как можно в действительности разсчитывать на союз, кото­рый может разрушиться от каприза, и предоставлять случайностям дурнаго настроения успех самых важных предприятий! Разве не за­метно было также, что ни Англия, ни Австрия не заботились об удержании подобнаго союзника и что оне ограничивались изъявлениями уважения и дружбы, не делая в действительности ни одного шага, чтобы вернуться к старым планам?

     Между тем, император продолжал договариваться с различными державами. Три договора были подписаны с Баварией, Швецией и Португалией в то время, когда уже у него зародилась мысль вернуть свои войска. Это все договоры гарантий и обязательства защиты, необходи­мой против незаконных нападений. Они все носят печать его прямаго и честнаго характера.

     Император плохой союзник для великой державы, но он очень важный покровитель для маленькой. Он тяжелый и, может быть, вред­ный союзник, но, в то же время, он был бы очень опасным врагом. Это легко понять, потому что при действии в союзе с другими, малейшее несогласие, самое незначительное событие могли стать поводом к разладу, между тем, как действуя против другаго, он должен или идти вперед, или признать себя побежденным.

 

 

     361

     Поэтому Австрия настолько же боится его, как союзника, насколько страшится его, как врага. Она прекрасно знает, что император не допустит ничего, что бы могло принести значительный вред ея поли­тической безопасности, и это меня заставляет думать, что пока государь будет жить или царствовать, она откажется от всякой мысли о расширении своих пределов на восток, запад или север. Если небольшия домашния ссоры с Австрией и одни ея проекты о своем расширении к югу могли возбудить Павла I до той степени, до которой он теперь возбужден против Австрии, чего нельзя ожидать от тех мер, которыя формально заденут принятыя им обязательства! Манера, с ко­торой он обращается в настоящее время с венским послом, безпримерна в истории дипломатии; слухи о суровости его отношения к гр. Кобенцелю доходят даже до Англии, но это показывает, что им­ператора не останавливают никакия соображения, когда он считает себя задетым в самых дорогих своих принципах.

     Русский император находится в настоящее время в состоянии полнаго озлобления против Франции, на правительство которой он смотрит, как на самозванное, но в действительности он ведет с ней войну только на одном пункте Средиземнаго моря (Мальта). Он на военном положении с Испанией, хотя между ними нет военных действий; он питает ненависть против Австрии, всякое сближение с которой тем более будет трудным, что можно сказать, их отдаление является результатом истиннаго несогласия. Он холоден к Англии и индифферентен к Дании. Он любит Швецию и Баварию. Он покровительствует сардинскому королю, потому что тот несчастен. Неаполь — единственная держава, которую он действительно поддерживает, по­тому что ея посол высказывает сильнейшую ненависть к Австрии. Он союзник Порты, потому что в этом союзе есть нечто привлекатель­ное для его характера. Пруссия из всех держав единственная, с которой он начал сношения, имеющия больше отношения к обыкно­венному ходу политики, и это потому, что они — дело рук графа Па­нина, который вложил в них дух порядка и метода, его характеризующий, и принципы союза с Пруссией были те же, что и прин­ципы его покойнаго дяди.

     Поэтому, можно видеть, что сношения России с другими державами — сношения отдельной личности с другими; что они являются выражением чувства, а не политическаго соображения и разсчета; что император ру­ководится желаниями, а не планами; что он обладает пылкими чув­ствами, но что невозможно разсчитывать на исполнение тех его желаний, которыя требуют обдуманнаго соглашения, разсчитаннаго шага и дальновидности.

     Несмотря на это, для Баварии страшно важно сохранить его дружбу

 

     362       

и поддержку. Ничего не может быть существеннее этой поддержки против притязаний Австрии. Единственное обстоятельство, на которое нужно обратить самое сильное внимание, это — то, что не следует еще больше возбуждать Павла I против Австрии, потому что, раз война будет объявлена, последней не придется высказывать никакой осторож­ности относительно России, а с тех пор тем менее и относительно нас; не только боязнь войны против такого фанатичнаго государя заставит ее питать к нам большее уважение, но и то, что она увидит, что император принимает близко к сердцу интересы Баварии. Выбор искуснаго посла, искренность котораго проявлялась бы и в личной жизни и в дипломатических отношениях, есть верное средство достичь этой цели.

 

                                                                                                                                    Сообщ. Евгений Шумигорский.

 

 

                                                                                             (Продолжение следует).