Даль В.И. Рассказы В.И. Даля о временах Павла I // Русская старина, 1870. – Т. 2. – Изд. 3-е. – Спб., 1875. – С. 540-542.

 

Разсказы В. И. Даля о временах Павла I.

 

1)  Отец  мой  служил в  Гатчине  при вел. кн. Павле Петровиче, оставил место это по неприятностям, о коих никогда не говорил мне, но о личности вел, князя, между прочим, разсказал мне следующий случай. В Гатчинй стоял один из конныхъ полков, и вел. кн. ежедневно бывал на разводе и ученьях. Маиор Фрейганг, по какому-то недоразумению, опоздал к разводу. Вел. кн. встретил его так, что тот, просидев несколько минут перед ним молча, с опущенным палашем, на седле, вдруг свалился, как сноп, наземь. Вел. кн. требовал от врача, отца моего, ежедневно по два раза, устнаго донесения о положении пораженнаго ударом, и призвал тотчас к себе оправившагося больнаго. Встретив его, подав ему ласково руку и посадив его, вел. кн. спросил по-немецки:

„Bin ich ein Mensch (человек-ли я?)" и на молчание Фрейганга повторил свой вопрос, а на ответ: да, продолжал: — „Sо kann ich auch irren (тогда я могу и ошибиться)!"

И далее: „Sind Sie Mensch"   (и вы человек?)—„Человек, в. и. высочество".

Dann können sie auch verzeihen (тогда вы, конечно, умеете прощать)!" и обнял его.

2)  Генерал  Сапожников  передал мне  слышанное  им лично от известнаго генерала Яхонтова, бывшаго пажем при дворе.

Император жил летом в Гатчине, в весьма тесном дворце, стоящем полукругом на площади. Государь обедал рано и обычно садился после  этого в большия  кресла, прямо  против  растворенных на балкон дверей и отдыхал.  Об эту пору вся Гатчина замирала  в молчании;  махальные от   дворцоваго  караула  выставлялись по улицам, ведущим  на площадь,  езды по городу  не  было. В такую-то пору шел по направлению ко дворцу паж Яхонтов и, пройдя тихонько по стенке до того места, где внизу во дворце жили фрейлины,  вздумал  пошалить:   вскочив  на  подстенок,  он приплющил лицо к оконницеЬ,   оградившись с боков от солнца ладонями и раскланиваясь  с   коротко   знакомыми  ему девицами,  начал корчить рожи, чтобы их разсмешитъ. Tе, зная общую слабость свою, с трудом удерживаясь  от хохота,  стали  отгонять его знаками, указывая  наверх  и  объясняя  приложением  руки к наклоненной голове, что государь отдыхает. Паж или камер-паж, видно не расположен  был кончить   этим   шалость свою, и внезапно, во

 

 

541

все безумное горло  свое,  пустил  сигнал:   „слу-ша-ай!"   Соскочив с подстенка, он тихо и быстро побежал далее, выбрался с площади на улицу, и был таков. Можно себе представить, какая тревога поднялась во дворце, когда это сумасбродное слушай, среди 6елаго дня, раздалось под растворенным балконом отдыхавшаго государя! Император  вскочил и позвонил: „кто кричал слушай?" спросил он вне себя,   но  с видимым  наружным  покоем. Вошедший  поспешил  выскочить и бросился  опрометью  вниз  к караульне. Второй звонок—„кто кричал слушай?" и этот адъютант или ординарец, не знаю, едва успел добежать до лестницы, как сильный звон заставил   спешно войти  всех бывших на лицо в передней.—„Кто  кричал  слушай?"   Голос,  коим сделан этот вопрос,  был знаком всем близким: очевидно, терпение императора истощилось. У караульни шла  переборка — комендант,   плац-маиор,   дежурный по  караулам,  караульный капитан,  весь караул у сошек—а виноватаго нет, никто ничего не знает. Воротившиеся из посылки в страхи стоят  в передней,  глядят  друг на друга, никто не знает, что делать.  Еще звонок и тот же вопрос:   „кто  кричал   слушай?"   встречает   опрометью кинувшихся в покои чуть не  на пороге.  Коменданта и весь  причт его давно уже дрожь пробрала до костей; он кидается на колени перед караулом и умоляет солдат: „братцы,  спасите,  возьми  кто-нибудь на себя, мы  умилостивим  после  государя,  не бойтесь,  отстоим, он добр, сердце отляжет".

Гвардеец выходит из фронту и говорит смело: „я кричал, виноват". Чуть не на руках внесли его в государеву приемную и наперед уже, бегом, успели объявить императору, что нашли виноватаго, нашли!

Услыхав слово это, государь спокойно сел опять в свои кресла и велел позвать его. Солдат вошел под весьма почетным конвоем и стал перед государем, который, поглядев на него молча долго и пристально, спросил:

   „Ты кричал слушай?"

  Я кричал, ваше императорское величество!

   „Какой у него славный голос! в унтер-офицеры его, и сто рублей за потеху".

3) В одном из ежедневных приказов по военному производству, писарь — вспомните тогдашнее время, конец прошлаго века— писарь расчеркнулся, так, что когда писал: „прапорщики-ж такие-то в подпоручики", то перенес на другую строку небывалое словцо „Киж", начав его еще с прописной, размашистой буквы. Пробегая

 

 

542

наскоро приказ этот,  император принял словцо это,  с прописною буквою, за коим следовали прозвания, также за прозвание одного из производимых, и написал тутъ-же:  „подпоручик Киж в поручики".   На другой день,  подпоручик Киж  произведен был в штабс-капитаны,   а на третий,   подписывая приказ,  государь  написал против него: „в капитаны". И это сделано. Никто не успел оглянуться, ни опомниться, как Киж произведен был в полковники, с отметкой: „вызвать сейчас ко мне". Тогда только бросились по приказам, где этот Киж? он оказался в каком-то Азовском или Апшеронском полку, где-то на Дону, и фельдъегерь очертя гослову   поскакал   за ним.   Можно  вообразить   изумление   полковаго командира,  до котораго еще  не успел дойти  обычным порядком первый приказ,  о производстве прапорщика Кижа,  как привезен был уже  с фельдъегерем последний,  о производстве его  в полковники, и когда; сверх сего,   полковой командир не мог понять, о чем и о ком идет речь,  потому что в полку его никогда никакого Кижа не было.   „Есть же на свете Чиж,  подумал полковник,  почему бы  не быть  и Кижу,   но только  не в этом полку", «Фельдъегерь  подавно ничего  не мог  тут  объяснить  и поскакал, едва перекусив, обратно.

Донесение полковника, что в полку его Кижа нет и не бывало, всполошило все высшее военное начальство и канцелярии их.   Бросились следить по приказам, и наконец, бедственный первый приказ, о производстве Кижа в подпоручики, разъяснил дело. Между тем, государь уже спрашивал, не прибыл-ли полковник Киж— вероятно желая с нетерпением поздравить его генералом.   Решились доложить государю, что Киж умер. — „Жаль, сказал император—был хороший офицер...." Москва, 15-го июня 1870 г.

                            Сообщ. В. И. Даль.