Кокс У. Путешествие Уилльяма Кокса. 1778 г. [Отрывки и изложение] / Пер., предисл. и примеч. Н.А. Белозерской // Русская старина, 1877. – Т. 19. - № 5. – С. 23-52.

 

 

 

РОССИЯ СТО ЛЕТ НАЗАД

1778 г.

Путешествие Уильяма Кокса.

 

II 1).

Тверь.—Дорога до Петербурга.—Деревни.—Внутренность избы.—Новгородские крестьяне. — Новгород. — Петербург. — Представление императрице. — Придворныя увеселения. — Как проводит время императрица. — Жизнь в Петербурге.— Зима. — Характеристика Потемкина. — Взгляд автора на Екатерину II. — Ответы императрицы на предложенные автором вопросы о русских тюрьмах. — Взгляд автора на Екатерину II. — Взгляд автора на реформы Петра I. — Крестьяне. — Мещане и купцы. — Русское духовенство. — Академия наук. — Aкадемия художеств. — Кадетский корпус и Смольный институт.— Шлиссельбург. — Народный праздник. — Выезд из Петербурга.

 

Тверь делилась тогда на старый и новый город. Старый город, расположенный на другом берегу Волги, почти весь состоял из деревянных изб; новый — только что обстраивался, на деньги, пожертвованныя императрицей, после страшнаго пожара, уничтожившаго его в 1763 году. Широкия и длинныя улицы шли прямо от площади. Некоторые каменные дома были совершенно окончены. В одном из них немец устроил гостинницу, в которой остановились англичане, хотя в ней еще не было почти никакой мебели. В Твери путешественников задержала починка экипажа; они воспользовались этим для осмотра города и окрестностей. Автор перечисляет вкратце учебныя заведения в Твери и предметы преподавания. Помимо духовной семинарии на 600 воспитанников, здесь „была школа для мещанских детей, учрежденная, императрицей в 1776 году, на 200 воспитанников, где обучали чтению, письму,

1) См. «Русскую Старину» изд. 1877 г., том XVIII, стр. 309-324.

 

 

24

счетоводству и ремеслам; затем, дворянский институт, открытый в 1779 году, с помещением на 120 воспитанников, где учили иностранным языкам, арифметике, географии, фортификации, тактике, практической философии (natural philosophy), музыке, верховой езде, танцам и т.д.".

Из Твери англичане отправились на Торжок и Вышний-Волочок, представлявшие собою обычную  смесь  деревянных  и каменных зданий. Затем, дорога пошла болотом, где на каждом шагу встречались полуразвалившиеся мосты без   перил.   Здесь,   на песчанных возвышенностях, выступавших из болота,  автор  видел много деревень, а равно полей и огородов (Several villages, as well as fields and   gardens), огороженных деревянными   палисадами  в 12 фут. высоты и представлявших живописное зрелище. Автор считает нужным заметить по этому поводу, что обычай   огораживать деревни кольем (with stakes) очень старый, так как между самыми ранними русскими законоположениями встречается запрещение огораживать города и деревни палисадами 1).

За несколько станций от Новгорода, путешественникам повстречался идущий в Петербург обоз чумаков, расположившихся на ночь. „Множество волов лежало по обеим сторонам дороги. Царившая кругом тишина нарушалась по временам громким ревом животных и песнями чумаков; мрак лесной пустыни оживлялся пламенем многочисленных костров, вокруг которых сидели или лежали чумаки: иные варили кушанье, другие спали на голой земле". По одежде и приемам, автор готов был принять их за шайку кочующих татар.

Встреча эта несколько нарушила безконечное однообразие почтовой дороги, которая тянулась по прямой линии на целыя сотни верст и производила томительное впечатление на путешественников. Лес был все также вырублен  на несколько сажень по обеим  сторонам. Изредка попадались деревни; все оне были похожи между собою и состояли из одной улицы; все здания  имели   продолговатую форму, и к избе неизменно  примыкал  сарай  с навесом.   Внутреннее расположение и обстановка русских изб были также мало разнообразны, как и их внешний вид:   те-же палати, лавки  по стенам, деревянные  столы,  глиняные горшки на полках, и т. п. Везде по средине избы висела лампада и сосуд с св. водой; иконы, грубо писанныя на дереве, большею частью не имели никакого человеческаго подобия.

1) Известие об этом запрещении взято автором из Haygold, vol. I, p. 357.

 

 

25

При ночлегах в деревнях англичане опять встретили такое же отсутствие всякаго комфорта и постелей, как и в русских деревнях между Смоленском и Москвою. Особенно поражали их свесившияся с палатей головы, руки и ноги спавших там людей, так что „нам,—говорит автор,—никогда не видавшим подобнаго зрелища, ежеминутно казалось, что они свалятся на пол". Невыносимый «жар от натопленной печи и удушающее зловоние в избах, где иногда спало до двадцати человек, тяжело действовали на непривычных иностранцев. В курных избах, разумеется, бывало еще хуже, между тем нельзя было открыть ни окон, ни дверей, вследствие сильной осенней стужи.

В наружности новгородских крестьян автора особенно удивляла с перваго взгляда толщина их ног, так что, — говорит он,— „я, вероятно, пришел бы к заключению, что у них какия-то необыкновенныя ноги, еслибы много раз не присутствовал при их туалете. Помимо двух пар шерстяных чулок, они укутывают ноги суконными и холщевыми онучами, в несколько аршин длиною, и на всю эту массу тряпья натягивают еще иногда громаднейшие сапоги".

Новгородские крестьяне, по словам автора, жили безбедно и не имели недостатка в "здоровой" пище. Из приводимаго им перечня русских крестьянских кушаньев, мы видим, что еда была та же, что и теперь: ржаной хлеб—изредка белый, — овощи, грибы, разнаго рода пироги, свинина, соленая рыба; затем—похлебка, сильно заправленная солью, луком или чесноком. Квас был в таком же ходу, как и в настоящее время; водка употреблялась нередко в таком-же непомерном количестве.

Деревни в описываемой местности показались англичанам несравненно лучше тех, какия они видали под Москвой: крестьяне жили с большими удобствами и видно было знакомство с некоторыми ремеслами; курныя избы почти не встречались и окна были не такия крошечныя... „Однако,—замечает автор,—несмотря на эти несомненные признаки усиливающейся цивилизации, отсталость русскаго народа от всех других европейских наций не подлежит никакому сомнению. В русских деревнях, мне самому случалось видеть не мало примеров крайней дикости нравов. Так, например, во многих семьях отец женит своего восьми или девяти-летняго сына на девушке гораздо старше его, с целью, как они говорят, иметь в доме лишнюю работницу; между тем, сам сожительствует со своей снохой и нередко имеет от нея детей"... Таким образом, „в иных домах оказывались две хозяйки: одна—законная жена

 

 

26

хозяина, которая по годам могла быть его матерью, и другая, выдаваемая за жену сына, но в сущности сожительница отца"...  Автор имел возможность убедиться   в несомненности приводимаго им факта, как из личных наблюдений, так и со слов лиц, занимавших различное общественное положение. Он добавляет, однако, что подобные случаи далеко не так часты, как прежде, и выражает надежду, что они окончательно исчезнут с развитием цивилизации в  России.  Не менее возмущал англичан деревенский обычай совместнаго спанья мужчин, женщин и детей,  и нередко в самых первобытных костюмах... Удивлялись они земным поклонам и униженному обращению русских крестьян с людьми, выше их стоящими по своему общественному положению.

Автор считает склонность к пению одною из самых отличительных черт русскаго народа.   „Ямщики,—говорит  он,—поют не переставая от начала станции до конца; солдаты поют, выступая в поход; крестьяне поют чуть ли не за всяким делом; кабаки оглашаются песнями; не раз, среди вечерней тишины, слышал я как неслись песни из окрестных деревень"... „Мне говорили, — продолжает автор, — что   сюжет  песни  нередко  имеет прямое отношение к прошлому певца или к его настоящему, и что они обращают в песни свои беседы и споры с окружающими, прилаживая их к известным мотивам.  Таким образом,  как бы это  ни казалось странным, но я положительно пришел к заключению, что они распевают свои обыденные разговоры" 1).

Новгород издали показался путешественникам очень красивым и значительным городом, благодаря множеству церквей и монастырей; но близкое знакомство с ним разочаровало их.

Город был окружен земляным валом со старыми башнями, в правильном друг от друга разстоянии.   Вал занимал  очень незначительную окружность; но и тут было много  порожней  земли и пустых домов. Въ ближайшей равнине, за валом, виднелись разбросанные в одиночку монастыри и церкви, древний княжеский двор, и другия здания, некогда  входившия в  состав  обширной слободы, протянутой на несколько верст, но в данное время уже исчезнувшей!» Обе половины города, Торговая и Софийская, соединялись  мостом, на половину каменным, на половину деревянным. Торговая сторона представляла собою безформенную массу деревянных зданий -отличную от простых деревень только  по  огромному  количеству

1) Такое объяснение народной песни не должно удивлять нас: Кокс жил в такое время, когда во всей Европе существовало более или менее превратное представление о народной поэзии.         Н. Б.

 

 

27

церквей и монастырей, — этих печальных памятников прошлаго величия и благосостояния древняго Новгорода. Между тем, попадавшияся на каждом шагу полуобработанныя поля, окруженныя высокими палисадами, и большия пространства земли, поросшия крапивой, красноречиво свидетельствовали о настоящем упадке города. Каменное здание на краю города, воздвигнутое казною под канатную и парусную фабрику, и некоторый другия кирпичныя постройки казались особенно великолепными по сравнению с окружающими лачугами. На Софийской стороне находился собор св. Софии, старый архиепископский дом, с лестницей, приделанной снаружи, новый дворец, еще неоконченный, и несколько других каменных зданий; все же остальное пространство стояло впусте, покрытое развалинами, поросло крапивой и сорными травами...

Дорога от Новгорода до Петербурга шла по ровной и однообразной местности; нигде не видно было ни пригорка, ни долины. Последняя деревня на этом пути—Ижора—имела самый жалкий вид; кругом разстилалась непроглядная пустыня... Но через несколько верст уже можно было заметить близость столицы: лесная дичь сменилась обработанными полями, тряская дорога—превосходным шоссе; стали попадаться красивые дома и дачи... вот началась и длинная аллея, за которою виднелся Петербург.

Петербург, в 1778 году, по словам Кокса, все еще имел вид только что возникающаго города, не смотря на те улучшения, какия были сделаны в нем после Петра I, и, главным образом, в царcтвование Екатерины II. Улицы были очень широки; из них три самыя главныя, примыкавшия к адмиралтейству, тянулись на несколько верст; некоторыя были вымощены; другия — выстланы досками. Хотя дома стояли довольно тесно и на иных улицах даже примыкали друг к другу,—однако Петербург в общих чертах всетаки походил на остальные русские города и был построен так же безпорядочно. Во многих местах, особенно на Васильевском острову, деревянные дома, мало чем отличавшиеся от простых изб, перемешивались с громадными кирпичными зданиями 1). Лучшия постройки находились в "Ливонской" и Московской частях, на южной стороне Невы и около адмиралтейства, где были сосредоточены дома вельмож, представлявшие собою обширную груду зданий, хотя они были далеко не так великолепны и велики, как многие

1) Автор замечает, что в Петербурге, на сколько ему известно, только два каменныя здания: Мраморный дворец и Исаакиевский собор, еще не оконченный в то время; по его мнению, иностранцы, вероятно, потому принимают кирпичные дома за каменные, что они здесь оштукатурены и выбелены.

 

 

28

из виденных автором в Москве. Из зданий на северной стоpоне Невы особенно выдавались: крепость, академия наук, академия художеств... Оба берега Невы соединялись понтонным мостом, который разводился, когда шел лед, так что в это время сообщение между различными частями Петербурга совершенно прекращалось.

Памятник Петру I на Адмиралтейской площади еще не был открыт во время пребывания автора в Петербурге. Строитель памятника, Фальконет, долго не мог отыскать камня для пьедестала. Наконец, в окрестностях Петербурга ему удалось открыть огромную скалу, полупогруженную в болото... Издержки и трудность перевозки не были препятствием для Екатерины II. По ея повелению, болото было осушено, дорога проложена в лесу, по топкой почве, и камень, весивший по крайней мере 1,500 тонн (около 100,000 пудов), доставлен в Петербург... Все это было сделано в какие нибудь шесть месяцев".—Автор ставит в упрек Фальконету слишком старательную отделку пьедестала, так как, по его мнению, скала, оставленная по возможности в своем первоначальном виде, была бы несравненно эффектнее.

Вскоре по приезде в Петербург, англичане удостоились чести быть представленными императрице. „Перваго октября 1778 г., утром, между одиннадцатью и двенадцатью часами,—пишет автор,—мы сопровождали во дворец английскаго министра, сэра Джемса Гаррис, сгарая нетерпением увидеть Екатерину II. По счастью, это был день тезоименитства великаго князя и двор был в полном параде... В приемной мы встретили многочисленное собрание, состоящее из иностранных послов, русской знати и военных чинов в их различных мундирах; все ждали появления императрицы, которая в это время находилась у обедни в дворцовой церкви. Мы немедленно отправились туда. Императрица стояла на самом видном месте, за железной решеткой; за нею стоял великий князь с своей супругой, а позади толпились придворные. Императрица часто наклоняла голову и благочестиво крестилась. Перед концом службы мы вернулись в приемную и поместились у дверей. Наконец, около двенадцати часов, мимо нас потянулся длинный ряд придворных обоего пола, идущих по-парно, что возвещало приближение государыни. Императрица шла одна, подвигаясь вперед тихим и торжественным шагом, с гордо приподнятой головой, и безпрестанно кланялась на обе стороны. При входе, она остановилась на несколько секунд и приветливо разговаривала с иностранными послами, которые приложились к ея руки. Очередь дошла до нас; мы были пред-

 

 

29

ставлены по одиночке вице-канцлером гр. Остерманом и также удостоились поцеловать руку императрицы. Екатерина II, по своему обычаю, явилась одетая в русском наряде: светлозеленом шелковом платье с коротким шлейфом и в корсаже из золотой парчи, с длинными рукавами. Она казалась сильно нарумяненною, волосы ея были низко причесаны и слегка посыпаны пудрой; головной убор весь унизан бриллиантами. Особа ея очень величественна, хотя рост ниже средняго; лицо полно достоинства и особенно привлекательно, когда она говорит. Ея величество вышла из приемной тем же медленным шагом; никто из придворных не последовал за нею. Великий князь и княгиня, проводив императрицу до дверей, удалились в свои апартаменты, где у них был прием в этот день; но мы не могли видеть его, по этикету русскаго двора, так как не были предварительно представлены их высочествам в частной аудиенции.

"Около шести часов вечера мы отправились на придворный бал. Когда мы вошли, общество уже собралось в передней комнате, а с появлением их высочеств все перешли в обширную бальную залу.

„Великий князь открыл бал менуэтом, который протанцовал с своей супругой; затем он подал руку одной из присутствующих дам, великая княгиня—одному из кавалеров, и они исполнили одновременно менуэт в две пары. Такая же честь была оказана еще некоторым из важнейших представителей русской знати; между тем, к танцующим присоединилось множество других пар. За менуэтом следовали польки, а там началась английская кадриль. В это время вошла императрица; она была еще богаче одета, чем утром, на голове блестела маленькая бриллиантовая корона.

„При появлении императрицы танцы немедленно остановились; великий князь с супругой и некоторые из присутствующих поспешили к ней на встречу. Екатерина II поговорила несколько слов с знатнейшими вельможами и села на небольшом возвышении; затем, дождавшись возобновления танцев, удалилась в соседнюю комнату. Мы бросились следом за ея величеством в числе других придворных и столпились у стола, за которым она села играть в карты. Партнёрами ея были: герцогиня Курляндская, графиня Брюс, сэр Джемс Гаррис, Потемкин, Разумовский, Панин, Репнин и И. Чернышев....

„В течение вечера великий князь и княгиня подошли к играющим, и с четверть часа постояли у карточнаго стола; императрица

 

 

30

несколько раз вступала с ними в разговор. Она, повидимому, мало обращала внимания на карты, и все время безцеремонно и весело разговаривала с своими партнерами и стоявшими возле вельможами. Около десяти часов ея величество удалилась в свои внутренние апартаменты; вскоре после того кончился бал"...

Придворные балы, по словам автора, начинались тогда между шестью и семью часами. Императрица обыкновенно являлась около семи. Если собрание было немногочисленно, то карточный стол ея ставился в бальной зале; великий князь и княгиня в этих случаях также садились играть в вист. При парадных балах императрица играла в карты в одной из смежных комнат, как описано выше.

„Богатство и пышность русскаго двора,—говорит автор,—превосходит самыя вычурныя описания. Следы древняго азиятскаго великолепия смешивались с европейскою утонченностию. Огромная свита придворных всегда следует за императрицей или предшествует ей. Роскошь и блеск придворных нарядов и обилие драгоценных камней далеко оставляют за собою великолепие других европейских дворов. На мужчинах французские костюмы; платье дам с небольшими фижмами, длинными висячими рукавами и с короткими шлейфами. Сообразно моде, господствовавшей в Париже и Лондоне зимою 1777-года, петербургския придворныя дамы носили очень высокия прически и безпощадно румянились. Из различных предметов роскоши, отличавших русскую знать, ничто так не поражает нас, иностранцев, как обилие драгоценных камней, блестевших на различных частях их костюма. В большей части европейских стран эти дорогия украшения (кроме немногих знатнейших или самых богатых лиц) составляют почти исключительную принадлежность женщин; но в России мужчины в этом отношении соперничают с женщинами. Многие из вельмож почти усыпаны бриллиантами: пуговицы, пряжки, рукоятки саблей, эполеты—все это с бриллиантами; шляпы их нередко унизаны бриллиантами в несколько рядов; звезды из бриллиантов здесь не кажутся чем-то особенным. Страсть к драгоценным камням, повидимому, распространена и между низшими слоями общества; даже в семьях средней руки они не составляют редкости; на простой русской мещанке можно иногда видеть убор или пояс, богато украшенный жемчугом и другими драгоценными камнями...

„Императрица в высокоторжественные дни обыкновенно надевает на себя очень дорогую бриллиантовую корону и две орденския ленты,

 

 

31

перекинутая через плечо, с ожерельями этих орденов и двумя звездами, приколотыми на корсете, одна над другою".

Во время пребывания автора в Петербурге, ему случилось быть зрителем на двух публичных обедах, удостоенных присутствием императрицы. 2-го декабря, в праздник Семеновскаго полка, императрица, считавшаяся его командиром, угощала офицеров обычным парадным обедом. На императрице был Семеновский мундир—зеленый, отороченный золотым кружевом и сшитый на фасон амазонки. Когда кончилась церемония прикладывания к руке, принесли вино; ея величество раздала стаканы офицерам, которые при этом низко кланялись. Затем все перешли в соседнюю комнату и сели за стол. Императрица поместилась по средине, сама разливала суп и была в высшей степени внимательна к своим гостям. По окончании обеда, продолжавшагося около часу, императрица немедленно удалилась.

Другое подобное торжество было устроено для андреевских кавалеров. На императрице было зеленое бархатное платье, подбитое и отороченное горностаем, и бриллиантовое орденское ожерелье; одежда кавалеров отличалась пышностью, но была черезчур блестящая и безвкусная: верхнее платье подбито серебряной парчей, кафтан из серебряной же парчи, жилет и панталоны золотаго глазета и красныя шелковыя чулки; шляпа à la Henri IV, осыпанная бриллиантами, украшалась плюмажем из перьев. Орден св. Андрея был пожалован тогда немногим знатнейшим лицам, так что за обедом присутствовало всего двенадцать андреевских кавалеров: Потемкин, два Орловых, Голицын, Панин, Разумовский, Иван Чернышев, Воронцов, Александр и Лев Нарышкины, Миних и Бецкий. Церемония угощения была та же, что и на празднике Семеновскаго полка. Императрица была очень приветлива и держала себя, как всегда, с большим достоинством. Иностранные послы и блестящая свита придворных присутствовали на обеде в качестве зрителей. Многие из них удостаивались внимания императрицы.

Два или три раза в зиму при дворе устраивались маскарады, куда допускались лица всех сословий. Автор видел один из таких маскарадов, на который было приглашено до 8,000 душ обоего пола, и описывает его следующим образом: "Двадцать роскошно иллюминованных комнат дворца были открыты для публики. По средине одной из зал, в которой обыкновенно давались придворные балы, устроено место для танцев особ высшаго полета, огороженное низкой решеткой. Другая изящно убранная зала овальной формы, называемая „большой залой Аполлона", отведена для танцев

 

 

32

лиц, не имеющих доступа ко двору, мещан и т. п. Остальныя комнаты,—где подавался чай и разныя прохладительныя — были заняты карточными столами. Все переполнилось громадной толпой, которая постоянно двигалась взад и вперед. Гостям предоставлено было на выбор оставаться в масках или снять их. Представители дворянства явились в домино, лица низшаго сословия—в русских национальных костюмах, несколько приукрашенных. Это была как-бы выставка одежд, носимых в данное время различными обитателями Российской империи, что представляло такое разнообразие пестрых фигур, какого не создавала самая причудливая фантазия в маскарадах других стран. Многия купчихи были украшены дорогим жемчугом, расколотым для большаго эффекта на половинки...

„Около семи часов появилась императрица с великолепною кадрилью, состоящею из восьми дам и стольких же кавалеров. Императрица и сопровождавшия ее дамы были в самых пышных греческих нарядах; кавалеры были одеты римскими воинами, с шлемами, богато украшенными алмазами. Из дам особенно выдавались герцогиня Курляндская, Репнина и графиня Брюс; из кавалеров Иван Чернышев и Потемкин. Императрица шла впереди, опираясь на руку Разумовскаго. Обойдя несколько комнат и два или три раза залу Аполлона, она сила играть в карты. Часть публики последовала за нею и разместилась, как могла, в почтительном разстоянии от карточнаго стола. Около одиннадцати, императрица, по обыкновению, удалилась в свои апартаменты".

В подражание двору устраивались роскошные балы и маскарады у частных лиц, хотя не такие многочисленные, так как на них приглашались только особы высшаго сословия. Автор описывает подобный маскарад у шведскаго посланника, барона Нолькена, на котором присутствовала Екатерина и ея двор.

Рядом с торжествами и придворными увеселениями императрица устраивала в эрмитаже по четвергам частные балы и ужины для своих приближенных. Иностранные посланники и вообще иностранцы допускались только в исключительных случаях. Автор следующим образом передает ходившие в его время слухи об этих собраниях. „Мне говорили, — пишет он,—что в них изгнаны всякаго рода церемонии, насколько это совместно с невольным уважением к великой монархине. Прислуга удалена; ужин подается на маленьких столиках, незаметно выдвигаемых из-за потайных дверей. В различных комнатах, на стенах, прибиты правила, которыми должно руководствоваться это избранное общество и клонившияся главным образом к изгнанию этикета... Значение некоторых пра-

 

 

33

вил было объяснено мне лицом, участвовавшим на этих собраниях... Одно из правил, писанное на французском языке, удержалось в моей памяти: „Asseyez vous, où vous voulez et quand il vous plaira, sans qu'on le repète mille fois" 1).

Автору удалось также собрать кое-какия сведения о повседневной жизни императрицы, которыя он и сообщает своим читателям. Императрица,—пишет он,—встает обыкновенно около шести часов утра и до восьми или десяти занимается делами с своим секретарем. В десять начинается туалет ея величества; пока ей убирают голову, она принимает министров и дежурных адъютантов и отдает им свои приказания. Около одиннадцати к ней приводят внуков: Александра и Константина, или она сама идет навестить их. Затем императрица принимает великаго князя и княгиню; за стол она обыкновенно садится до часу; общество ея за обедом состоит из девяти или десяти человек. Их высочества обедают с императрицей три раза в неделю, и тогда число приглашенных доходит до восемнадцати. Императрица отличается редкою умеренностью, и никогда не остается за столом долее часу; затем она уходит в свои апартаменты и около трех большею частью бывает в эрмитажной библиотеке. В пять часов она отправляется в театр 2) или на частный концерт; в те дни, когда нет приема при дворе, она проводит вечер за картами со своими приближенными. Она редко ужинает и до одиннадцати уже в постели".

Англичанам жилось очень весело, благодаря гостеприимству петербургской знати, не уступавшей в этом отношении москвичам. „Едва,—говорит автор,—представляли нас какому нибудь важному или достаточному лицу, как уже с нами обращались совсем по домашнему. Многие вельможи держат открытый стол; сделанное однажды приглашение делается навсегда. Единственная формальность, требуемая в настоящем случае, заключается в том, что гость должен справиться утром: будет ли хозяин обедать дома в этот день или нет; если оказывалось, что будет, то гость мог не стесняясь явиться прямо к столу. Чем чаще бывали мы за этими радушными обедами, тем становились более дорогими гостями и как будто сами делали одолжение, а не принимали его".

Обеды  были большею  частью сервированы на французский лад,

1) Садитесь, где хотите и когда вздумается, не заставляя повторять себе это тысячу раз.

2) В описываемое время, по словам автора, на счет императрицы содержались итальянская опера, труппа русских и французских актеров; зрители допускались безденежно.

 

 

34

с большим вкусом; все подавалось в изобилии; вино подливали гостям не переставая. Кушанья были самыя разнообразныя. Русские, по словам автора, хотя и переняли все тонкости французской кухни, однако не пренебрегали ни своими национальными кушаньями, ни английским ростбифом... Обед начинался обыкновенно в три часа; после обеда все общество переходило в другую комнату пить кофе.

У многих из дворян бывали вечера, отличавшиеся такою-же безцеремонностью; гости обыкновенно собирались около семи; некоторые играли в вист, макао, мушку и т. п.; иные занимались разговорами, другие танцовали. Ужин подавали в десять; общество расходилось обыкновенно между одиннадцатью и двенадцатью часами. Автор говорит, что на такого же рода вечерах они имели возможность бывать изо дня в день и что если бы им вздумалось ежедневно посещать один и тот же дом, то они были бы встречены с тем же неизменным радушием. В виду всего этого, автор находит, что изо всех виденных им столиц—в Петербурге всего лучше живется иностранцам, за исключением разве одной Вены.

Понравилась автору и русская зима, которая заняла его своею новизною. Он подробно описывает зимния одежды русских высшаго и низшаго сословия, удивляется, что простой народ продолжал свои обычныя занятия, а извощики сновали по улицам с своими санками, „повидимому" не обращая никакого внимания на мороз; особенно поражали его прачки, полоскавшия белье на Неве. Он не мог достаточно налюбоваться „огромными кострами из целых бревен, разведенными на дворцовом дворе (court-yard) и наиболее людных пунктах города; пламя высоко поднималось над крышами домов, освещая ярким светом окружающую местность и живописныя группы столпившихся у огня русских в их азиятских одеждах и с длинными бородами".

Не проходило дня, чтобы автор не направлял своей утренней прогулки к Неве. Ничто,—говорит он,—не может быть оживленнее и занимательнее зимних сцен на Неве... Множество экипажей и саней, безчисленные пешеходы, безпрестанно двигались взад и вперед по реке; тут и там виднелись собравшияся или разсеянныя группы. В одном месте устроены катки для катающихся на коньках; несколько дальше, в огороженном пространстве проезжали лошадей; там — толпа зрителей смотрела на бег. Ледяныя горы представляли собою не менее красивое зрелище, благодаря деревьям, которыми они были украшены, и быстро мелькавшим фигурам любителей этого рода увеселения, почти безпрерывно спускавшимся с гор в известные часы дня".

 

 

35

Около Рождества,  на Неве,  у крепости, устроена была обычная трехдневная  ярмарка  съестных припасов,  доставляемых в столицу со всех концов России. Рынок этот, судя по описанию автора, представлял полное подобие нынешней Сенной в это же время года, помимо дешевизны 1).

К сожалению, автор, так живо описавший внешнюю сторону Екатерининскаго двора, придворныя увеселения, жизнь русскаго дворянства в столице и даже отчасти уличную петербургскую жизнь,— почти не касается личностей того времени. Объяснение этому мы встречаем в примечаниях к пятому изданию настоящаго сочинения, где автор прямо говорит, что о многом „умалчивал из благоразумия", не желая печатать о некоторых личностях при их жизни. Так, любопытная характеристика Потемкина напечатана им только в 1802 году, после смерти Екатерины и Потемкина 2). Мы считаем нелишним привести, в несколько сокращенном виде, эту характеристику, так как автор лично знал „ великолепнаго князя Тавриды" и бывал у него в доме.

Автор начинает с краткой биографии Потемкина, разсказывает историю его повышения и перечисляет огромные получаемые им доходы, добавляя, что для Потемкина они оказывались недостаточными, при его непомерных тратах, карточной игре, диких и дорого стоющих фантазиях.

„Во время путешествий князя Потемкина,—пишет автор,—впереди его ехал англичанин-садовник с 600 помощников, и с невероятною быстротою разбивал сад в английском вкусе на том месте, где должен был остановиться князь, хотя бы на один день. Являлись дорожки, усыпанныя песком и окаймленныя цветочными клумбами, сажались деревья и кусты всякаго рода и величины. Если князь жил дольше одного дня, то увядшия растения заменялись свежими, привозимыми иногда из далеких мест, когда по близости не оказывалось лесу".

Потемкин любил украшать себя бриллиантами и находил детское удовольствие в пересыпании их с руки на руку или же раскладывал их разными фигурами. Он тратил также не мало денег на любовниц, а еще более на постройку дворцов, в которых никогда не жил и которыми пользовался только для устройства ка-

1) Так, например, фунт мяса стоил тогда 2 1/4 коп., свинины—2 3/4 коп., баранины—З 1/4 коп., гусь стоил 22 коп., поросенок—17 1/2 коп. и все остальное соразмерно с этим.

2) См. прим. II т. «Travels into Poland, Russia», etc. пятое издание 1802 г., стр. 367—374.

 

 

36

кого нибудь великолепнаго пиршества. Нуждаясь постоянно в деньгах, он тянул из государственнаго казначейства огромныя суммы; ни одно из его требований не встречало отказу.

Потемкин был топорно сложен и отличался геркулесовскими размерами и силой. Физический недостаток в одном глазу придавал ему отталкивающий и мрачный вид. При первом знакомстве, он чувствовал себя неловко и казался застенчивым и скромным. В полузнакомом или чуждом для него обществе он был молчалив и сдержан, но с людьми близкими бывал любезен и весел, ловко насмехался и передразнивал с большим искусством. На раутах и балах он нередко стоял особняком и казался погруженным в свои мысли. Тревожное состояние ума, вечно занятаго грандиозными проектами, выражалось в непроизвольных движениях тела. Хотя желать ему уже было нечего и он пресытился всеми удовольствиями, но был в постоянном безпокойстве, благодаря непомерному честолюбию, и постоянно мечтал о каком нибудь новом повышении.

Он очень любил всякия религиозныя церемонии, восхищался великолепием православной церкви и был знатоком св. писания. Когда бывал недоволен двором или возмущался составлявшимися против него интригами, то собирался поступить в монастырь. Комната с биллиардом, служившая приемной, находилась рядом с его спальней;, она была постоянно переполнена людьми всякаго звания и всевозможных наций. „В одно и тоже время,—говорит автор,—мне случалось видеть у него министров, генералов, высших вельмож, артистов и простых ремесленников; англичан, французов, немцев, шведов, датчан, персов, грузин, турок, калмыков и та-тар". Гости, по желанию, могли заняться какой угодно игрой, так как в приемной стояло множество столов с шахматами, триктраком и т. п. Потемкин обыкновенно обедал в три часа; затем уходил в спальню отдыхать. Проснувшись, он опять являлся к гостям, иногда одетый, иногда же в халате и туфлях и нередко без чулок. Он садился у котораго либо из столов, следил за игрой или разговаривал.

С русскими вельможами он обращался очень высокомерно, но был внимателен и даже любезен с иностранцами, особливо при более близком знакомстве. К прислуге Потемкин относился добродушно и не терпел когда их били „по русскому обычаю"...

В еде князь Таврический отличался редкою прожорливостью. Помимо обычных блюд, которыя он пожирал с одмнаковым аппетитом, как самыя дорогия, так и самыя простыя, он еще

 

 

37

постоянно лакомился пирожками и бисквитами, которых у него был неистощимый запас даже у постели.

По природе и привычке Потемкин был в высшей степени ленив и безпечен и часто пренебрегал важнейшими делами; но в крайних случаях его деятельность проявлялась также своеобразно, как и его нерадивость. Он разставался с своею роскошною жизнью в Петербурге и отправлялся в какое нибудь далекое место, в простой кибитке, скакал день и ночь, сломя голову, как простой курьер. В подобных путешествиях он питался исключительно крестьянской пищей: черным хлебом, чесноком, солеными огурцами, пока не достигал места назначения, где снова принимался за свой обычный образ жизни.

Потемкин постоянно увлекался самыми несообразными и дорогостоящими планами и был всегда окружен прожектерами, которые всячески надували и проводили его.

Он всеми способами поощрял торговлю и промышленность, покровительствовал наукам и особенно изучению греческой литературы 1). Он отличался быстрым пониманием и редкою памятью, имел общее, хотя поверхностное понятие о литературе. Его начитанность ограничивалась французской беллетристикой, русскими духовными писателями и переводами классиков, особенно Плутарха; но масса сведений, приобретенных им от лиц различных профессий, с которыми он сталкивался, была изумительна...2).

К личности Екатерины II автор постоянно относится с очевидным пристрастием: обаяние, производимое ею на окружающих, блеск ея царствования—оказали свое влияние и на безпристрастнаго историка. Он безусловно поклоняется ей; нигде мы не встречаем и тени критическаго отношения к ея действиям и распоряжениям; масса проектов, которыми отличалось ея царствование, имеет в его глазах значение совершоннаго дела; он уже заранее рисует картину блестящих результатов этих проектов для русскаго на-

1) Так, например, Потемкин взял на себя издержки по изданию некоторых классиков, предпринятому известным ученым Маттеи, котораго каталог греческих рукописей синодальной библиотеки до сих пор признается наилучшим.— Другим подобным любителем классической литературы был князь Юсупов. См. «Travels into Poland, Russia» etc. 1784 г. 1-е изд., стр. 343.

2) Напоминаем читателям, что в «Русской Старине» изд. 1875 г. напечатана обширная биография князя Потемкина, в которой приведено много отзывов как русских, так и иностранцев - современников великолепнаго князя Тавриды. (См. том XIII, стр. 20-40; 159-174; т. XIV, стр. 217 - 266). Тем же не менее, характеристика его, сделанная Уильямом Коксом, представляет несколько новых черт, тонко подмеченных наблюдательным путешественником.

 

 

38

рода. Здесь автор даже не всегда чужд известных натяжек, как мы увидим ниже. Особенно заметно это в вопросе об уголовном законодательстве и крепостном праве. Факты, возмущавшие самого автора, находят у него оправдание в предразсудках русскаго народа; Екатерина II является как бы пассивным лицом. Между тем, автор относится совершенно иначе когда дело —как ему кажется—не касается Екатерины II. Так, он приводит вполне основательные доводы против панегиристов императрицы Елисаветы Петровны, восхвалявших ее за отмену смертной казни. „Я приехал в Россию,—говорит автор,—с полным убеждением, что в этой стране никого не наказывают смертью, и был впервые разочарован в этом одним иностранцем, к которому обратился с вопросом: существует ли смертная казнь в России?—„Пожалуй, что не существует,—возразил он,—преступников не обезглавливают и не вешают, но их нередко засекают до смерти". Автор имел случай увидеть на деле справедливость этих слов: в бытность его в России, в одну зиму три человека умерло в Петербурге от кнута 1). Таким образом, прославленная отмена смертной казни кажется автору совершенно фиктивной. „Правда,—говорит он,—руccкиe уголовные законы буквально не присуждают преступников к казни, но в действительности ведут к тому же результату".... „Если вспомним, что многие преступники умирают под кнутом или от последствий его 2), что некоторые не выдерживают трудностей далекаго пути от Петербурга до Сибири, остальные погибают преждевременно от нездоровых условий рудника, то по неволе должны считать судьбу этих несчастных своего рода—смертною казнью, только медленною.... По общему вычислению, вероятно, оказалось бы, что, не смотря на видимую мягкость русских уголовных законов, в сущности не меньшее число преступников подвергается смертной казни в России, чем в тех странах, где этот способ наказания принят законодательством.

„Хвалители Елисаветы Петровны,—продолжает автор,—конечно, усумнились бы в ея прославленном милосердии, еслибы вспомнили, что она не думала уничтожать пытку при допросах лиц, обвиняемых в измене... Пытка была уничтожена только с вступлением

1) См. Account of thé prisons and hospitals in Russia, Sweden etc. London. 1781 г., стр. 2.

2) Автор замечает, что не число ударов причиняет смерть, а способ, каким они даются: «При мне,—говорит он,—один убийца был наказан 333-мя ударами кнута; я видел его три недели спустя в тюрьме: он уже почти оправился и казался здоровым». См. там же.

 

 

39

на престол нынешней императрицы.... Однако,— замечает при этом автор,— предразсудки русских, относительно необходимости пытки, так глубоко укоренились, благодаря незапамятному обычаю что со стороны императрицы требовалась большая осторожность, чтобы не возбудить неудовольствие непосредственной отменою безчеловечнаго обычая.... Мудрый законодатель всегда относится с уважением к народным предразсудкам, как бы они ни были нелепы и неразумны"....

Согласно заранее составленному плану, автор старался по возможности познакомиться с русскими тюрьмами и госпиталями в тех городах, где ему случалось бывать; особенно же интересовали его столичныя места заключения. Императрица, узнав об этом, тотчас открыла автору свободный доступ во все петербургския места заключения. С ея разрешения, автор подал, через И. Чернышева, целый список вопросов, касающихся русских тюрем. На некоторые из этих вопросов императрица приказала ответить наиболее просвещенным губернаторам (между прочими Сиверсу 1); на другие — она удостоила ответить сама. Последние вопросы и овтеты автор сообщает целиком своим читателям:

Вопросы о русских   тюрьмах,   поданные императрице 2).

Ответы, продиктованные  императрицею ея секретарю и  посланные  автору.

1.    Существует  ли общий  план для строения тюрем, их  внутренняго распределения, и находятся  ли оне за городом и при текущей воде?

1.   «До сих пор не было общаго плана для строения  тюрем, правильнаго их распределения и локальнаго состояния».

2.    Какия  приняты  меры,   чтобы содержать заключенных в чистоте и предупреждать заразы?

2.   «Нет никаких положений относительно чистоты,  как нет их относительно   строения  и локальнаго состояния тюрем.   Вследствие   злоупотребления, благоприятнаго для тюремных, их во  многих  местах пускают в бани. По всем вероятиям, одна стужа предупреждает заразы».

3.  Существуют ли тюремныя больницы?

3.   «Не везде».

1) Сиверс сообщил автору много сведений о русских тюрьмах и полиции. См. «Account of the prisons and hospitals in Russia, Sweden» etc. London 1781 г., стр. 24.

2) См. "Travels into Poland, Russia,   Sweden etc. by W.Coxe. London. 1784 vol. II, pp. 85-87.

 

 

40

4. Отделены ли маловажные преступники от важных и отделены ли последние друг от друга?

4.    «Хотя  старые   законы    предписывают, чтобы преступники,  которые   судом  на смерть осуждены, содержались  в особом покое, называемом покаянной, однако нигде нет горниц этого рода».

5. Позволяют ли заключенным покупать спиртные напитки и тюремщикам продавать их?

5.  «Всякие съестные припасы продаются в тюрьмах; но тюремщик не может продавать спиртных напитков; и это по двум причинам:

«Во первых потому, что спиртные напитки  могут  продаваться только теми,   которые   берут   на   откуп продажу их от казны.

«Во вторых, что очень необычайно, ни в одной из тюрем нет тюремщиков 1), хотя законы упоминают о них».

6. Надевают ли железы на женщин?

6.   «Законы умалчивают об этом пункте. Следовательно, где этот обычай практикуется, его надо включить в число многих других злоупотреблений. Ces abus sont pour la  plupart  autant de doux, qu'il faut tirer  du  corps  politique de  l'état, où on les trouve» 2).

7. Смягчается ли когда нибудь судьба преступников, осужденных на каторгу, в случае их исправления? Носят ли они какое нибудь позорное клеймо и снимают ли его с них при хорошем поведении?

7.   «Преступники,  осужденные на публичныя   работы,   ссылаются;   за убийство  им   клеймят лицо раскаленным железом и т. п. ; на некоторых надевают железы,  другим вырывают   ноздри;   они   не   получают никакого облегчения, кроме случаев общей или частной амнистии.

1) Тюремных стерегут солдаты.

2) «Эти злоупотребления большею частью—те же гвозди, которые приходится вырывать, где видишь, из политическаго тела государства».   Автор   приводит место это в подлиннике на  французском языке, считая его непереводимым.

 

 

41

8. Существуют ли определенные сроки и места в различных провинциях для судебнаго следствия над преступниками?

8. «Законы устанавливают для этого определенные сроки, но так как в одном и том же суде решается множество всяких дел и процессов, то уголовные суды бывают очень медлительны в своих действиях» и т. д.

 

Вместе с ответами императрицы, автор поместил составленный ею краткий план преобразования тюрем под заглавием:

„Новый план русских тюрем для введения во всех губерниях".

1.   „Разделить тюрьмы на гражданския и уголовныя.

2.   „Уголовную тюрьму следует разделить на три  части. Первая для подсудимых; вторая—для лиц, которыя к временному содержанию в тюрьму приговорены; третья—для преступников, осужденных на каторгу,  вечное  содержание в тюрьму или публичныя работы.

3.   „Каждую часть разделить на два отделения: одно для мужскаго пола, другое для женскаго пола".

4) „Тюрьму следует строить за городом, на вольном воздухе, при поде" 1).

 

Автор не сообщает, когда был написан императрицей приведенный здесь „Новый план русских тюрем"; но принимая в соображение, что план этот находится в непосредственной связи

1) В другом сочинении автора, не раз упомннаемом нами, «Account of thé prisons and hospitals in Eussia», etc. pp. 29—30, мы встречаем несколько иную редакцию этого плана.

«Предполагаемый план русских тюрем (для введения в новых губерниях). Тюрьму строить за городом, на вольном воздухе и, если возможно, при текущей воде. Каждую тюрьму разделить на две части: одну для мужскаго пола, другую для женскаго пола. В каждой части будет три отделения:

1)  «Для подсудных.

2)  «Для лиц, приговоренных к временному заключению.

3)  «Для преступников, приговоренных к каторге, ссылке в Сибирь или вечному заключению.

«В каждой тюрьме устроить больницу, которая будет содержаться на счет казны; подходящее лицо назначается губернатором провинции для еженедельных посещений тюрьмы. Оно должно главным образом заботиться о чистоте» и т. д.

В 1781 году одна такая образцовая провинциальная тюрьма уже строилась в Твери. См. «Account of thé prisons and hospitals» etc., p. 21.

 

 

42

с вопросами автора и как бы вытекает из них, мы невольно приходим к такой догадке: не был ли он составлен на-скоро императрицей под впечатлением вопросов автора? 1). В последствии, основныя положения „Новаго плана" были подробно разработаны и вошли в „Проект устава о тюрьмах", собственноручно писанный Екатериною II в 1787 году 2). Также вряд-ли можно признать случайным то соотношение, которое мы находим между „Отчетом о тюрьмах и госпиталях в России, Швеции" и т. д., изданном автором в 1781 году, и „Проектом устава о тюрьмах 1787 года". В своем „Отчете" автор указывает на крайне дурныя гигиеническия условия многих русских тюрем: недостаток света, воздуха, дурную вентиляцию и т. п.; нигде не было особаго помещения для больных; женщины редко отделялись от мужчин; преступники всякаго рода помещались вместе: несостоятельные должники—вместе с ворами и убийцами; в некоторых тюрьмах заключенные питались исключительно подаяниями; особых тюремщиков не полагалось и т. д. Эти же самыя злоупотребления поставлены на первом плане в „Проекте устава о тюрьмах"; на них главным образом обращено внимание императрицы и предполагается ряд мер для их устранения.

Таким образом, при указанных нами данных, мы имеем некоторое основание думать, что вышеприведенные „вопросы" автора и его „Отчет о русских тюрьмах" оказали свою долю влияния на прославленный проект преобразования русских тюрем. Наконец, вряд-ли императрица могла дойти чисто-теоретическим путем до сознания необходимости тех или других улучшений, так как многия подробности, вероятно, были неизвестны ей.

Автор не особенно возмущается дурными условиями русских тюрем, потому что таково было большинство тюрем в западной Европе; он даже как бы удивляется сравнительно незначительной смертности в русских тюрьмах и старается объяснить это разными причинами 3). Он собственно относится неодобрительно только к русским законоположениям о несостоятельных должниках,— которые иногда содержались в тюрьме значительное время за самыя

1) К сожалению, нам известна только часть вопросов; те из них, на которые отвечали начальники губерний, вовсе не приведены автором.

2)  Подлинник «Проекта устава о тюрьмах» хранится в Спб. в государственном архиве.   Он целиком напечатан  в «Русской Старине» 1873 г., том VIII, стр. 66—86.

3)  См. «Account of thé prisons and hospitals» etc., стр. 25.

 

 

43

ничтожныя суммы (какие-нибудь два рубля) и выкупались случайно щедростью посторонних лиц,—приводить примеры злостнаго банкротства и пример двух мальчиков 14-ти и 15-ти лет, содержавшихся в тюрьме, в виде заложников, за долги своих отцов.

Затем автор остается неизменно объективным и нигде, ни единым словом, не решается осудить Екатерину II, убежденный, что все пойдет иначе, когда будут приведены в исполнение предполагаемыя ею реформы. Так, он сообщает совершенно спокойно, что в таком-то месте видел двух мальчиков, лет четырнадцати, убежавших вслед за своих отцами из деревни, с цепями и колодкой на шее, весившими семь пудов; или что в Кронштадте в числе каторжников содержатся беглые крестьяне, иногда остающиеся там пожизненно, если их не вытребуют обратно помещики. В одной тюрьме автор встретил помещика, приговореннаго к вечному заключению вследствие того, что он засек до смерти нескольких крестьян, и приводит это как доказательство, что в России такого рода преступления не всегда „проходят безнаказанно" 1). Даже такой крупный факт, как закрепощение крестьян в Малоpoccии, приводит автора к скромному заключению, что в этом случае „императрица безсознательно становится в разрез с общим принципом, положенным в основу ея правления, а именно— постепенным расширением привиллегий и свободы низшаго класса общества" 2).

Автор искренно убежден, что великая государыня, заявившая своим планом преобразования тюрем насколько она снисходит „к страданиям самых жалких жертв общественнаго правосудия, еще более увековечит свою память, воздвигнув славное здание народнаго счастья".... „Многия злоупотребления,—говорит автор,— уже устранены новыми учреждениями, многия, еще существующия, будут устранены, если императрица успеет привести в исполнение все задуманное ею... Но не следует предполагать, что нравы нации могут внезапно измениться, или что даже самые неограниченные государи в состоянии уничтожить обычаи, освященные веками... Достаточно и того, если злоупотребления на столько осла-

1) См. «Account of thé prisons and hospitals» etc., p. 12. Автор сообщает при этом, что рядом с дверью тюрьмы, где содержался этот помещик, из привязанности к нему, поселилась его 70-ти-летняя няня, в жалкой лачуге, едва защищавшей ее от непогоды. Старуха не захотела разстаться с своим питомцем и всячески прислуживала ему. Получив от автора какую-то незначительную монету, она тотчас отдала ее заключенному.

2) См. «Travels into Poland, Russia», etc. III vol. 5-th. éd. 1800, p. 151.

 

 

44

блены, на сколько это мыслимо ожидать в стране, где существует такая огромная несоразмерность положений и состояния и где безусловное рабство крестьян делает крайне трудным, если не вполне невозможным, скорое водворение безпристрастнаго и неподкупнаго правосудия".

Автор сравнивает состояние России в XVIII веке, по отношению к значительной массе народа, с тем состоянием, в каком находилась большая часть Европы в XI и XII вв. „Много,—говорит он,—было писано о значительной цивилизации, введенной Петром I в России... Мы вполне признаем справедливость расточаемых ему похвал, относительно усовершенствования дисциплины в армии, создания флота, потому что такого рода цели вполне достижимы для неограниченнаго монарха при известной устойчивости; но думаем, что толки о совершенном перевороте в народных нравах раздуты иностранцами, никогда не бывавшими в России и составившими себе понятие о Петре I из крайне пристрастных источников. Хотя, быть может,—продолжает автор,—русская нация и сделала значительный шаг к усовершенствованию, но это усовершенствование едва заметно, если мы сопоставим его с образованностью других наций. Однако, благодаря преувеличенным разсказам, слышанным и читанным много о великих успехах цивилизации в Русской империи, я ожидал несравненно большаго просвещения в нравах, чем нашел на деле, и, признаюсь, был поражен состоянием варварства, в которое до сих пор погружена масса народа. Правда, знатнейшие вельможи не уступят любому европейцу в утонченности шлемов, образе жизни и общежитии; но не следует забывать, что цивилизовать отдельных личностей еще не значит цивилизовать нацию"....

Крестьяне, составляющие собою массу русскаго народа, по мнению автора, на столько же отстали в искусствах и ремеслах от других наций, как и в допетровское время. Он объясняет это отчасти и тем, что цивилизация многочисленнаго народа, разсеяннаго на огромном пространстве, не может быть делом одного момента и достигается путем постепеннаго, незаметнаго прогресса... "Наконец,—замечает автор, — общее усовершенствование немыслимо, пока существует крепостное право; никакой действительной перемены не произойдет в национальных нравах, пока народ не пользуется личною и имущественною безопасностью. Что будет побуждать его к преуспеянию в ремеслах и мастерствах, когда он не может пользоваться плодами своего труда и облагается податями, сообразно своей умелости и получаемому заработку?"

 

 

45

Государственные крестьяне, по словам автора, хотя и платили большия подати, но были в несравненно лучшем положении нежели помещичьи: имущество их было более обезпечено; вопиющия притеснения скорее делались известными и против них принимались меры Между тем крестьяне, числившиеся за частными лицами, „составляли такую же неотъемлемую собственность господ, как земледельческия орудия или домашний скот .... Господин неограниченно пользовался их временем и трудом и распоряжался ими как хотел... „Способ обращения некоторых господ с крестьянами,— говорит автор,—напоминает обращение римлян с их рабами. Говорят, что Аттик заставлял своих рабов переписывать рукописи, которыя потом продавал по высокой цене, и нажил себе этим большое состояние. Точно таким же образом некоторые из русских дворян посылают своих крепостных в Москву и Петербург для обучения различным ремеслам, затем, по окончании учения, держат их в своих имениях, отдают в наймы, продают по высокой цене или берут с них ежегодное вознаграждение за дозволение заниматься ремеслами в свою пользу.

„В силу власти, дарованной помещику древними законами, он может судить своих крепостных или подвергнуть какому угодно наказанию, кроме кнута; может высечь, запереть в тюрьму, отправить в исправительный дом или сослать в Сибирь... Правда, помещик не властен над жизнью своего крепостнаго... но если последний умрет от розог, то кто же осмелится привлечь помещика к суду, особливо, если он человек влиятельный?... Как часто подобныя варварства должны оставаться неведомы двору и проходить безнаказанно!"... Рядом с этим восклицанием, автор утешает себя тем, что новым законодательством положены известные пределы непомерной власти помещика и существующия злоупотребления устранятся современем, благодаря гуманным и благодетельным распоряжениям Екатерины II.

Материальное положение помещичьих крестьян, по словам автора, было далеко незавидное. По удовлетворении первых потребностей жизни, они тратили свои незначительные заработки на одежду или пропивали их. Те из них, которые, вследствие исключительных условий, наживали себе кое-какое состояние, редко изменяли свой обычный образ жизни и большею частью зарывали деньги в землю, как это обыкновенно делается в азиятских странах, где собственность ничем не обезпечена. „Достойно замечания,—говорит автор,— что при всем этом русские непомерно жадны к деньгам и, быть может, не существует на свете страны, где бы купцы так много

 

 

46

запрашивали за свои товары и продавали их по такой дешевой цене, как в России,—что также служит доказательством долгаго гнета, под которым они находились".

Русских крестьян, по мнению автора, следует сожалеть не со стороны ограниченности их потребностей, так как это дело привычки и придает им крепость и выносливость, заставляет довольствоваться малым,—а со стороны их унизительного положения, которое сделало их „покорными, раболепными, упрямыми, безпечными и, в известном смысле, безучастными ко всему".

Мещане и купцы своим внешним видом и способом жизни ничем не отличались от обитателей самых жалких деревень; в образовании своем они недалеко ушли от простых крестьян: очень немногие из них умели читать и писать и считали механически по счетам... Архангельские купцы, по отзыву автора, представляли собою счастливое исключение; они были вообще несравненно смышленнее, честнее и образованнее остальных русских торговцев, что автор приписывает их долгим непосредственным cнoшeниям с иностранными купцами.

Умственный  уровень приходскаго  духовенства  также  показался автору крайне неудовлетворительным. Многие приходские священники буквально  не в состоянии были  читать евангелие;  они  служили и говорили проповеди  на память,  так  что уже из этого можно видеть,   как  велика  могла  быть польза,   приносимая  ими прихожанам.   „Такое невежество, однако, не должно удивлять нас, — говорит автор, —если мы примем в соображение крайне скудное содержание, получаемое белым духовенством в России. Помимо случайных доходов, достигающих в бедных приходах до 25 руб. в год и до 125 руб. в наиболее богатых, — все имущество приходскаго священника заключается в деревянном доме, мало чем отличающемся  от домов  самых неимущих прихожан, и в небольшом  клочке земли,  который он  обработывает собственными руками.   Во время  моего пятимесячнаго пребывания  в Петербурге, при постоянных и почти ежедневных сношениях с русскою знатью и дворянством, мне ни разу не случилось встретить в посещаемых мною домах ни единаго представителя белаго духовенства,  что отчасти  объясняется  тем обстоятельством,  что здешние  приходские священники  настолько   грубы и неотесаны, что не могут быть допускаемы в образованное общество"... Впрочем, автор,  признавая невежество  отличительною чертою русской церковной иерархии,   исключает  нескольких духовных лиц,  с которыми ему приходилось  сталкиваться случайно,  и признает их  людьми вполне  про-

 

 

47

свещенными и развитыми. То были церковные сановники,   встречаемые автором за обедом у некоторых вельмож,  в высокоторжественные дни. Незавидное  умственное развитие  низших классов  русскаго общества не мешало  однако процветанию наук и искусств в столице.  Автор с уважением относится к русским ученым учреждениям:   Вольно-Экономическому   обществу,   членом  котораго он был избран, С.-Петербургской академии наук, и придает большое значение ученым экспедициям, снаряжаемым внутрь страны по инициативе императрицы, как, например, Палласа, Гмелина, Гильденштедта, Георги и Лепехина. „Благодаря этим экспедициям, — говорит автор,—вряд ли какая другая страна обогатилась в такое короткое время подобными превосходными изданиями, как Россия, относительно внутренняго состояния,  естественных произведений, топографии, географии, истории, быта, обычаев и языка различных обитателей государства. Затем автор  перечисляет некоторыя  другия  издания академии,  наличный состав членов, описывает академическую библиотеку, музей естественной истории и некоторыя виденныя им достопримечательности:  образцы руд,  богатыя золотыя  вещи сибирских  могильных раскопок,  разныя национальныя одежды, идолы, собрание монет и т. п.

Автор довольно подробно описывает академию художеств, ея устройство, способ преподавания и т. п. Он видел здесь несколько замечательных произведений русской живописи и скульптуры и считает их верными задатками будущаго преуспеяния искусств в России, при большем развитии цивилизации. Но в описываемое время, академия, по мнению автора, не смотря на свое превосходное устройство, и не могла приносить большой пользы... „Ученики, — говорит он,—вообще делают значительные успехи, пока учатся в академии; многие кончают свое образование за границей. Однако, достойно замечания, что самые способные из них часто навсегда остаются за-границей, а если возвращаются на родину, то скоро излениваются, что, повидимому, составляет отличительную черту их национальнаго характера. Причина этого, вероятно, заключается в недостатке поощрения со стороны общества. При тщательном уходе и больших издержках художники выращиваются императрицей на подобие тепличных растений; но если тот же уход не приложен к ним по достижении ими зрелости, то они неизбежно должны погибнуть. При всем своем желании покровительствовать таланту, — монарх и немногие из вельмож, следующее его примеру, не имеют возможности распространить склонность к произведениям искусства

 

 

48

в народе, который, по низкому уровню развития, не в состоянии ценить их. С другой стороны, талантливые люди, не встречая ни малейшей поддержки в обществе, не могут иметь того благороднаго соревнования, которое ведет к совершенствованию, и по неволе ищут службы или другаго занятия, так как не могут существовать своей профессией"...

Из учебных заведений автор посетил кадетский корпус 1) и Смольный институт. В корпусе в то время воспитывалось 480 дворянских детей и 64 мещанских детей—„из последних приготовляли учителей для корпуса" 2). Смольный институт уже был разделен на благородную и мещанскую половины; кроме того, воспитанницы делились на четыре класса по цвету платья. Всех учили чтению, письму, арифметике и всякаго рода рукоделиям. На мещанской половине девиц приучали к домашнему хозяйству, заставляли мыть на себя белье, печь хлеб, готовить кушанье. „Благородным" девицам преподавали отдельно историю и географию: помимо русскаго, они учились языкам: французскому, немецкому и итальянскому и брали уроки танцев, музыки и рисования. Чистота французскаго произношения у институток даже удивила автора, когда ему пришлось присутствовать на представлении двух французских пиес: La Servante Maitresse, разыгранной воспитанницами старших классов, и L'Oracle—младшими. За представлением следовали характерные танцы, также исполненные институтками, и наконец — бал и ужин, на которые были приглашены многия лица высшаго общества, иностранцы и несколько воспитанников кадетскаго корпуса.

Автор описывает и некоторыя из петербургских окрестностей: Царское Село, Ораниенбаум, Петергоф и т. д.; но это описание настолько внешнее, что не представляет никакого интереса для русских читателей, за исключением, впрочем, Шлиссельбурга и Шлиссельбургской крепости, которая была подробно осмотрена автором. Здесь он видел, между прочим, недостроенный, кирпичный, одноэтажный дом, состоявший из одиннадцати комнат, из которых каждая имела около 15-ти фут. длины и 12-ти ширины. Полы были еще не настланы и здание осталось необитаемым. Дом этот был зало-

1) Мы не приводим здесь подробностей, сообщаемых автором о кадетском корпусе, называемом в то время «Сухопутный шляхетский кадетский корпус», так как он описан в книге: «Ф.И. Янкович де-Мириево или Народныя училища в России при императрице Екатерине II", изд. А. С. Воронова, 1858 г., см. стр. 29—33.

2) Там же, стр. 39.

 

 

49

жен по приказанию Петра III и строился с такою поспешностью, что был доведен до настоящаго положения менее, чем в шесть недель. Работа остановилась со смертью императора. „Постройка такого большаго здания, в подобном месте и в такой короткий срок,— замечает автор,— уже сама по себе казалась всем таинственною; но есть полное основание думать, что Петр III намеревался запереть в нем свою супругу" 1).

Шлиссельбургская крепость, своими мрачными стенами, мертвой тишиной, царившей в ней, и одинокими часовыми, произвела самое тяжелое впечатление на автора, знакомаго с прошлой историей этого печальнаго места. Нисколько лет спустя, в далекой Англии, он с содроганием вспоминал русскую государственную тюрьму.

Перед выездом из Петербурга автор и его спутники присутствовали на своеобразном пиршестве, которое давалось одним откупщиком, нажившим в четыре года огромное состояние. Сдавая откуп, он счел нужным, в виде благодарности, устроить праздник народу, обогатившему его! Праздник устроился в Летнем саду, о чем заранее было извещено объявлениями, разосланными по всему городу. Гости собрались около двух часов по полудни. Огромный полукруглый стол был завален всякаго рода яствами, сложенными самым разнообразным способом: высокия пирамиды из ломтей хлеба с икрой, валяной осетрины, карпов и др. рыбы украшались раками, луковицами и пикулями. В различных местах сада стояли рядами бочки и боченки с водкой, пивом и квасом. В числе других диковин был огромный картонный кит, начиненный сушеной рыбой и другими съестными припасами, и покрытый скатертью, серебряной и золотой парчей.

Кроме того, хозяин праздника устроил для народа различныя игры и увеселения: ледяныя горы, карусели и т. п.; два шеста, около

1) Подтверждением этому мнению может служить известие, заимствованное автором из донесения гр. Букингамскаго к лорду Гардвику (Hardwicke), в котором говорится, что, по единогласному свидетельству особ, бывших при Петре III во время переполоха 1762 года, Воронцова с негодованием упрекала императора за то, что «он не исполнил ея требования, не запер во-время эту женщину (this bad woman), и что тогда им бы не пришлось переживать такого ужаснаго дня.... См. Сохе, Travels into Poland, Russia, etc. appen. vol. III 5-th éd. 1802 pp., 32-33.

Приводимое автором донесение гр. Букингамскаго отнесено им к 16-му апреля 1766 года; между тем сэр Джон Макартней, сменивший гр. Букингамскаго, приехал в Петербург 1765 года. Нам неизвестно: оставался ли гр. Букингамский в Петербурге до 1766 года или автор неверно пометил год донесения; но во всяком случае не имеем основания сомневаться в его добросовестности.

 

 

50

двадцати футов высоты, виднелись издали своими флагами; на верхушке была положена монета, в виде приза, для тех, которым удастся достать ее.

Праздник казался очень оживленным, так как участвующих в нем было до 40,000 душ обоего пола. Заранее было объявлено, что гости после первой ракеты выпьют по рюмке водки, после второй—примутся за еду; однако, благодаря нетерпению толпы, второй сигнал оказался лишним: народ сразу ринулся к столам. Картонный кит был моментально разломан на мельчайшие куски; богатая парча сделалась добычею грабителей. Остальная масса, не добравшись до кита по своей многочисленности, жадно принялась уничтожать горы разных яств: одной рукой набивала рты, другою наполняла карманы. Значительная толпа собралась кругом бочек и боченков с водкой и другими напитками и, черпая из них большими деревянными ложками, напивалась вволю. Вскоре безпорядок и шум настолько увеличились, что англичане сочли благоразумным удалиться домой. Вечер кончился иллюминацией и фейерверком.

Праздник этот, по словам автора, ознаменовался довольно печальными последствиями. Многие из валявшихся на земле пьяных замерзли; немало людей погибло в драки: иные, возвращаясь по домам позднею порою, были ограблены и убиты в уединенных кварталах города. Число таких жертв, по наведенным справкам, доходило до 400 чел. 1).

Вечером 3-го февраля 1779 года, автор и его спутники выехали из Петербурга и отправились в обратный путь через Финляндию. Зимняя почтовая езда произвела самое приятное впечатление на автора. Длинный ряд саней, запряженных гусем, незаметно скользил по мерзлому снегу, представляя собою живописное зрелище; то извивался он по убеленным холмам или погружался в мрак густаго леса, то вытягивался в прямую линию по ледяной поверхности озер. По ночам ослепительная белизна снегу, а по временам и северное сияние освещали местность таинственным полусветом; господствовавшая тишина нарушалась песнями ямщиков, которым вторило эхо окружающих лесов.....

В 1785 году, автор вторично посетил северныя страны, не исключая России, и, по возвращении на родину, напечатал, в 1785 — 1790 гг., второе издание своего „Путешествия в Польшу, Poccию,

1) По поводу этоге праздника написана императрицею Екатериною II записка к генерал-полициймейстеру С.-Петербурга, Д. В. Волкову, от 27-го ноября 1778 г. Государыня упоминает о 370 лицах, погибших от пьянства. См. «Русскую Старину» изд. 1877 г., том XVIII, стр. 744.

 

 

51

Швецию" и т.д. (Travels into Poland, Russia, Sweden and Denmark), с третьим добавочным томом; но к сожалению, этот добавочный том представляет для нас мало любопытнаго 1). Автор преимущественно описывает страны, которыя ему не удалось посетить в первый свой приезд. Из всего, что он сообщает нам о Петербурге мы почти не узнаем ничего новаго. Автор замечает только что Петербург значительно украсился в его отсутствие; указывает что такия-то здания окончены; устроены те или другия набережныя; эрмитаж соединен с дворцом и т. п. Затем он подробно описывает картинную галлерею в эрмитаже, и, восхваляя по прежнему заботливость Екатерины II о народном благе и образовании, знакомит в общих чертах своих читателей с учительской семинарией при главном народном училище, открытой в С.-Петербурге, 13-го декабря 1783 г. 2). Кроме того автор делает некоторыя прибавочныя заметки к статистическим данным о доходах Poccии, армии, приводит географическое деление Poccии на губернии, провинции и уезды. В этом же добавочном томе помещен упоминаемый в предисловии „Сравнительный обзор русских открытий" (A comparative view of thé Russian discoveries with those made by captains Cook and Clerke), вышедший отдельной брошюрой в 1787 году.

Третье издание „Путешествия в Польшу, Poccию", и т. д., во всем сходное с первым, появилось в 1787 году, без упомянутаго добавочнаго тома.

Четвертое и пятое издания, "Путешествия", исправленныя самим автором и наиболее полныя, появились в 1792 и 1802 гг.; они отличаются несколько иной группировкой фактов, сообразно их содержанию. К пятому изданию приложены любопытныя примечания, которыми мы воспользовались, как, например, сведениями о беседе автора с историком Миллером и разговоре последняго с Екатериной II (см. гл. I настоящей статьи), биографией Потемкина (гл. II). В этих же примечаниях мы встречаем донесение В. Кейта Г. Гренвилю о перевороте 1762г. 3), некоторыя сведения о Воронцовой,

1) Этот третий том «Travels» был переведен на французский язык под громким заглавием: «Nouveau voyage en Danemark, Suède, Russie, Pologne et dans le Jutland, la Norvège, la Livonie etc. Traduit de l'anglais, Vols 1—2. Paris. 1791 г.

2) Подробаое описание учительской семинарии помещено в книге: «Ф. И. Янкович де-Мириево или Народныя училища в России при императрице Екатерине II» изд. Воронова. 1858 г., стр. 98-114.

3) Донесене это напечатано в «Сборнике Русскаго Историч. общества», т. XII, 1873 г., № 2, стр. 2-12.

 

 

52

подробности о смерти Екатерины II, описание похорон Суворова, которому было отказано в военных почестях, по распоряжению Павла, и т. д.

Книга Кокса „Путешествие в Польшу, Poccию, Швецию и Данию" была встречена очень сочувственно в Европе и переведена на многиe иностранные языки: немецкий, французский, голландский, шведский и итальянский  1).

 

 

Н.Б.

 

 

1) Немецкий перевод: Reise durch Poland, Russland etc. von J. Pezzl. Vols 1—3, Zurich, 1785—1792, сделан очень точно с перваго англ. издания 1784 г. с некоторыми  незначительными поправками переводчика. Для дешевизны выпущены гравюры и карты, приложенныя к подлиннику.

Французский перевод, сделанный с того же издания, как немецкий, вышел в 1786 году, под заглавием; Voyage en Pologne, Russie, Suède, Danemark, etc. par P. H. Mallet, Vols 1—4. Genève, 1786. Перевод этот несколько совращен против английскаго подлинника; выпущены некоторыя историческия сведения, например, о Борисе, Лжедимитрии, Софье Алексеевне, родителях Екатерины I.... Личныя же наблюдения и разсуждения автора переданы большею частью целиком. Добавления переводчика главным образом относятся к Дании и Норвегии, о которых Кокс, по его собственному сознанию, не мог собрать достаточно подробных сведений.

Несколько  лет спустя, а именно в 1805 г. - в Bibliothèque géographique et instructive des jeunes gens, ou recueil de voyages intéressants traduit par Breton, — «Путешествие» Кокса  появилось в переделке для юношества, но с примесью разных небылиц о России, заимствованных из других путешественников.