Чарторыйский А. Записки князя Адама Чарторыйского // Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. – Изд. 2-е. – Спб.: А.С. Суворин, 1908. – С. 247-288.

 

 

 

ЗАПИСКИ КНЯЗЯ АДАМА ЧАРТОРЫЙСКАГО

 

Князь Адам Чарторыйский, известный польский политический деятель, родился 14 января 1770 г., в Варшаве. Отец его—князь Адам-Казимир Чарторыйский, староста подольский (1734—1823); мать—княгиня Изабелла, рожденная графиня Флеминг, из саксонской фамилии, происходившей из Голландии (1746—1835). Князь Адам имел брата Константина (1773—1860) и сестер, из которых Мария (1766—1854) была замужем за принцем Людвигом Вюртембергским, братом императрицы Марии Феодоровны. Князь Адам двадцатидвухлетним юношей принимал участие в военных действиях 1792 г. против русских и после неудач, постигших поляков, должен был эмигрировать, что повлекло за собою конфискацию всех имений Чарторыйских. Императрица Екатерина, на ходатайство князя Адама, и его брата Константина о снятии секвестра, потребовала, чтобы они явились в Петербург и оставались здесь как бы в виде заложников. Оба брата исполнили требование, в мае 1795 г. приехали в Петербург и были радушно приняты при дворе и в высшем обществе. Князь Адам сблизился с великим князем Александром Павловичем, и между ними завязалась тесная дружба. Воцарение императора Павла сначала не отразилось неблагоприятно на Чарторыйских. Считая их либералами и даже тайными «якобинцами», Павел в общем хорошо к ним относился. В особенности ему нравился князь Константин. Но затем настроение Павла

 

 

 

248

изменилось. Именно близость Чарторыйских к великим князьям возбудила его подозрительность. Павел поспешил удалить князя Адама, назначив его в 1798 г. посланником в Сардинию. Тотчас по кончине Павла, Чарторыйский, вызванный письмом императора Александра от 17 марта 1801 года, поспешил вернуться в Петербург и сделался одним из самых интимных и доверенных друзей императора Александра. Он играл видную роль в первые годы царствования Александра, но затем последний охладел к нему, и Чарторыйскому пришлось уехать из Петербурга в Вильну, где он был назначен попечителем учебнаго округа. В 1823 году князь Адам совсем оставил службу и поселился в своем имении Пулавах. Во время польскаго возстания 1830 г. он занял пост президента сената и национальнаго правительства. После подавления возстания Чарторыйский навсегда перебрался в Париж, где и умер в 1861 году.

Мемуары его были изданы на французском языке в 1887 году, а на русский переведены с некоторыми пропусками и напечатаны в «Русской Старине» 1906 г. Мы берем из них только восьмую главу, помеченную летом 1801 года, в которой Чарторыйский разсказывает о смерти императора Павла и первых днях царствования императора Александра. Перевод исправлен и дополнен.

 

По мере моего приближения к Петербургу я сильно волновался, находясь под влиянием двух противоположных чувств: с одной стороны, я испытывал радость и нетерпение при мысли о свидании с людьми мне близкими и дружественными, с другой же — тяготился неизвестностью, размышляя о могущих произойти в этих людях переменах вследствие изменившихся обстоятельств и их новаго положения.

 

 

 

249

Навстречу мне послан был фельдъегерь, заставший меня близ Риги. Он вручил мне дружественное письмо императора (Александра) и подорожную с предписанием почтовому начальству ускорить мое путешествие. Адрес на конверте написан был рукою императора, в котором я был назван действительным тайным советником—чин, соответствующий военному чину генерал-аншефа. Я был удивлен, что Александр осмелился так быстро произвести меня в этот чин, и твердо решился не принимать его, считая это недоразумением. И действительно, когда по приезде в Петербург, я представился государю и показал ему конверт, то убедился, что надпись эта была сделана им по ошибке. Но в России поймать государя на слове и воспользоваться его подписью можно. Я и не думал об этом и не получил в России ни одной почетной награды, исключая чина 1), пожалованнаго мне императором Павлом.

Наконец я снова увидел Александра, и первое впечатление, которое он произвел на меня, подтвердило мои тревожныя предчувствия. Император возвращался с парада или учения, как будто бы его отец был еще жив. Он казался бледным и утомленным. Он принял меня чрезвычайно ласково, но имел вид человека печальнаго и убитаго горем, чуждаго сердечной жизнерадостности, свойственной людям, не имеющим основания следить за собою и сдерживаться. Теперь, когда он был уже властелином, я стал замечать в нем, быть может ошибочно, особенный оттенок сдержанности и безпокойства, от которых невольно сжималось сердце. Он пригласил меня в свой кабинет и сказал: «Вы хорошо сделали, что приехали: все наши ожидают вас с нетерпением», намекая на некоторых более  близких  ему лиц 2), ко-

1) В придворном календаре 1799 года князь Адам Чарторыйский указан в чине генерал-майора.

2) Вероятно, H. H. Новосильцев и граф П. Л. Строганов, которые вместе с Чарторыйским составили знаменитый триумвират, игравший видную роль в первые годы Александрова царствования.

 

 

 

250

торых он считал более просвещенными и передовыми и которыя пользовались его особенным доверием. «Если бы вы находились здесь», прололжал государь: «всего бы этого не случилось: будь вы со мною, я никогда не был бы увлечен таким образом...» Затем он стал говорить мне о смерти своего отца в выражениях, полных скорби и раскаяния невыразимаго.

Это печальное и мрачное обстоятельство в течение некотораго времени сделалось предметом частных продолжительных бесед между нами, при чем император желал, хотя это причиняло ему страдание, посвятить меня во все подробности обстоятельств. Об этих подробностях я упомяну ниже, сопоставив их с другими сведениями, полученными мною от других актеров этой ужасной сцены.

Что касается многих других вопросов, которые нас некогда занимали и по поводу которых я желал выведать его теперешние взгляды и дать себе отчет в новых положениях, которыя необходимо внесли в них такия огромныя перемены,—я убедился, что в общем государю, как я и ожидал, попрежнему не были чужды его былыя мечты, к которым он постоянно возвращался; но уже чувствовалось, что он находился под давлением железной руки действительности,—уступая силе, не властвуя еще ни над чем, еще не сознавая пределов своего могущества и не умея еще им пользоваться.

Петербург, когда я туда приехал, напоминал мне вид моря, которое после сильной бури продолжало еще волноваться, успокаиваясь лишь постепенно.

Государь только что уволил графа Палена. Этот генерал, пользовавшийся безграничным доверием покойнаго императора Павла, был в концерте с графом Паниным главным деятелем и душою заговора, прекратившаго дни этого монарха и который никогда не осуществился бы, если бы Пален, имевший в руках власть и располагавший   всеми  средствами  в  качестве  военнаго

 

 

 

251

губернатора Петербурга, не стал во главе предприятия. Когда переворот совершился, Пален считал себя всемогущим, надеясь на свои силы. И действительно, он именно принял внешния и внутренния меры, ставшия неотложными в виду возможнаго появления английскаго флота в водах Ревеля, Риги и Кронштадта после кровавых копенгагенских событий. Нельсон торжествовал победу в Коненгагене накануне того дня, когда император Павел погиб в Петербурге 1), куда известие о разгроме датскаго флота пришло через два дня после смерти императора. Пользуясь замешательством и всеобщей растерянностью правительства в первые дни после катастрофы, генерал-от-кавалерии граф Паленъ возымел мысль захватить в свои руки ослабленныя бразды правления. Он желал присоединить к всесильной должности военнаго губернатора Петербурга должность статс-секретаря по иностранным делам. Его подпись стоит на актах первых дней царствования 2). Ничто не должно было делаться без его согласия: он принял роль покровителя юнаго государя и делал ему сцены, когда он не давал немедленнаго согласия на его представления, или, вернее, на то, что он навязывал Александру. Уже поговаривали, что Пален претендует на роль «палатнаго мэра». Император Александр, погруженный в отчаяние, подавленный скорбью со всей своей фамилией во внутренности дворца, казался во власти заговорщиков, которых признавал необходимым щадить и подчинять свою волю их желаниям.

1)  Тут, очевидно, ошибка. Английская   эскадра под начальством Паркера и Нельсона вошла в копонгагенский рейд 18/30 марта, 1801 г., т. е. неделю спустя после смерти императора Павла.

2)  Пален уже заведывал иностранными делами, так как еще в феврале 1801 года, после увольнения Ростопчина, заведывание внешними сношениями было передано ему, а 18 февраля   того же  года ему подчинен почтовый департамент.

 

 

 

252

Между тем одна из важнейших должностей государства—генерал-прокурора сената, которому подчинены были тогда все административныя дела империи—внутренния, юстиции, финансы и полиция, — была вакантна после удаления одного из павловских фаворитов, который ее занимал 1). Александр, счастливо вдохновленный, остановил свой выбор, для замещения этой должности, на генерале Беклешове 2), который в это время находился под руками, будучи вызван в Петербург императором Павлом, желавшим, быть может, предоставить ему это место. Это был русский стараго закала, по внешним приемам человек грубый и резкий, не говоривший или едва понимавший пофранцузски, но который под этой суровой внешностью обнаруживал твердость и прямоту и обладал отзывчивым к нуждам ближних сердцем. Общественное мнение создало ему репутацию благороднаго человека, которую он сохранил даже во время своего управления (в качестве генерал-губернатора) польскими юго-западными губерниями. Здесь он выказал себя человеком справедливым по отношению к подвластному ему населению и строгим по отношению к своим подчиненным, преследуя сколько возможно воровство, взяточничество и злоупотребления. Он не терпел, чтобы его агенты вели публичный торг правосудием, и вышел чистым и безупречным из этого испытания, заслужив признательность населения провинции. Это труднейшее испытание, какому только может быть подвержен представитель высшей русской администрации, и не так легко указать много подобных примеров 3).

1) Известный Петр Хрисанфович Обольянинов, Род. 1752 f 1841.

2)  Александр Андреевич Беклешов, предместник и преемник Обольянинова по должности генерал-прокурора, которую он занимал до учреждения министерств. Род 1746 f 1808.

3)  Мнение чрезвычайно характерное в устах поляка—князя Чарторыйскаго, который  в отзыве своем о Беклешове сходится, вероятно, того  не  подозревая,  с А. С. Шишковым.   В  «Записках»

 

 

 

253

Совершенно незнакомый с вопросами внешней политики но изучивший в совершенстве многочисленные указы и знавший все тонкости административной рутины русскаго правительства, генерал Беклешов умело пользовался своею властью, проводя начала справедливости в применении правосудия. Он был в отсутствии и не принимал никакого участия в заговоре. Александр откровенно жаловался ему на свое тягостное положение около Палена. Беклешов отвечал государю со свойственной ему резкостью, выражая совершенное недоумение при мысли, что самодержец российский на что-то жалуется и не решается выказать своей воли. «Когда мне досаждают мухи», сказал он государю: «которыя жужжат у меня под носом, я их прогоняю». Император подписал указ, в котором Палену повелевалось немедленно оставить Петербург и выехать в свои поместья. Беклешов, бывший с ним, как в прежния времена, так и теперь, в дружественных отношениях, в качестве генерал-прокурора, взялся вручить ему указ вместе с повелением выехать из столицы в 24 часа. На следующий день рано утром Беклешов явился к Палену, разбудил его и передал волю императора. Последний повиновался 1). Таким образом Александр впервые проявил самодержавную волю, не имеющую в России преград.

Обстоятельство это наделало много шума. Обвиняли императора в двуличии и неискренности. Говорили, что накануне того дня, когда Пален должен был  лишиться

последняго мы находим следующую фразу: «А. А. Беклешов — один из тех государственных людей, которыми было сильно царствование Екатерины. Его деятельность, как администратора русских окраин, могла бы и в наше время послужить примером управления этими областями. При нем балтийские немцы учились говорить по-русски, а поляки юго-западных губерний забывали упражняться в подпольных интригах». (Записки адм. Шишкова, т. I, берлинское издание 1870 г.). 1) Случай этот в «Записках Саблукова» описан несколько иначе.

 

 

 

254

всех должностей и отправиться в ссылку, Александр, во время доклада, который происходил поздно вечером, принял его по обычаю совершенно спокойно, беседовал о делах и ни в чем не изменил своего обращения. Но мог ли он поступить иначе? Как бы то ни было, этот первый акт проявления самодержавной власти молодого государя вызвал неудовольствие среди главарей заговора и сильно их встревожил.

С Зубовыми, игравшими столь выдающуюся роль в событии 11 марта, я имел отношения еще в царствование императрицы Екатерины. Благодаря их всемогущему в то время заступничеству, нам удалось вернуть значительную часть имений нашего отца. При Павле, в то время, когда при дворе все стали избегать Зубовых, боясь даже подойти к ним, мне удалось доставить им аудиенцию у великаго князя Александра.

Спустя несколько дней после моего приезда в Петербург, граф Валериан Зубов высказал желание увидеться со мною. Во время разговора он много и подробно говорил о совершившейся революции и о современном настроении умов, жалуясь, что государь не высказался за своих истинных друзей, которые возвели его на престол, пренебрегая всеми опасностями ради его дела. «Не так действовала императрица Екатерина», говорил Зубов: «она открыто поддерживала тех, кто ради ея спасения рисковали своими головами. Она не задумалась искать в них опору и, благодаря этой политике, столь же мудрой, сколь предусмотрительной, она всегда могла разсчитывать на их безграничную преданность. Обещая с первых дней вступления на престол не забывать оказанных ей услуг, она этим приобрела преданность и любовь всей России. Вот почему—продолжал граф Валериан — царствование Екатерины было столь могущественным и славным, потому что никто не поколебался принести величайшую жертву для государыни, зная, что он будет достойно вознагражден. Но император Александр,

 

 

 

255

своим двусмысленным, нерешительным образом действий, рискует самыми плачевными последствиями; он обезкураживает и охлаждает рвение своих истинных друзей, тех, которые только желают доказать ему свою преданность». Граф затем прибавил, что императрица Екатерина категорически заявила ему и его брату, князю Платону, что на Александра им следует смотреть, как на единственнего законнаго их государя, и служить ему, и никому другому, верой и правдой. Они это исполнили свято, а между тем какая им за это награда? Слова эти, несомненно, были сказаны с целью оправдать в глазах молодого императора участие в заговоре на жизнь его отца и чтобы доказать ему, что этот образ действий был естественным последствием тех обязательств, которыя Екатерина на них возложила по отношению к своему внуку. Но они, очевидно, не знали, что Александр и даже великий князь Константин вовсе не были проникнуты по отношению к своей бабке чувствами обожания и преданности, которыя они в них предполагали.

В течение этой беседы, длившейся около часа, я несколько раз перебивал моего собеседника, стараясь объяснить ему поведение молодого государя, не входя, однако, в обсуждение подробностей последних событий, тем более, что, в виду моего отсутствия из Петербурга, я стоял в стороне от всего происшедшаго. Что касается графа Зубова, то он, очевидно, желал меня видеть и высказать мне свои взгляды с тем, чтобы я передал наш разговор государю. Хотя я и не дал ему формальнаго обещания, тем не менее при первом же удобном случае я сообщил об этом императору Александру. Александр был мало тронут словами графа Зубова, хотя я дословно ему передал наш разговор. Слова Зубова доказывали, что заговорщики, а особенно главные их руководители, повидимому, открыто хвастались своим поступком.   Приводя   к   развязке   заговор,    они   были

 

 

 

256

убеждены, что тем заслужили перед Россией и получили право на благодарность, милости, доверие молодого императора, и они считали себя необходимыми для безопасности и процветания новаго царствования. Они даже давали понять, что их удаление и недовольство могут быть опасны для Александра и что из чувства благодарности, а равно из благоразумия ему следует окружить себя теми лицами, которыя возвели его преждевременно на престол и на которых он должен смотреть, как на самый верный и естественный оплот. Такое разсуждение, довольно естественное в России, традиционной стране дворцовых революций, не произвело, однако, желаемаго впечатления на Александра. Да и странно было бы предположить, чтобы он мог когда-нибудь сочувствовать убийцам своего отца (котораго он все-таки любил, несмотря на его недостатки) и добровольно предаться в их руки.

Поведение императора Александра являлось результатом его характера, его чувств и его положения, и изменить его он не мог. При том же он уже удалил Палена, единственнаго, быть может, из главарей заговора, который мог возбудить серьезныя опасения и сделаться действительно опасным в силу своей ловкости, обширных связей, личной отваги и огромнаго честолюбия. Александр изгнал, удалил столь же последовательно и других главарей переворота,—удалил не в силу того, что считал их опасными, но из чувства гадливости и отвращения, которое он испытывал при одном их виде. Граф Валериан Зубов был единственный, который остался в Петербурге и был сделан членом государственнаго совета 1). Его приятная внешность, искренность и прямота нравились императору Александру и внушали ему доверие; последнее поддерживалось еще тою привязан-

1) А Уваров и Бенигсен, которые до последняго времени   пользовались неизменным благоволением императора Александра?

 

 

 

257

ностью, думаю, вполне искреннею, которую он выказывал к особе императора, а также благодаря его лени, равнодушию к постам, которые требуют труда, и особенно благодаря безмерной слабости к прекрасному полу, которым был почти исключительно занят.

Теперь я постараюсь сообщить о заговоре и его ближайших последствиях все то, что я видел сам, а также те сведения, которыя мне удалось получить несколько позже, как о возникновении самаго плана, так и о том, каким образом приступлено было к выполнению заговора. Я буду излагать факты так, как я их припоминаю, или по мере того, как они стали мне известны, не придерживаясь строго хронологическаго порядка официальнаго повествования. Из этого разсказа читатель увидит, что люди наиболее опытные и ловкие нередко впадают в ошибки вследствие ложной оценки своих обязанностей и тех средств, которыми они располагали, а также благодаря неверному определению характера тех, от которых зависит окончательный успех их предприятия и осуществление их стремлений.

Тотчас после совершения кроваваго дела заговорщики предались безстыдной, позорной, неумеренной и неприличной радости. Это было какое-то всеобщее оглупение и опьянение не только в переносном, но и в прямом смысле, ибо дворцовые погреба были опустошены, вино лилось рекою за здоровье новаго императора и героев заговора. В течение первых дней после события было в моде показывать себя причастным к заговору, каждый желал быть отмеченным, каждый совался вперед, утверждал, что он был в такой-то или другой банде, шел одним из первых, присутствовал при роковой катастрофе. А среди этой всеобщей распущенности, этой шумной и непристойной радости, император и его семейство, запертые во дворце, погруженные в горе и слезы, не показывались.

По мере того, однако, как постепенно улеглось возбужденное состояние умов, большинство   убедилось,   что

 

 

 

258

вся великая радость, которую так открыто выказывали, не была средством успеть при дворе и что такого рода хвастовство, не обнаруживающее ни ума, ни сердца, противно; и хотя смерть Павла избавила государство от больших бедствий, во всяком случае каждому было выгоднее и желательнее не обнаруживать своего участия в деле. Главари заговора прикрывались высокими фразами, говоря, что для них главным и единственным побуждением были государственная необходимость и спасение России. Они усиливались создать этим для самих себя источник репутации, приближенности и кредита.

Между тем молодой государь, оправившись после первых дней треволнений и упадка духа, стал чувствовать непреодолимое отвращение к главарям заговора, особенно же к тем из них, чьи доводы заставили его согласиться, что, присоединяясь к их намерениям, он не подвергает никакой опасности жизнь своего отца, и что он решается единственно для спасения России низложить его, убедив Павла в необходимости самому сложить с себя бремя правления, отказавшись от власти в пользу сына, чему бывали неоднократные примеры среди государей Европы.

Император Александр сообщил мне, что первый, кто ему это сказал, был граф Панин 1), которому он никогда не простит этого. Этот человек был, повидимому, создан, более, чем кто-либо другой, играть выдающуюся роль в делах империи. Он обладал всеми необходимыми для этого качествами: громким в России именем, недюжинными способностями и большим честолюбием. Будучи совсем молодым человеком, он уже сделал блестящую карьеру. Назначенный русским посланником в Берлин, он вскоре был призван им-

1) Граф Никита Петрович Панин, д. т. с, посланник в Гааги и Берлине при Екатерине II. Вице-канцлер и мин. иностр. дел при Павле и в начале царствования Александра, f 1837 г.

 

 

 

259

ператором Павлом в коллегию иностранных дел под начальство князя Александра Куракина 1), который приходился ему дядей со стороны матери. Куракин, верный друг Павла и товарищ его детства и юности, был единственным из заметных в империи лиц, котораго не коснулись выходки государя и который оставался в милости за все время его царствования. Граф Н. П. Панин, который выступил тогда на сцену, был сыном известнаго генерала 2), оставившаго после своей смерти весьма почтенное и уважаемое имя, и племянником графа Панина, бывшаго министра и воспитателя великаго князя Павла, который, как в первые годы Екатерины II, так и во всю жизнь, сохранил все свои посты и ничего не утратил из своего влияния. Молодой граф Панин не мог не воспользоваться всеми этими данными и весьма скоро приобрел вес и значение в обществе и быстро стал двигаться по служебной лестнице. Это был человек высокаго роста, холодный, владевший в совершенстве французским языком: мне не раз приходилось читать его донесения, которыя всегда отличались глубиной мысли и блестящим слогом. В России он пользовался репутацией чрезвычайно даровитаго человека, энергичнаго и с большим здравым смыслом, но характер его был сухой, властный и непокладливый.

Прослужив несколько месяцев в иностранной коллегии, граф Никита Петрович вызвал чем-то неудовольствие императора, был отрешен от должности и выслан на жительство в Москву. Но, как мы увидим ниже, граф сумел воспользоваться этим коротким промежутком времени и повлиять заметным обра-

1)  Кн. Александр Борисович Куракин.   Внучатый   племянник графа Н. И. Панина. Друг детства цесаревича Павла.   Впоследствии канцлер росс. орденов и д. т. с. Был посланником при Наполеоне перед войной 1812 г. Род. 1752 f 1818 г.

2)  Гр. Петр Ив. Панин. Генерал-аншеф, сенатор и член госуд. сов. Род. 1721 f 1789 г.

 

 

 

260

зом на судьбы своей страны. Известие о кончине Павла он принял с нескрываемою радостью и тотчас приехал в Петербург с самыми радужными надеждами на будущее. И действительно, он вскоре был назначен управляющим иностранными делами. В бытность мою в Петербурге мне не пришлось с ним встретиться, так как, ввиду своей заграничной дипломатической службы, он редко приезжал в столицу. Жена его, рожденная графиня Орлова, осталась в Петербурге. Это была чрезвычайно симпатичная, милая и любезная особа, которая относилась ко мне весьма дружелюбно. Когда я вернулся в Петербург, она очень хотела сблизить меня с ея мужем и сделала все возможное, чтобы связать нас дружбою. Усилия ея, однако, не имели успеха. Если бы другия причины не явились препятствием этой близости, одной внешности графа было бы, я думаю, довольно, чтобы сделать ее почти невозможной. Я часто был поражен ледяным выражением графа, непроницаемое лицо котораго, на прямом, как палка, теле, издали господствовало под всеми головами, в гостиной, полной народом, и, правду сказать, не приглашало к сближению. Впрочем, так как я видел графа лишь короткое время, и никогда не имел с ним постоянных сношений, мое суждение о подлинном его характере может быть в высшей степени ошибочно, и даже несправедливо. Впоследствии я узнал, что он дал мне прозвище «Сармата» и так как я не имел тогда никакого официальнаго положения, постоянно спрашивал и повторял: «Но что же делает Сармат?».

Граф Панин и граф Пален, инициаторы заговора, были, несомненно, в то время две самыя сильныя головы империи, правительства и двора. Их взор видел яснее и дальше всех остальных членов совета Павла, в состав котораго они оба входили. Они сговорились между собою и решили привлечь на свою сторону Александра.   В самом деле, не заручившись согласием  и

 

 

 

261

одобрением наследника престола, осторожные люди, думающие о конечном итоге столь опаснаго предприятия и желающие обезпечить собственную безопасность, не могли ничего предпринять. Горячия головы, отважные и самоотверженные энтузиасты, действовали бы, может быть, иначе. Не замешивая сына в низложение его отца, жертвуя собою, идя на самую смерть, они, без сомнения, лучше бы послужили и России, и тому, кто, призванный к правлению, должен быть свободен от всякаго соучастия в преступлении, столь разительном для России. Но такой образ действий был почти немыслим и требовал от заговорщиков или беззаветной отваги, или античной доблести, что весьма редко встречается между людьми.

Генерал Пален, который, в качестве военнаго губернатора Петербурга, имел всегда возможность видеться с Александром, убедил великаго князя согласиться на тайное свидание с Паниным. Это первое свидание произошло в ванной комнате. Панин изобразил Александру в ярких красках плачевное состояние России и те невзгоды, которыя можно ожидать в будущем, если Павел будет продолжать царствовать. Он старался доказать ему, что содействие перевороту является для него священным долгом по отношению к отечеству и что нельзя приносить в жертву судьбу миллионов своих подданных взбалмошным прихотям и несчастному слабоумию одного человека, даже в том случае, если этот человек его отец. Он указал ему, что жизнь, по меньшей мере свобода, его матери, его личная и всей царской семьи находится в опасности, благодаря тому отвращению, которое Павел питал к своей супруге; с последней он совсем разошелся и свою ненависть, которая все возрастала, он даже не скрывал и естественно мог при таком настроении принять самыя суровыя и крутыя меры; что дело идет ведь только о низвержении Павла с престола, дабы воспрепят-

 

 

 

262

ствовать ему подвергнуть страну еще большим бедствиям, спасти императорское семейство от угрожающей ему опасности, создать самому Павлу спокойное и счастливое существование, вполне обезпечивающее ему полную безопасность от всевозможных случайностей, которым он подвержен в настоящее время то, наконец, дело спасения России находится в его, великаго князя, руках, и что, ввиду этого, он нравственно обязан поддержать тех, кто озабочены теперь спасением империи и династии.

Эти первыя представления Панина поколебали молодого великаго князя, но не убедили его окончательно дать свое согласие. Нужно было более шести месяцев, чтобы его искусители смогли добиться его сочувствия тому, что они предпринимали против его отца. Что касается графа Палена, то он, как чрезвычайно ловкий человек, заставил предварительно высказаться Панина, считая его наиболее скромным и способным для столь труднаго дела, как внедрение в душу юнаго великаго князя всех тех специальных аргументов, которые могли его подвинуть на содействие акту, столь сильно противоречившему всем его чувствам. Пален, говорю я, после возвращения Панина в Москву приступил уже к личному воздействию на великаго князя путем всевозможных намеков, полуслов и словечек, понятных одному Александру, сказанных под видом откровенности военнаго человека—каковая манера говорить являлась отличительным свойством красноречия этого генерала 1).   Панин,  как

1) Пален слыл всегда за самаго тонкаго и хитраго человека, обладавшаго удивительною способностью выворачиваться из положений самых затруднительных, особенно когда дело шло о быстром, движении корабля его фортуны. Последний тем не менее, благодаря непредвиденной случайности, потерпел крушение у самаго входа в гавань, когда ему почти нечего было опасаться. В Лифляндии, на родине Палена, местное дворянство, хорошо его знавшее, говорило о нем так:   «Ег   hat  die   Pfiffologie  studiert»—от немецкаго слова

 

 

 

263

я, уже говорил, был возвращен из Петербурга в Москву, не потому, что проникли в его тайну, но вследствие одной из тех подозрительных, взбалмошных, неожиданных прихотей, которыя отличали Павла I. Пален остался один на своем посту и со своим замыслом и в конце концов ему удалось вырвать у Александра роковое согласие на предположенное предприятие.

Нельзя не сожалеть, что, благодаря всем этим роковым обстоятельствам, Александр, который всегда стремился к добру и который обладал такими качествами для его осуществления, не остался чуждым этой ужасной, но вместе с тем неминуемой катастрофе, положившей предел жизненному поприщу его отца.

Несомненно, что Россия страдала глубоко под управлением в некотором роде маниака; правда также, что в этой стране сумасшедший государь не может быть ни обуздан, ни удален; но раз так пришлось выйти из этого затруднения, Александр носил, чувствовал, питал в самом себе всю свою жизнь сумрачный отблеск насилия, совершеннаго над его отцом, которое падало на него, и от котораго он в собственных глазах никогда не мог омыться. Это несомненное пятно, которое тем не менее доказывало только высшую его неопытность, невинное и полное неведение людей и обстоятельств его страны, доказанное невозможными реформами, затеянными им для России, и его проектами собственнаго устранения от власти, как коршун терзало его совесть, парализуя в начале его царствования лучшия его способности и начинания, а в конце жизни привело его к глубокому упадку, к мистицизму, доходившему иногда до суеверия.

«priffig»: хитрый, ловкий, пронырливый человек, который всегда мистифицирует других, а сам никогда но останется в дураках. Сам Пален всегда употреблял это выражение, когда он хотел похвалить кого-нибудь.         (Прим. авт.).

 

 

 

264

Должно тем не менее признать, что император Павел вел империю полным ходом к неисчислимым потерям и разложению, внеся полную дезорганизацию сил страны и правительственной машины, в том виде, как она существовала до него в России. Я об этом уже говорил. Император Павел царствовал порывами, минутными вспышками, не заботясь о последствиях своих распоряжений, как человек, не дающий себе никогда труда размыслить, взвесить все обстоятельства дела, за и против, который приказывает и требует только немедленнаго исполнения всякой фантазии, какая ему придет в голову. Все, т. е. высшие классы общества, правящия сферы, генералы, офицеры, значительное чиновничество, словом, все, что в России составляло мыслящую и правящую часть нации, было более или менее уверено, что император подвержен болезненным припадкам сумасшествия. Это было настоящее царство ужаса (террора), и в конце концов его ненавидели даже за добрыя его качества, хотя в глубине души он искал правды и справедливости и нередко в своих гневных порывах он карал справедливо и верно. Вот почему в его кратковременное царствование русские чиновники допускали менее злоупотреблений, были более вежливы, держались на чеку, менее грабили и были менее заносчивы, даже в польских провинциях. Но это правосудие императора, воистину слепое, преследовало правых и виноватых, карало без разбора, было своевольно и ужасно, ежеминутно грозило генералам, офицерам, армии, гражданским чиновникам и в результате вызывало тайную ненависть к человеку, заставлявшему всех трепетать и державшему их в постоянном страхе за свою судьбу.

Таким образом, заговор с некотораго времени приготовлялся всеми: все общество, так сказать, было в заговоре, чувствами, поддержкой, опасениями, общением. Оно было  утомлено  непрестанным  ужасом и тревогой.

 

 

 

266

То было личное томление и страдание каждаго, не знавшее мгновения отдыха и исцеления, в конце концов ставшее невыносимым и долженствовавшее привести к катастрофе. Государь или его правительство могут совершать тяжкия ошибки, приносить вред стране, вести к убыли ея богатство и могущество, и однако ея внутреннее существование еще не будет угрожаемо. Но существование в неминуемой и тяжкой опасности, когда верховная власть ежеминутно тяготеет над каждой личностью и волнует, возмущает день и ночь, как затяжная лихорадка, спокойствие семейств, в самых обыденных событиях жизни.

Россия испытала это состояние лихорадки, тоски, общаго опасения с первых дней царствования Павла, причем с каждым годом, вместо успокоения, странности и причуды императора все возрастали. Это и было истинной причиной заговора, закончившагося его смертью. Многие уверяли, что успеху заговора способствовало английское золото. Я лично этого не думаю. Если даже допустить, что тогдашнее британское правительство было лишено всяких нравственных принципов, то и тогда обвинение его в соучастии в заговоре едва ли основательно, так как событие 11 марта 1801 г. вызвано вполне естественными причинами. Со времени вступления на престол Павла в России существовало хотя и смутное, но единодушное предчувствие вероятной скорой, давно желанной перемены, о которой говорили вполголоса, которой непрестанно ожидали, не зная, когда она наступит. Еще до моего отъезда 1) из Петербурга, среди придворной молодежи считалось признаком хорошаго тона критиковать и высмеивать действия Павла, составлять насмешливыя эпиграммы на чудачества и несправедливыя придирки императора Павла, изобретать самыя замысловатыя средства, чтобы защититься от его властительства. Это отвращение, кото-

1) В 1797 году.

 

 

 

266

рое нескромно выражали по всякому поводу, часто не трудясь его даже скрывать, было государственной тайной, доверенной всем, женщинам, светским людям; то был секрет, котораго никто не скрывал, и это при самом подозрительном властителе, поощрявшем шпионство, доносы, не останавливавшемся ни пред какими средствами, чтобы проникать не только поступки, но и намерения, и мысли своих подданных. А между тем он ничего не знал о столь общем настроении и желании. Этот замечательнейший факт объясняет, как заговор в предположении, в теории распространился на всю страну. Замысел переворота тем настойчивее жил в умах и сердцах, чем больше приближались к столице и двору. Однако, на деле он еще не существовал и воплотился почти в самый момент осуществления.

Но, несмотря на величайшее сочувствие, которое это предприятие встречало в высших и значительнейших классах всей страны, предприятие это никогда бы не осуществилось и тайна была бы все-таки раскрыта, если бы пост петербургскаго военнаго губернатора, имевшаго в своем распоряжении войска и полицию, не находился в руках решительнаго человека, который сам был зачинщиком и главой заговора.

Однажды император, устремив испытующий взор на Палена, сказал ему: «Я получил известие, что против меня задуман заговор». — «Это абсолютно невозможно, государь», ответил генерал, улыбаясь с свойственным ему видом добродушия и искренности: «ведь нужно, чтобы я в нем участвовал».—Этот ответ успокоил Павла. Говорят, однако, что несколько анонимных писем все-таки возбудили подозрения императора, и накануне своей смерти он велел тайно вызвать в Петербург Аракчеева, чтобы ему доверить пост генерал-губернатора Петербурга и выслать Палена. Прибудь Аракчеев во-время в столицу—в Петербурге произошли бы самыя трагическия события.   Это был человек преданный духу при-

 

 

 

267

каза, поведения, мелочей, обладая энергией, которая порою становилась зверством. Вместе с Аракчеевым явился бы и Ростопчин, и Павел, вероятно, был бы спасен. Отправив всех в ссылку, он тогда был окружен только идиотами, которым были даны первыя места в правительстве. Таков был князь Куракин, человек добрый, но ограниченный, стоявший во главе иностранных дел; некий Обольянинов, в котором не замечалось никакого следа понимания или таланта, занимал важное место генерал-прокурора, стоял во главе общей полиции и администрации империи—только потому, что он когда-то управлял гатчинскими землями. Наконец, самым доверенным и близким к императору лицом был граф Кутайсов, бывший брадобрей Павла и состоявший тогда шталмейстером и андреевским кавалером. Это был не злой человек, но безпечный, любивший пожить, у котораго, когда его арестовали, на другой день смерти его господина, в кармане камзола найдены были письма, сообщавшия подробный план заговора и список всех его участников. Но Кутайсов даже не распечатал этих писем, сказав очень спокойно: «Ну, дела можно отложить и до завтрашняго дня». Он положил их в карман, не читая, чтобы не прерывать обычных вечерних и ночных наслаждений.

Император Павел только что окончил постройку Михайловскаго дворца 1). Этот дворец, собственный замысел Павла, стоивший громадных денег, представлял собою тяжелое массивное здание, похожее на крепость, в

1) Никогда ни при какой постройке не было более безстыднаго воровства. Главным архитектором был некто Б... (Бренна), итальянский каменных дел мастер (maitre maçon italien), котораго граф Станислав Потоцкий вывез из Италии, и который из Варшавы перешел в Гатчину на службу к великому князю Павлу. В... нажился безпредельно от всех построек, которыми руководил, и оставил огромное состояние мужу своей дочери и ея детям, ставшим русскими дипломатами.           (Прим. авт.).

 

 

 

268

котором император считал себя совершенно безопасным от всяких случайностей.

«Я никогда не был столь доволен, никогда не чувствовал себя более покойным и счастливым», говорил он с удовлетворенным видом приближенным, после того, как устроился в своем новом, едва оконченном дворце. Там он воображал себя в полнейшей безопасности; и никогда еще он не был более самовластен и безразсуден. Там он соединял безпорядочныя наслаждения с полнейшим всемогуществом, которым, как ему казалось, он обладал и которое готовились у него похитить.

Заговор, как я уже говорил, был всеобщий, но еще не получил воплощения. Необходим был толчок, который должен был оживить и сделать его реальным, и толчком этим служило согласие, вырванное у великаго князя Александра. Граф Панин находился в ссылке в Москве, в Петербурге же все нити заговора находились в руках Палена и Зубовых. Последние, как известно, были недавно возвращены из ссылки и осыпаны милостями Павла, который полагал, что ему нечего ни бояться их в своем новом замке, ни отделываться от них, и желал их привлечь благодеяниями.

Тем временем Пален и Зубовы, под разными благовидными предлогами, вызвали в столицу многих генералов и офицеров, которых они считали своими единомышленниками. Губернатор столицы относился без всякой строгости и к тем, которые вернулись в нее без позволения. Многие сановники и генералы были также приглашены в Петербург императором для присутствования на празднествах по случаю бракосочетания одной из великих княжен. Пален и Зубовы не замедлили воспользоваться и этим, чтобы войти в сношение с многими из этих лиц и узнать их образ мыслей, не открывая им однако подробностей заговора. Такое положение   вещей не  могло   однако   продолжаться   долго.

 

 

 

269

Всякий донос, даже без достаточных доказательств, и малейшая нескромность могли навести императора на след. До крайности подозрительный, он уже обнаруживал (так по крайней мере казалось) в вырывавшихся у него словах и в образе действий тревожные знаки недоверия и безпокойства, которыя, в ту или иную минуту, могли заставить его принять ужаснейшее решение. Ходили слухи, что он уже сделал тайное распоряжение о вызове в Петербург Аракчеева и Ростопчина. Первый из них находился в это время в своем имении недалеко от Петербурга и мог прибыть в столицу в 24 часа. Если бы эти два человека находились около императора Павла, он мог бы некоторое время в полной безопасности продолжать еще свои причуды, которыя они постарались бы умерить и уменьшить; но, по всей вероятности, старания их остались бы напрасными, чтобы остановить жестокости, которыя он желал применить к нескольким членам императорской фамилии. Положение заговорщиков становилось действительно опасным, и всякое промедление, всякое колебание угрожало теперь страшными бедствиями.

В виду всего этого выполнение заговора было назначено в ночь на 11-ое марта 1801 года. Вечером в тот же день князь Платон Зубов устроил большой ужин, на который были приглашены все генералы и высшие офицеры, взгляды которых были хорошо известны. Большинство из них только в этот вечер узнали всю суть дела, на которое им придется идти тотчас после ужина. Надо сознаться, что такой способ, несомненно, следует считать наиболее удачным для заговора: все подробности его были известны лишь двум-трем руководителям; все же остальные участники этой драмы должны были узнать их в самый момент его выполнения, чем, естественно, лучше всего обезпечивались сохранение тайны и безопасность от случайнаго доноса.

За ужином Платон Зубов сказал речь, в которой, описав плачевное положение России вследствие сума-

 

 

 

270

сшествия царствующаго государя, указывал на бедствия, угрожающия и государству, и каждому частному лицу. Он указал, что должно ожидать каждый час новых выходок, на безразсудность разрыва с Англией, благодаря которому нарушаются жизненные интересы страны и ея экономическое благосостояние; доказывал, что при таком положении нашей внешней политики балтийским портам и самой столице может грозить неминуемая опасность, что, наконец, никто из присутствующих не может быть уверен в личной безопасности, не зная, что его ожидает на следующий день. Затем он стал говорить о прекрасных душевных качествах великаго князя Александра, указывал на блестящую будущность России под скипетром юнаго государя, подающаго такия надежды и на котораго славной памяти императрица Екатерина всегда смотрела, как на истиннаго своего преемника и которому она, несомненно, передала бы империю, если бы не внезапная ея кончина. Свою речь Зубов закончил заявлением, что великий князь Александр, удрученный бедственным положением родины, решился спасти ее и что, таким образом, все дело сводится теперь лишь к тому, чтобы низложить императора Павла, заставив его подписать отречение в пользу наследника престола. Провозглашение Александра, по словам оратора, спасет отечество и самого Павла от неминуемой гибели. В заключение Пален и Зубовы категорически заявили всему собранию, что настоящий проект вполне одобрен Александром. Они остереглись прибавить, сколько времени потребовалось, чтобы его склонить, и с какой величайшей трудностью, с какими смягчениями и ограничениями он наконец согласился. Это последнее обстоятельство осталось в тени, каждый, вероятно, объяснял его себе по-своему, не слишком стараясь его выяснять или храня свою мысль про себя.

Короче, с того момента, как все убедились, что действуют по желанию Александра, более не было колебаний.

 

 

 

271

В ожидании, бутылки шампанскаго переходили из рук в руки и опустошались, головы закружились. Пален, оставивший на время собрание, чтобы исполнить обязанности генерал-губернатора, поехал во дворец и вскоре вернулся, принеся известие, что ужин в Михайловском замке прошел спокойно, что император, повидимому, ничего не подозревает и разстался с императрицей и великими князьями, как обыкновенно. Лица, бывшия во время ужина во дворце, впоследствии вспоминали, что Александр, в течение вечера, за столом, прощаясь с отцом, не выказал при этом никакого волнения, несмотря на приближение события, подготовленнаго для этой ночи, и жестоко обвиняли его в безсердечии и двоедушии. Это глубоко несправедливо, так как в последующих моих беседах с императором Александром последний неоднократно разсказывал мне совершенно искренно о своем ужасном душевном волнении в эти минуты, когда сердце его буквально разрывалось от горя и отчаяния. Да оно и не могло быть иначе, ибо в такия минуты он не мог не думать об опасности, угрожавшей ему, его матери и всему семейству в случае неудачи заговора. Известно, что оба великие князя были всегда чрезвычайно сдержанны в присутствии отца, и эта привычка скрывать свои мысли и чувства, это вынужденное спокойствие могут служить лучшим объяснением того, что никто из присутствовавших в этот вечер не заметил той глубокой душевной борьбы, которая, несомненно, происходила в душе Александра.

У Зубовых между тем, среди веселья, вызваннаго вином, и которое каждый передавал своему соседу, часы для некоторых из сообщников протекли весьма быстро. Только главари заговора воздерживались, стараясь сохранить присутствие духа, столь необходимое в эти минуты, большинство же гостей были сильно навеселе, при чем несколько человек уже едва держались на ногах. Наконец время, назначенное для  исполнения за-

 

 

 

272

говора, наступило. В полночь все встали из-за стола и двинулись в путь. Заговорщики разделились на две шайки, в каждой из которых было до 60-ти генералов и офицеров. Первая группа, во главе которой находились братья Платон и Николай Зубовы и генерал Бенигсен, направилась прямо к Михайловскому замку, другая шайка под предводительством Палена должна была проникнуть во дворец со стороны Летняго сада. Плац-адъютант замка (капитан Аргамаков), знавший все ходы и выходы дворца по обязанности своей службы, шел во главе перваго отряда с потайным фонарем в руке и поднялся с заговорщиками до входа в уборныя государя, ведущия к его почивальне. Молодой лакей, который был дежурным, не пропускал заговорщиков и стал звать на помощь. Защищаясь от наступавших на него заговорщиков, он был ранен и упал, обливаясь кровью. Между тем император, заслышав крики и шум в передней, проснулся, быстро встал с кровати и направился к двери, ведшей в комнату императрицы, которая была завешена большой портьерой.

К несчастью для него, в припадке отвращения к своей жене он приказал запереть и забаррикадировать эту дверь; самаго ключа в ней не было, потому ли, что Павел сам вынул его, или кто-либо из его любимцев, враждебных императрице, им завладел, чтобы ему не пришла как-нибудь фантазия возвратиться к ней. В самый этот момент крики, которые поднял верный служитель, единственный защитник, который нашелся тогда в момент величайшей опасности у самодержца, более, чем когда-либо, верившаго в свое всемогущество и который, чтобы его обезпечить, окружился тройными стенами и караулами, криков, говорю я, этого единственнаго защитника было достаточно, чтобы внести ужас и смущение в среду заговорщиков. Они остановились в нерешительности на лестницах и стали совещаться.  Шедший  во главе   колонны   князь   Зубов

 

 

 

273

растерялся и уже хотел скрыться, увлекая за собою других; но в это время к нему подошел генерал Бенигсен и, схватив его за руку, сказал: «Как? Вы сами привели нас сюда и теперь хотите отступать? Это невозможно, мы слишком далеко зашли, чтобы слушаться ваших советов, которые нас ведут к гибели. Жребий брошен, надо действовать. Вперед!»—Слова я эти слышал впоследствии от самого Бенигсена.

Таким образом, ганноверец Бенигсен, благодаря своей решительности, стал во главе события, имевшаго такое важное влияние на судьбы империи и европейской политики. А между тем он принадлежал к числу тех, которые узнали о заговоре лишь в этот самый день. Он решительно становится во главе отряда, и наиболее смелые или наиболее озлобленные на Павла первые следуют за ним. Они врываются в спальню императора и идут прямо к его кровати, но с ужасом видят, что Павла уже нет. Тревога снова охватывает заговорщиков: они ходят по комнате и со свечой ищут Павла. Наконец, злополучный монарх найден за портьерой, куда он скрылся, заслышав шум. Его вытаскивают оттуда в рубашке, ни живого, ни мертваго; воистину тогда ему воздали с ужасающей лихвой за весь тот ужас, который только он когда-либо внушал. Страх леденит его чувства, отнимает у него язык; он дрожит всем телом; его помещают на стул перед его бюро. Длинная, худая, бледная, угловатая фигура генерала Бенигсена, со шляпой на голове и со шпагой в руке, должна была ему показаться ужасным привидением 1). «Государь,—говорит ему генерал,— вы мой пленник и вашему царетвованию наступил конец;   откажитесь от  престола, напишите   и   подпишите

1) Обыкновенное выражение его лица было скорее приятное и благожелательное.     (Прим. авт.).

 

 

 

274

немедленно акт отречения в пользу великаго князя Александра». Император не был в состоянии отвечать; ему вкладывают перо в руку. Вероятно, акт был приготовлен за минуту до его отречения, чтобы дать ему переписать; дрожащий и почти без сознания, он готов повиноваться, но в это время за дверью снова раздаются крики. Генерал Бенигсен, принудив низложеннаго самодержца к подписи, которую от него требовали, выходитъ, как он мне часто повторял, чтобы осведомиться, что это за крики были слышны, возстановить порядок и принять необходимая меры для безопасности императорскаго семейства, но едва он переступил порог, как произошла возмутительная сцена. Несчастный Павел остался один среди толпы заговорщиков, окруженный людьми, которые пылали жаждою личнаго мщения: одни за преследования, другие за оказанныя им несправедливости, иные наконец за простые отказы на их просьбы. Тут начались над ним возмутительныя издевательства со стороны этих людей, озверевших при виде жертвы, очутившейся в их власти. Возможно, что смерть его была заранее решена наиболее мстительными и свирепыми заговорщиками. Ужасную развязку, повидимому, ускорили крики, раздавшиеся в коридоре и вызвавшие уход Бенигсена и которые наполнили заговорщиков, оставшихся в аппартаменте, волнением и страхом за самих себя. Граф Николай Зубов, человек атлетическаго телосложения (и котораго, за его внешность, прозвали Алексеем Орловым фамилии Зубовых), как говорят, первый наложил руку на своего государя и после этого ничто уже не могло удержать разсвирепевших заговорщиков. Теперь в лице Павла они видели только изверга, тирана, непримиримаго врага: его уничижение, его полное смирение никого не обезоруживает и делает его в их глазах столь же презренным и смешным, сколь и ненавистным.

 

 

 

275

Его бьют. Один из заговорщиков, имени котораго я теперь не припоминаю, отвязал свой офицерский шарф и накинул его на шею злополучнаго монарха. Последний стал отбиваться и по естественному чувству самосохранения, высвободив одну руку, просунул ее между шеей и охватывавшим ее шарфом, крича: «воздуху! воздуху!» В это время, увидав красный конно-гвардейский мундир одного из заговорщиков и приняв последняго за сына своего Константина, император в ужасе закричал: «Ваше высочество, пощадите! воздуху! воздуху!» Но заговорщики схватывают руку Павла и затягивают шарф с безумной силой. Несчастный император уже испустил последний вздох, но озверевшие злодеи продолжают затягивать петлю и влекут безжизненное тело по комнате, бьют его руками и ногами. Между тем более трусливые, бросившиеся было к выходу, снова возвращаются в комнату, принимают участие в убийстве и даже превосходят первоначальных убийц своим зверством и жестокостью. Генерал Бенигсен в это время возвращается. Не знаю, насколько искренно было его негодование при виде всего, что произошло в его отсутствие, но он поспешил положить конец этой возмутительной сцене.

Между тем крики: «Павел более не существует!» распространяются среди других заговорщиков, пришедших позже, которые, не стесняясь, громко высказывают свою радость, забыв о всяком чувстве приличия и человеческаго достоинства. Они толпами ходят по коридорам и залам дворца, громко разсказывают друг другу о своих подвигах, и некоторые проникают в винные погреба, продолжая оргию, начатую в доме Зубовых, и пьют за упокой того, кто более не существует.

Пален, во главе второй колонны заблудившийся, повидимому, со своим отрядом в аллеях Летняго сада, прибыл со своей шайкой во дворец, когда все уже было кончено. Говорили, что он умышленно опоздал с тем,

 

 

 

276

чтобы в случае неудачи заговора выступить в роли спасителя императора и при надобности арестовать своих единомышленников. Как бы то ни было, как только он явился на место действия, он постарался выказать величайшую деятельность, отдавая постоянно необходимыя приказания в течение остальных событий ночи, одним словом, ничего не упустил, чтобы от него не было отнято первенство и достоинство командования предприятием, равно как усердие, проворство и решимость.

Из всего сказаннаго легко убедиться, насколько, несмотря на все принятия меры, судьба заговора была в зависимости от целаго ряда случайностей, благодаря которым все предприятие могло рушиться. Последующия события докажут справедливость этого предположения.

Можно сказать, не ошибаясь, что заговор был составлен при почти единодушном согласии высших классов общества и преимущественно офицеров. Но не то было среди солдат. Гневныя выходки и строгости императора Павла обыкновенно обрушивались на сановников и высших чинов военнаго сословия. Чем выше было служебное положение лица, тем более подвергалось оно опасности вызвать гнев государя; солдаты же редко бывали в ответе. Напротив, положение их было гораздо лучше, и нижние чины после вахт-парадов и смотров получали удвоенную пищу, порцию водки и денежныя награды. Истязания офицеров и взыскания, которым они ежедневно подвергались, не были нисколько неприятны простому солдату; напротив, то служило в некотором роде удовлетворением за палочные удары и дурное обращение, которые офицеры постоянно заставляли переносить солдат. Кроме того, гордости их льстило важное положение, которое они занимали, потому что при Павле было ли что-либо важнее парада, ученья, слишком высоко поднятой ноги, худо застегнутой пуговицы? Солдаты с удовольствием видели, что их император, их главный

 

 

 

277

ценитель, дождил наказаниями и строгостями на офицера, тогда как пользовался каждым случаем воздать войску полное воздаяние за труды, бдения и пытки, к которым их принуждали. Особенно в гвардии, среди которой было не мало женатых, солдаты жили со своей семьей в известном довольстве и в большинстве были преданы императору. Генерал Талызин, командир Преображенскаго полка, один из видных заговорщиков, человек, пользовавшийся любовью солдат, взялся доставить во дворец, в ночь заговора, батальон командуемаго им полка. После ужина у Зубовых он собрал батальон и хотел обратиться к солдатам с речью, в которой объявил людям, что тягость и строгости их службы скоро прекратятся, что наступает время, когда у них будет государь милостивый, добрый и снисходительный, при котором все пойдет иначе. Взглянув на солдат, он, однако, заметил, что слова его не произвели на них благоприятнаго впечатления; все хранили молчание, лица сделались угрюмыми, и в рядах послышался сдержанный ропот. Тогда генерал прекратил упражнение в красноречии и суровым командным голосом сказал: «Полуоборота направо.—Марш!»— после чего войска машинально повиновались его голосу. Батальон был приведен в Михайловский замок и занял все его выходы.

Граф Валериан Зубов, потерявший ногу во время Польской войны, не находился вместе с заговорщиками и прибыл во дворец значительно позже, когда известие о смерти императора Павла уже распространилось. Он прошел в одну из зал, в которой стоял пехотный караул, и захотел убедиться в настроении солдат. Он подошел к караулу и поздравил солдат с новым молодым государем. Но это приветствие было худо встречено, и граф поспешил удалиться, не желая подвергнуться враждебным манифестациям.

 

 

 

278

Все эти подробности указывают на то, что императору Павлу было бы легко справиться с заговорщиками, если бы ему удалось вырваться из их рук хотя на минуту и показаться войскам. Найдись хоть один человек, который явился бы от его имени к солдатам — он был бы, быть может, спасен, а заговорщики арестованы. Весь успех заговора заключался в быстроте его выполнения. Это доказывает также, насколько трудным и неосуществимым являлся план Александра взять императора под опеку. Останься Павел жив, кровь полилась бы на плахах, пол-России сослано было бы в Сибирь, и весьма вероятно, что необузданный гнев его распространился бы и на членов собственнаго его семейства.

Посмотрим теперь, что происходило в эту ужасную ночь в той части дворца, где помещалось императорское семейство. Великому князю Александру уже было известно, что в эту ночь отцу его будет предложено отречение от престола. Взволнованный разнообразными чувствами, переживая жесточайшия душевныя муки, великий князь не раздеваясь бросился на постель. Ночью, в начале перваго часа раздался стук в его дверь, и на пороге появился Николай Зубов, всклокоченный, с диким, блуждающим взором, с лицом, изменившимся под влиянием вина и только что совершеннаго злодеяния, в безпорядочном костюме. Он подошел к великому князю и глухим голосом сказал: «Все совершено».—«Что такое? Что совершилось?»—спросил с испугом Александр. Великий князь плохо слышал и, быть может, боялся понять эти слова; с своей стороны, Зубов тоже не решался высказать прямо, что совершилось. Это несколько продолжило объяснение. Великий князь был так далек от мысли о смерти отца, что не допускал даже возможности такого исхода. Наконец, он обратил внимание, что в разговоре Зубов, не изъясняясь пряло,   все   время   называл   его   «государь»   и

 

 

 

279

«ваше величество»... Тогда наконец Александр (разсчитываший быть только регентом империи) понял ужасную истину  и предался самой искренней неудержимой печали.

Следует ли этому удивляться? Величайшие честолюбцы и те не могут совершить преступление или считать себя его виновниками без ужаса и содрогания, а ведь Александр в то время был чужд всякаго честолюбия, да и впоследствии никогда не проявлял его. Мысль, что он даже косвенно является виновником смерти отца, была для него острым мечом, терзавшим его чувствительное сердце сознанием, что это будет вечным укором и ляжет черным пятном на его репутацию.

Между тем шум возмущения и покушения на жизнь Павла дошел до аппартаментов императрицы. Она быстро встала с кровати и наскоро одевалась. Известие о совершившемся преступлении повергло ее в ужас, горе и отчаяние, сожаление к ея супругу, смешанныя с опасениями за собственную участь. Несомненно, что многия императрицы и вообще иностранныя принцессы, занесенныя судьбою в Россию, не могли иногда не думать в глубине души о возможности вступления на престол при тех или иных обстоятельствах. Императрица Мария Феодоровна предстала перед заговорщиками сильно взволнованною, и крики ея раздавались в коридорах, прилегающих к ея аппартаментам. Увидав гренадер, она направилась к ним и сказала, повторив несколько раз: «Что же, раз нет более императора, который пал жертвою злодеев-изменников, то теперь я ваша императрица, я одна ваша законная государыня! Защищайте меня и следуйте за мною!» Генерал Бенигсен и граф Пален, которые привели во дворец преданный им отряд войск, с большим трудом уговорили императрицу вернуться в ея аппартаменты. Едва войдя, она пожелала выйти, несмотря на караул, помещенный у ея дверей. Императрица, под влиянием охватившаго  ее

 

 

 

280

волнения, пыталась однако не щадить никаких мер воздействия на войска, чтобы добиться престола, и отомстить за смерть своего супруга. Но ни в ея внешности, ни в характере не было тех качеств, которыя действуют на людей и увлекают на подвиги и отважныя решения. Как женщина и императрица, она пользовалась всеобщим уважением, но ея отрывистыя фразы, ея русская речь с довольно сильным немецким акцентом не произвели должнаго впечатления на солдат, и часовые молча скрестили перед ней ружья. Тогда, поборов свое волнение, она удалилась в свою комнату, предавшись безмолвному горю.

Мне никогда не удалось узнать подробностей о первом свидании Александра с матерью после катастрофы 1). Что они говорили? Какое объяснение произошло между ними по поводу происшедших ужасных событий?  Несомненно, что впоследствии они поняли друг друга, но в эти первыя ужасныя минуты император Александр, подавленный всем тем, что ему пришлось пережить, был почти не в силах высказать что бы то ни было. С другой стороны, императрица-мать дошла до высшей степени экзальтации, сожаления и раздражительности, утеряв всякое чувство самообладания и разсудительности.

В эти тяжелыя для всей царской семьи минуты, среди царившей во дворце сумятицы, молодая императрица Елизавета была, по отзывам всех очевидцев, единственным лицом, сохранившим спокойствие и полное присутствие духа. Впоследствии император Александр не раз вспоминал об этом. Нежная и любящая, она утешала Александра, поддерживая его мужество и самообладание. Она не покидала его всю эту ночь и отлучалась только на время, чтобы успокоить вдовствующую императрицу, уговаривая ее оставаться в своих аппар-

1) Свидание это довольно подробно описано в «Запискахъ Саблукова"

 

 

 

281

таментах, сдерживая ея порывы, указывая на печальныя последствия, могущия произойти от излишняго неосторожнаго слова в такое время, когда заговорщики, опьяненные успехом, наполняли все залы и властвовали во дворце. Словом, в эту ночь, полную ужаса и тревоги, императрица Елизавета являлась умиротворительницей, примиряющей властью, авторитета которой признавался всеми, настоящим ангелом утешителем и посредником между супругом, вдовствующей государыней и заговорщиками.

В первое время царствования император Александр находился в ложном, крайне затруднительном и тяжелом положении, рядом с убийцами своего отца. В течение нескольких месяцев он чувствовал себя как бы в их власти, не решаясь действовать во всем вполне самостоятельно. И это не из чувства страха или опасений, а благодаря присущему ему чувству справедливости, которое и впоследствии помешало ему предать суду наиболее виновных из них. Александр знал, что мысль о заговоре сложилась в умах чуть ли не с первых дней царствования Павла, но что она осуществилась лишь с того момента, когда им стало известно о согласии наследника престола. Каким же образом мог он принять строгия меры, когда это согласие, хотя бы и вынужденное и условное, было все-таки дано им? Как должен будет поступить суд, выделяя главных деятелей от менее виновных? Это замешало бы всех высших представителей армии, гостиныя обеих столиц, всех обер-офицеров гвардии. Почти все петербургское общество было замешано в этом деле. Как установить по закону различие этой ответственности между лицами, принявшими непосредственное участие в убийстве, и тем, кто желал только отречения? Заставить Павла подписать отречение—не есть ли это уже насилие над его личностью, допускающее само по себе возможность, в случае сопротивления и борьбы, поднять на него руку?

 

 

 

282

Если бы цареубийцы одни привлечены были к суду, они обличили   бы и указали  бы   других заговорщиков,   и, как средство защиты, не преминули бы указать на согласие, данное великим князем.

Вот почему едва ли справедливы те, кто осуждал императора Александра за то, что он немедленно не предал суду лиц, принимавших ближайшее участие в этом преступлении, вопреки ясно выраженной им воле. При том же он долгое время не знал их имен, которыя естественно от него скрывали. Никто из заговорщиков не хотел их выдать, так как, в качестве их сообщников и единомышленников, они сознавали грозившую им всем опасность. Александру лишь через несколько лет постепенно удалось узнать имена этих лиц, которыя частью сами удалились со сцены, частью же были сосланы на Кавказ при содействии весьма многочисленных их соучастников, сохранивших свои места и положение. Все они умерли несчастными, начиная с Николая Зубова, который, вскоре после вступления на престол Александра, умер вдали от двора, не смея появляться в столице, терзаемый болезнью, угрызениями совести и неудовлетворенным честолюбием. Соображая в целом все эти обстоятельства, остается признать, что император Александр, в том положении, в котором он находился, не мог иначе действовать, хотя его мать и не прекращала своих настояний. В невозможности относительно этого рокового и отвратительнаго дела идти прямым, публичным и законным путем, он следовал импульсу своих личных чувств. Он возненавидел тех, которые первые его побудили, хотя и условно, дать согласие на заговор. Он не переставал разыскивать истинных убийц своего отца, и довольствовался тем, что они кончили в презрении и неизвестности жизнь на Кавказской линии или в какой-либо отдаленной части армии. Казалось, само Небо желало  удовлетворить его правосудие,  ускоряя   их

 

 

 

283

конец. Александр уступал постоянным настояниям императрицы-матери, безпощадность которой не переставала преследовать тех, кто был замечен в выполнении заговора.

Генерал Бенигсен никогда не вернулся ко двору. Должность литовскаго генерал-губернатора, которую он занимал, была передана Кутузову. Только в конце 1806 года военныя дарования Бенигсена побудили императора Александра снова призвать его к деятельности и поставить во главе армии, сражавшейся под Прейсиш-Эйлау и Фридландом.

Князь Платон Зубов, официальный руководитель заговора, не добился, несмотря на все свои старания, никакой высшей должности в управления и, сознавая, насколько его присутствие неприятно императору Александру, поспешил удалиться в свои поместья, пытаясь, поздней женитьбой на миловидной польке, найти недостающее благополучие. Затем он предпринял заграничное путешествие, долго странствовал и умер, не возбудив ни в ком сожалений.

Я уже упомянул выше, каким образом был удален граф Пален. То же произошло и с графом Паниным. Через несколько месяцев по восшествии на престол, незадолго до коронации, император Александр отнял у него портфель министра иностранных дел. Эти главные руководители и вдохновители всего заговора были поставлены под надзор высшей военной полиции и получили приказание не только не показываться при дворе, но  никогда не появляться даже вблизи тех мест, где будет находиться император. Карьера их была навсегда закончена и обоим им пришлось навсегда отказаться от государственной деятельности, которая между тем была их стихией, и закончить существование в одиночестве и полном забвении.

Если принять во внимание все эти обстоятельства,  то  легко  убедиться,  что  император  Александр

 

 

 

284

в его положении не мог поступить иначе по отношению к заговорщикам, несмотря на увещания своей матери.

Эта форма наказания, избранная для них Александром, была им наиболее чувствительна, но несомненно и то, что более всех наказал он себя самого, как бы умышленно терзая себя упреками совести, вспоминая об этом ужасном событии в течение всей своей жизни. Приближалось время коронования. В конце августа 1801 года двор и высшия власти Петербурга переехали в Москву. Здесь среди величественных церемоний, празднеств и увеселений, среди трогательных проявлений народной любви и восторга, воображению Александра невольно представлялся образ его отца, еще недавно с тою же торжественностью всходившаго на ступени трона, вскоре обагреннаго его кровью и его обезображенным телом. Пышная обстановка коронационных торжеств, с ея блестящим ореолом самодержавной власти, не только не прельщала Александра, но еще более растравила его душевную рану. Я думаю, что он в эти минуты был особенно несчастен. Целыми часами оставался он в безмолвии и одиночестве, с блуждающим взором, устремленным в пространство, и в таком состоянии находился почти в течение многих дней, не допуская в себе почти никого.

Я был в числе тех немногих лиц, с которыми он виделся более охотно в эти тяжелыя минуты, тем более, что с давних пор он делился с мною самыми тайными, сокровенными мыслями и доверял свое горе. Он даже мне, более чем кому-либо другому, разрешал входить к нему в кабинет, когда он предавался болезненному упадку духа, этим безнадежным угрызениям; порою я прерывал запрещение входить, когда ужасныя размышления продолжались слишком долго; я старался по мере сил влиять на его душевное состояние и призывать его к бодрости, напоминая о лежащих

 

 

 

285

на нем обязанностях. Александр почитал их тяжким уроком, который должно выполнять, но сила, чрезмерностьего угрызений, его строгость к самому себе отнимали у него всякую энергию. На мои увещания, на слова ободрения и надежды, которыя я к нему обращал, он отвечал: «Нет, это невозможно, против этого нет лекарства; я должен страдать; как вы хотите, чтобы я перестал страдать? Это нельзя изменить».

Все близкие к нему люди, видя его в таком состоянии, стали опасаться за его душевное равновесие, и так как я был единственный человек, который мог говорить с ним откровенно, то меня часто просили навещать его. Смею думать, что усилия мои повлияли благотворно на его душевное состояние и что многие мои доводы поддержали его и не дали ему упасть под тяжестью мысли, которая его преследовала. Несколько лет спустя, великия события, в которых император Александр играл такую выдающуюся и славную роль, доставили ему успокоение и в течение некотораго времени поглотили все его внимание и вызвали кипучую деятельность. Но я убежден, что еще позднее та же мрачная идея снова завладела им, вызвала в нем к концу его дней такой упадок, такое отвращение к жизни и повергла в набожность, быть может, преувеличенную, но все-таки единственно способную поддержать всякаго человека в самых глубоких его скорбях.

Во время неоднократных бесед наших о событии 11 марта Александр не раз говорил мне о своем желании облегчить, насколько возможно, участь отца после его отречения. Он хотел предоставить ему в полное распоряжение его любимый Михайловский замок, в котором низверженный монарх мог бы найти спокойное убежище и пользоваться комфортом и покоем. В его распоряжение хотел отдать обширный парк для прогулок и верховой езды, хотел выстроить для него манеж и театр—словом,  доставил ему все, что могло  бы  в

 

 

 

286

той или иной форме скрасить и облегчить его существование. Он судил о нем по себе самому.

В благородном и великодушном характере Александра было, однако, что-то женственное, со всеми качествами и недостатками этих натур. Он часто созидал в воображении проекты, которые ему нравились и которые было невозможно согласовать с действительностью. На идеальном основании он в фантазии воздвигал законченныя построения, которыя не переставал тщательно совершенствовать. Ничего нельзя найти более практически неосуществимаго, как роман, который вообразил себе Александр относительно способа, помощью котораго он сделает своего отца счастливым, лишив его короны и возможности мучить и разорять страну. В России это еще неосуществимее, нежели где бы то ни было. Александр был тогда не только юн и неопытен, но полон почти еще доверчивой и слепой неопытности детства и эти черты первоначальнаго его характера изгладились лишь после нескольких лет реальной жизни.

Я счел необходимым ничего не умалчивать о печальной катастрофе, которою началось царствование Александра, считая это лучшим средством воздать должную справедливость этому монарху, о котором стоустая молва распространила множество слухов, незаслуженно пятнающих его память. Простая безыскусственная правда, чуждая всяких прикрас, обеляет его от этого возмутительнаго обвинения и лучше всего объясняет, каким образом он был вовлечен в действие, совершенно противное его образу мыслей, его наклонностям, а также причину, почему он не наказал более строго людей, к которым питал органическое отвращение.

Чтобы оправдать память императора Александра от столь ужаснаго возмутительнаго пятна, я решил лишь описать с полной правдивостью его совершенную неопытность и полное отсутствие честолюбия, благодаря которому он стремился избегать престола, чем добиваться

 

 

 

287

царскаго венца. Если уяснить себе все эти многообразныя причины, приведшия к развязке, которой он не предполагал, и которая, раз совершившись, причинила ему столько мучений, и которую он оплакивал всю жизнь, безпристрастный читатель, несомненно, придет к заключению, что, по всей справедливости, можно только жалеть об Александре, но не предъявлять к нему столь тяжкаго и несправедливаго обвинения.

 

Примечание после прочтения нескольких мемуаров и «Истории консульства и империи» Тьера.

Записка г. Ланжерона о смерти императора заключает истину, но чтобы получить полную истину, необходимо добавить те доводы и средства, к которым прибегли Панин и Пален, чтобы получить от великаго князя Александра согласие на вынужденное отречение его отца.

Согласие это было получено ими после продолжительной борьбы и после формальнаго и торжественнаго обещания не причинять никакого зла императору Павлу. Необходимо также указать на искреннюю скорбь Александра при известии о гибели отца.

Эта скорбь продолжалась многие годы и была настолько сильна, что заставила опасаться за здоровье императора Александра. Угрызения, которыя его преследовали, позднее были причиной его влечения к мистицизму.

Император Александр не мог простить Панину и Палену, что они вовлекли его в поступок, который он считал несчастием всей своей жизни. Оба они навсегда были удалены от двора и не смели показаться на глаза государю.

Император Александр не наказал второстепенных участников заговора потому, что они имели в виду лишь отречение Павла, необходимое для блага империи. Он  не  считал себя в праве карать  их,   ибо   почи-

 

 

 

288

тал себя столь же виновным, как и они. Что касается ближайших участников убийства, то имена их долгое время были ему неизвестны, и он узнал их только через несколько лет. Некоторые из них (как, например, граф Николай Зубов) к этому времени уже умерли, другие же были сосланы на Кавказ, где и погибли.

Не должно удивляться тому, что содержать писания г. де-ла-Рош-Аймон. Когда стало известным, что Павел убитъ, все, участвовавшие в заговоре, и большинство которых пило, чтобы придать себе храбрости, разсыпались по дворцу и по столице, и разсказывали, чтобы выдвинуть самих себя на первый план, много вздора. То был великий скандал.