Бровцын А.П. Опровержение рассказа о кончине графа Аракчеева // Русский архив, 1868. – Изд. 2-е. – М., 1869. – Стб. 951-958.

 

 

 

Опровержение  разсказа  о  кончине  графа  Аракчеева. *)

 

Прочитав во 2-й книжке Русскаго Архива за 1868 год статью ,,Предсмертные дни и кончина графа Аракчеева", я поражен был чувством горькаго соболезнования о вымысле, доведенном г-м Романовичем даже до того, что он не остановился назвать себя очевидцем смерти гр. Аракчеева, и, будто, беседуя с графом перед его смертию, пил с ним вино.

Не вхожу в разсуждение о том, что г-н Романович был наряжен от полка поздравить графа не с четвергом страстной недели, а с праздником Воскресения Христова, следовательно и не мог приезать в Грузино в четверг и докладывать о себе графу, что он прислан от полка поздравить его с праздником Воскресения Христова. При известной всем при-

*)Эти воспоминания являются ответом на опубликованные в «Русском архиве» записки Е.М. Романовича: Романович Е.М. Пресмертные дни и кончина графа Аракчеева. (Из рассказа отставного штабс-капитана Евгения Михайловича Романовича) / Сообщ. П.А. Мусатовским // Русский архив, 1868. – Изд. 2-е. – М., 1869. – Стб. 283-289. – См. http://memoirs.ru/texts/Romanic_RA68_2.htm

 

 

 

952

вычке графа к аккуратности и точности исполнения, он не вино бы стал пить в великий четверг с г-м Романовичем, а подверг бы подобное действие неминуемо замечанию, а может быть и более.

Я, как действительный очевидец предсмертных дней и кончины гр. Аракчеева, для возстановления истины,  не должен пройти молчанием вымышленнаго сказания г-на  Романовича и считаю себя обязанным опровергнуть последовательно весь его вымысел. Граф Аракчеев в кабинете своем в Грузине не принимал, вероятно потому, что кабинет его был вместе и его спальней; а в то время  в кабинете своем не мог принять  еще и потому,  что   кабинет   вновь   отделывался, и граф по этому случаю перешед в другую комнату, и именно в ту, которую г-н Романович называет Александровскою, то есть в ту, в которой опочивал и занимался покойный император Александр Павлович, когда бывал у графа в Грузине. Так резко, как слово „подлец", граф никогда не позволял себе выражаться;  а   царскую   фамилию,   перед самыми близкими своими, не только не позволял   себе   порицать,   но, напротив, показывал себя благоговеющим и преданным ей.   Можно   ли же дать веру, что граф, при его сдержанности, порицал правительство и великаго князя, выпив рюмку вина  в великий четверг с офицером  полка   своего имени?  Инвентари  в каждой комнате были, но надписей на них рукою графа:  „глазами гляди, а рукам воли не давай", не было; в том можно удостовериться и ныне на месте. Мраморный бюст покойнаго государя Александра Павловича не токмо никогда не стоял на столе, но и не мог стоять, потому что оный поставлен не на серебряном пьедестале, а на серебряной  колонне двух аршин высоты, и не в комнате называемой г-м Романовичем Александровскою,   а  в  соседней   с   нею

 

 

 

953

между двумя окнами, перед зеркалом во   весь  простенок,  от  потолка до полу. На колонне выписано не все письмо покойнаго государя Александра Павловича и для зрителя оно остается тайною, а г-н Романович определяет самый текст письма; на колонне вырезан токмо конец  письма, и именно: „Прощай, любезный Алексей Андреевич, незабывай друга, и вернаго тебе друга!" Под сими  словами   вырезан текст из Священнаго Писания  славянскими буквами: „прильпни язык мой к гортани моему, аще не помяну тя на всяк день живота моего." Так граф Аракчеев, желая показать расположениe к себе государя, во  услышание всех изъявлял и свое  обещание неизменной преданности и благодарности к государю и благодетелю своему, как он всегда выражался. На противуположной стороне колонны, обращенной к зеркалу, нет вырезаннаго запрещения под проклятием не дотрогиваться до бюста (напротив, в присутствии самого графа все его смотрели и трогали); а вырезано завещание под проклятием не  уничтожать сей знак преданности Аракчеева к государю и после его смерти. Так как комнаты всего нижняго этажа, в которых граф жил постоянно и которыя  хранятъ сии памятники преданности его к государю, оставлены до сего времени в том виде,  как они были при жизни графа, то  желающие   проверить   описываемое мною,  в опровержение вымысла г-на Романовича, могут все  увидеть, посетив Грузино. Сорочки, в которой  родился будтобы покойный государь,   на столе никогда  не было; да если бы и признано было приличным сохранять  подобное, то вероятно  нашлось  бы  место не в селе Грузине. Это выше уже всякаго вымысла! Полотняная   рубашка   государя    Александра Павловича  на   столе хранилась, но не в  стеклянном   ящике,  а в   полированном деревянном, на котором была надпись,  объясняющая   случай,  по ко-

 

 

 

954

торому оная  была дана  графу государем  во  дворце,  а совсем не та, в которой   государь    скончался.    Часов в комнате, г-м Романовичем называемой  Александровскою, не было никаких, а были часы в соседней комнате, мраморной, и не висящие на стене, а на   большом пьедестале,   стоящем  на  полу также в   простенке и против колонны с бюстом, очень большие столовые часы, превосходной бронзы и   работы,   заказанные   в Париже за сорок тысяч франков, которые не однажды в год, а каждый день в час кончины государя Александра Павловича играют:   „Со  святыми упокой". Вина граф не пил,   находя   его вредным. И для гостей самых почетных ничто не выходило в Грузине из определеннаго часу и порядка; вино там подавалось   только   к   столу   и для г-на Романовича  граф  не вышел бы из этого порядка, раз и на всегда учрежденнаго.

Сказка, придуманная ловким молодым человеком, как определяет себя г-н Романович, не ловка и не естественна. Граф Аракчеев, приобыкший беседовать с царями и в совете их, вдруг в великий четверг страстной недели пьет вино в беседе с обер-офицером имени своего полка, и порицает ему правительство и великаго князя! Занимательно, но не правдоподобно, даже и тогда, еслиб г-н Романович действительно был у графа.

Граф Аракчеев занемог не в страстную пятницу, а в пятницу шестой недели поста, и не медля, послал в Петербург за доктором Миллером, который пользовал его прежде; и в тоже время государь Николай Павлович, узнав о болезни графа, прислал к нему лейб-медика Я. В. Виллье; Левицкий же был токмо врачем госпиталя устроеннаго в Грузине для крестьян. В понедельник страстной недели граф почувствовал себя хуже, и во вторник послал в Старую Русу (в 150 верстах от Грузина) за генера-

 

 

 

935

лом Фон-Фрикеным (*), бывшим некогда командиром полка имени графа, котораго граф любил и впоследствии оказывал свое расположение ко всему его семейству; а вместе с тем послал и за мною. В то время я был в имении моем (50 верст от Грузина). Ко мне граф был расположен по дружбе его с отцем моим, корпусным его товарищем; сему я имею доказательством сохранившияся у меня в большом количестве собственноручныя письма графа Аракчеева к отцу моему, часть которых передана много артиллерии генералу В.Ф. Рачу, пишущему записки о гр. Аракчееве, которому я обещал, когда придут к тому времени записки, сообщить и болee подробныя сведения о предсмертных днях и кончине гр. Аракчеева. Я приехал в Грузино в среду в полдень. Граф выразил мне свою признательность, что скоро приехал, и я оставался при нем до часу его смерти. Я. В. Виллье и доктора Миллера я нашел уже в Грузине при графе; они объявили мне о безнадежном его состоянии. Весть о болезни графа дошла и до Новгорода. В четверг приезжал к Грузино Новгородский губернский предводитель дворянства Н. И. Белавнн, но о нем графу не докладывали, и Н. И. Белавин, узнав о тяжком состоянии болезни графа, в четверг же и уехал. В пятницу болезнь пошла еще к худшему; сделалась сильная одышка (у него предполагали аневризм в сердце, а не антонов огонь), но при всем том в пятницу вечером около 8 часов граф пожелал видеть свой кабинет, только что оконченный возобновлением, и просил меня свести его туда, что я и исполнил, поведя его под руки вместе с человеком его Власом; но проведя комнату соседнюю с тою, где граф лежал, мы встретили идущаго к графу

(*) Фон-Фрикен приехал в субботу вечером поздно, не застав уже живаго графа.

 

 

 

956

Я. В. Виллье, который тот час же его остановил, объяснив, что движениe может сделать ему вред. Тогда граф приказал посадить себя в той же комнате на кресло против бюста, на серебряной колонне стоящаго; говорил со мною о многом, и когда подали огонь, просил меня читать ему газету, что продолжалось часа полтора; потом приказал положить себя на диван в комнате, где он лежал; но лежать не мог, сел на том же диване обложенный подушками и скончался с субботу утром в то самое время, когда за заутреней носили плащаницу кругом Грузинскаго собора.

Удостоверяю как очевидец, что граф, больной, медицины и докторов не бранил и скончался не всовывая в рот пальцев. Тело графа обмыли его люди, и я сам помогал надет на него завещанную им полотняную рубашку покойнаго государя Александра Павловича. Г-на Романовича во все это время я при графе и в Грузине не видал. В пятницу же вечером приехал Новгородский уездный предводитель дворянства А. Д. Тырков, который, как посторонний; к графу не входил, но в Грузине ночевал, и в субботу, когда положили графа на стол, Тырков взял к себе ключи, а я запечатал стол и бюро, и отпечатал их, по приезде в Грузино в первый день светлаго праздника для похорон графа, генерал-адъютант Клейнмихель, который и принял все в свое распоряжение.

За Арендом граф посылать не просил и тот, кто говорит с такою уверенностию, „я послал фельдъегеря за Арендом", послать фельдъегеря не мог по очень простой причине, потому что при графе в Грузине не находилось ни одного фельдъегеря. Описанный г-м Романовичем поступок одного офицера, подходившаго к гробу со стаканом шампанскаго, конечно не может быть признан поступком блестящим и делающим честь тому офи-

 

 

 

957

церу, подобныя действия офицеров своего полка желательно лучше бы постараться скрыть, нежели выставлять наружу; но я отношу и оное к вымыслу. В то время был уже в Грузине генерал-адъютант граф Клейнмихель, который не допустил бы подобнаго безобразия. Погребение было совершено не во вторник, а в среду святой недели. Разсказ г-на Романовича о памятнике графа также вымысел; памятник состоит из гранитнаго камня; появился он не в 1833 году, а я помню его еще в 1818 году над могилой в Грузинскомсоборе (*), самим графом себе приготовленной. Грузинское имение отдано Новгородскому корпусу не самим графом, а государем императором Николаем Павловичем, в силу духовнаго завещания графа, предоставлявшаго оным право и выражавшаго просьбу Государю после его смерти назначить ему наследника по выбору и волею государя императора, если бы он при жизни своей не назначил себе сам таковаго. В силу - то таковаго духовнаго завещания, в сенате хранившегося, как граф сам себе наследника не назначил, то государю и угодно было назначить все имущество графа в Новгородский кадетский корпус, присвоив ему герб и наименование Новгородскаго графа Аракчеева кадетскаго корпуса. При жизни графа я в Грузине бывал довольно часто, гостил у графа по неделям, катался с ним по деревням его, граф при мне не стеснялся, в своих действиях, но подобных действий, как описывает г-н Романович, с свадьбами и экзекуций с пением „Со святыми упокой, Господи", мне никогда ни видеть, ни слышать не случалось; да и граф, при его природном уме, держал себя слишком религиозно, чтоб позволить себе святотатствовать; да и при наказаниях никогда   не   присутствовал. И так

(*) Грузинская   церковь в 1811 году соизволением государя утверждена собором.

 

 

 

958

весь разсказ г-на Романовича о графе Аракчееве есть вымысел, и если г-ну Романовичу угодно будет удостовериться, что при смерти графа был я, а не он, и что все описываемое много о смеpти графа верно, то может он обратиться ко мне: я представлю свидетелей. Жительство имею в С. Петербурге, в Надеждинской улице, в собственном доме.

 

Алексей Платонов Бровцын.