ВРЕМЯ

 

 

журнал

ЛИТЕРАТУРНЫЙ И ПОЛИТИЧЕСКИЙ

 

 

1861

 

ДЕКАБРЬ

 

 

 

 

 

ПЕТЕРБУРГ

1861

 

 

 


Бирон Э.-И. Обстоятельства, приготовившие опалу Эрнеста-Иоанна Бирона, герцога Курляндского // Время, 1861, т. 6, № 12, с. 522-542; Примечания с. 543-622.

 

Бирон Эрнест-Иоанн (1690-1772), фаворит императрицы Анны Ивановны, граф (1730), обер-камергер (с 1730), герцог Курляндский (с 1737). В 1730 - 40 пользовался неограниченным доверием императрицы Анны Ивановны.

              1730-1742. Вопрос престолонаследия Российской империи, женитьба принцессы Анны Леопольдовны. Болезнь и смерть императрицы Анны Иоанновны, регентство. Арест, заключение в Шлиссельбургскую крепость, следствие по делу, ссылка и помилование при восшествии на престол Елизаветы Петровны.

 

Сканирование – Михаил Вознесенский

Оцифровка и редактирование – Юрий Шуваев

 

522

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

 

ПРИГОТОВИВШИЯ ОПАЛУ ЭРНСТА-ИОАННА БИРОНА*

 

ГЕРЦОГА  КУРЛЯНДСКАГО

 

 

вместо вступления

 

Следующая статья принадлежит перу самого герцога Бирона. Бывший регент писал ее по-немецки, в Ярославле, для сведения императрицы Елизаветы Петровны. Но когда именно писал он, в точности неизвестно. Мнение же, почему-то до сих пор принятое, будто бы герцог начал и кончил свой труд в начальные годы царствования Елизаветы Петровны (1741—1761, и вернее в 1743 г.), отнюдь неверно: приводя в одном месте имя Елизаветы-Христины, жены римскаго императора Карла VI, Бирон пишет «покойная»: а Елизавета-Христина умерла 1750 года. Творение герцога Бирона, переведенное на французский язык, впервые явилось печатно не ранее 1757 года. Тогда некто М. L. P. D. S., «officier de consideration, qui pardegout s'est exile du grand monde» (значительный чиновник, оставивший большой свет по чувству oтвращения), издал в Monct (?) книгу: «Reflexions critiques sur divers sujets, entremelees de contes, appropriees aux moeurs du siecle present» (критическия размышления о различных предметах, в смеси с повестями, принаровленными к нравам настоящаго века), и тут между прочим включил сочинение Бирона, переведенное с немецкаго под названием «Motifs de la disgrace d'Ernest-Jean Biron, duc de Courliande» (обстоятельства, пpuготовившия опалу Эрнста-Иоанна Бирона, герцога курляндскаго), давно знакомое всем любителям истории. Перелистывая это издание, Антон-Фридрих Бюшинг (1724—1793), известный и трудолюбивый собиратель всех вообще историко-ге-

 

* в издании всюду употреблено первоначальное написание имени Бирен, но в данном тексте использовано общеупотребимое сегодня имя.       Ю.Ш.

 

523

 

ографических материалов, нашел статью «Motifs etc.» настолько интересною, что не оставил перепечатать ее, с некоторыми впрочем опущениями, в свой драгоценный «Magazin fur die neue Historie und Geographie» (магазин новой истории и географии), где дал ей место на стр. 381—398 тома IX, приложив рядом же и Antwort auf diese «Motifs etc.» (ответ на статью «Motifs» u т. д.), стр. 399—414, — сочинение, приписываемое одними родственнику, другими сыну фельдмаршала Миниха. В этом-то виде, сообщенном ему Бюшингом, творение бывшаго регента сохранялось до сих пор. Но «Магазин» Бюшинга, заключающий в себе между прочим немало замечательных статей о России, давно уже исчез из нашей книжной торговли, составляет почти библиографическую редкость: наконец во всех двадцати-двух томах своих, наполненных разноязычными статьями, не содержит ни одной русской строки. Последнее обстоятельство уже само по себе для многих служит у нас препятствием к знакомству по крайней мере с теми статьями «Maгазина», которыя, трактуя исключительно о России, могли бы, в переводе на русскую речь, приобрести себе в России круг читателей несравненно обширнейший того, какой имеют оне теперь, оставаясь в своей чужеязычной форме. Это как нельзя лучше доказывается вниманием, действительно заслужонным, с которым русская публика приняла «Дневник камер-юнкера Берхгольца», прекрасно переведенный г. Аммоном с немецкаго, из того же бюшингова «Магазина». Можно думать, что и другия статьи «Магазина», касающияся русской истории, не будут излишни в русском переводе. Вот почему мы попробовали извлечь из сокровищницы Бюшинга статью «Motifs de la disgrace d'Ernest-Jean de Biron, duc de Courlande» и представляем ее русским читателям на их родном языке. Легко может случиться, что это единственное творение страшнаго некогда регента будет новостью для многих, кому давно уже знакомы имя и деятельность герцога Бирона, до сих пор живущия в на­родной памяти. Само собою разумеется, что сочинение Бирона, автора пристрастнаго и даже нередко искажающаго факты, не имеет значения историческаго матерьала в строгом смысле; но оно интересно по самому своему содержанию, относящемуся к одной из драматичнейших эпох русской истории.

Мы не сочли излишним приложить к сочинению герцога Бирона наши собственныя «Примечания». В них читатель найдет важнейшия разноречия свидетельств Бирона с свидетельствами о том же других источников; указание фактов, искажаемых Бироном; наконец — краткия известия о событиях, лицах, ме-

 

 

 


524

 

стах и некоторых предметах, упоминаемых в сочинении бывшаго регента.

Переводчик

 

 

 

ЗАПИСКА БИРОНА

 

В 1730 г. приезжал в Москву Эммануил, инфант португальский, предпринимавший это путешествие с целью расположить к себе сердце императрицы Анны Иоанновны и сочетаться с нею браком. Однако же, прежде каких бы то ни было объяснений, первоначальное намерение Эммануила исчезло внезапно и внимание го­стя обратилось на принцесу Анну, дочь герцогини мекленбургской, Екатерины Иоанновны. Но инфанту посоветовали — не думать о принцесе (1).

С этого времени вице-канцлер граф Остерман (2) и обер-гофмаршал граф Левенвольд (3) часто начали заговаривать с императрицею о порядке престолонаследия в России, вкрадчиво изъясняясь, что необходимо было бы принять надлежащия к тому меры. Императрица, настроенная подобными внушениями, поручила Остерману и Левенвольду обсудить этот вопрос вдвоем и доложить ей о результатах своих совещаний.

Несколько дней спустя, Остерман и Левенвольд представили государыне следующий план:

1) Так как ея величеству не угодно избрать себе супруга (4), то надлежит принцесу Анну Леопольдовну (5) выдать за одного из иностранных принцев.

2) Ея величество изберет своим наследником одного из детей,  рожденных от этого брака, нестесняясь правом первородства (6).

3) Империя должна присягнуть в признании наследником престола того лица, которое изберет ея величество.

4) Чрез это заблаговременно устранятся все недоразумения и разрушатся интриги, которыя могли бы возникнуть и затеяться в Poccии или заграницею.

5) Предпочтение детей матери легко оправдывается: а) надеждою видеть на троне потомство мужской линии; б) как средство удалить принцесу Анну от мысли, что она, как старшая племянница императрицы, имеет личныя права на престол; в) избежанием неудобства видеть большее почтение к принцесе, нежели к императрице, и наконец г) безопасностью от предприятий отца

 

 

 


525

 

принцесы, человека заведомо безпокойнаго, который не упустил бы случая внушать дочери гибельныя покушения на спокойствие императрицы (7).

6)  Подобное учреждение престолонаследия не может никому казаться странным, потому что в австрийской империи уже утверждено точно такое же (8).

7)  Если ея величество соизволит принять предлагаемый план, то нужно будет отправить к некоторым европейским дворам доверенную особу, с поручением — высмотреть и избрать супруга, достойнаго руки принцесы Анны.

Таковы были мнения, представленныя в 1730 г. императрице. Она приняла их однако же довольно равнодушно. И каждый раз, когда Остерман и Левенвольд заводили речь о своем плане, государыня отзывалась, что еще много времени впереди и принцеса слишком молода для замужства.

Что касается герцогини мекленбургской (9), то хотя и ничего не сообщали ей о существовании плана, но она вероятно уже кое-что знала. По крайней мере часто видели, как со слезами умоляла она императрицу принять ко двору ея дочь, позаботиться о ея образовании, воспитать ее в православной вере. Герцогиня в этом случае не была без опоры: ее поддерживал троицкий архимандрит, духовник императрицы (10). Пользуясь собственным кредитом у государыни, герцогиня старалась извлечь всю пользу и из влияния духовника. Соединенныя усилия их увенчались успехом, но главная цель не была еще достигнута.

С другой стороны Остерман и Левенвольд сильно содействовали учреждению кабинета (11), членами котораго императрица назначила: канцлера графа Головкина (12), Остермана и кн. Черкасскаго (13). Тут Остерман достиг цели; но вопрос о престолонаследии все еще не разрешался. Тогда Остерман склонил на свою сторону архиепископа новгородскаго, человека весьма уважаемаго императрицею, и Феофан, представив всю необходимость меры, задуманной Остерманом, подействовал на государыню (14).

Чрез два или три дня по учреждении кабинета, Остерман втайне составил манифест о присяге будущему наследнику. Труд Остермана удостоился высочайшаго утверждения (15). Придворная типография перемещена в дом Феофана (16), туда же заперты наборщики и форму присяги велено печатать во многих тысячах зкземпляров. Затем назначен день и час, когда высшие сановники, духовные и светские, должны были собраться во дворец. Во время выхода императрица объявила присутствующим, что она признала за благо потребовать от них и всех верных подданных

 

 

 


526

 

присягу, которую они должны принести в соборе. Сановники повиновались (17). В этот и следующие дни происходило рукоприкладство к печатным присяжным листам.

Успокоенный насчет престолонаследования, Остерман не переставал изливаться в похвалах благоразумию императрицы, поступившей по его совету, а Левенвольд весь погрузился  в мысль об отправлении в Германию посла,  для скорейшаго  выбора жениха Анне Леопольдовне. Архиепископ новгородский, так хорошо успевший в одной половине дела, был приглашон Остерманом и Левенвольдом к содействию в другой. Феофан не только склонил императрицу к исполнению желания Остермана и Левенвольда, но даже умел ее убелить, что так как присяга уже совершена, то весь успех благих ея последствий зависит единственно от двух вышеозначенных графов. И Левенвольду было приказано совещаться с Остерманом о том, кого именно отправить в Германию. Остерман предложил генерал-адъютанта графа Левенвольда, впоследствии обер-шталмейстера (18), а если бы Левенвольд не годился, то брата своего, Остермана мекденбургскаго (19).

Но как ни была убеждена императрица, что затеявшееся дело находится в добрых руках, она не могла вполне полагаться на скромность посла, не могла решиться оставить его без своего собственнаго, ближайшаго надзора.  Генерал-адъютанту Левенвольду велено приготовиться к отъезду "нарочным", посетить германские дворы, не делать нигде ни малейших предложений и возвратиться возможно скорее с донесением о том, каких и где принцев он видел и каков каждый из них ему показался.

Едва успел Левенвольд выехать из Москвы, открылось, что иностранные министры вовсе не чужды предполагаемой тайны.

Побывав, неизвестно для чего, и в Вене, Левенвольд возвратился с подробным донесением о принцам, которых ему случилось видеть. Отзывы его о маркграфе Карле (20) и принце Бевернском (21) были особенно лестны: Левенвольд очень хвалил характеры и достоинства обоих. Оставалось сделать выбор. Императрица склонилась в пользу принца Антона Бевернскаго (22). Решено было пригласить принца в Россию, дать ему чин кирасирскаго полковника и назначить приличное содержание. Левенвольд, по высочайшему повелению, сообщил об этом родным принца. Родные незамедлили прислать избранника в Россию. Явившись при дворе, принц Антон имел несчастие не понравиться императрице, очень недовольной выбором Левенвольда. Но промах был уже сделан; исправить его, без огорчения себя или других, не оказывалось возможности. Принцу дали полк (23),

 

 

 


527

 

обезпечили все его содержание и кроме того назначили ему по нескольку тысяч рублей в год жалованья.

Принц безпрестанно бывал при дворе, где усердие его вознаграждалось такою холодностью, что в течении нескольких лет он не мог льстить себя ни надеждою любви, ни возможностью брака. Тому и другому одинаково препятствовали нерешительность императрицы и отвращение к принцу ея племянницы. Смерть Левенвольда, случившаяся в этот промежуток времени, и болезнь Остермана, мешавшая ему энергически поддерживать начатое предприятие, повергли все дело принца как бы в забвение. Императрица или не оказывала этому делу никакого внимания, или весьма малое, не любила даже говорить о нем. Напротив, венский двор держался за начатое дело серьезно и не упускал ничего, что могло клониться к осуществлению его видов. В это-то самое время покойная  императрица австрийская (24), чрез министров своих, графа Остейна и резидента Гогенгольцера, просила меня похлопотать о бракосочетании принца, предлагая, в знак высокаго своего ко мне уважения, выдать за сына моего, наследнаго принца курляндскаго (25), одну из принцес вольфевбиттельских, с ежегодным доходом по 100,000 червонцев из собственной кассы ея величества. Хотя я и благодарил императрицу, отклоняясь молодостью моего сына, но все-таки успел впасть в подозрение, что ищу женить его на принцесе Анне, чего никогда не приходило мне в голову (26).

Императрица Анна была уже нездорова. Однажды, и может-быть под влиянием усилившагося недуга, ея величество говорила мне: «никто не хочет подумать о том, что у меня на руках принцеса, которую надо выдать замуж. Время идет; она уже в поре (27).  Конечно принц не нравится ни мне, ни принцесе; но особы нашего состояния не всегда вступают в брак по склонности. К тому же принц ни в каком случае не примет участия в правлении, и принцесе все равно, за кого бы ни выйти.  Лишь бы мне иметь от нея наследников и не огорчать императора отсылкою к нему принца. Да и сам принц кажется мне человек скромный и сговорчивый. Посмотрим, что скажет Остерман (28)». Послали не помню кого к Остерману. Он объявил, что партия принцесы с принцем тем благоразумнее и выгоднее, что она утешит императора, огорченнаго своими собственными обстоятельствами (29).

Отданы поволения о приготовлениях к свадьбе — и бракосочетание совершилось (30).

Принцеса родила сына. Возник вопрос о том, какое звание

 

 

 


528

 

принадлежит новорожденному и следует ли на эктениях*, за именем императрицы, произносить его имя, с титулом великаго князя? Потребовали мнения Остермана. Согласясь на первое, Остерман отверг последнее. Принца крестили, и по совершении таинства императрица взяла новорожденного к себе (31).

Во все время пребывания своего в Петергофе, императрица принимала лекарство и чувствовала себя гораздо лучше; но по возвращении в Петербург не переставала жаловаться на безсонницу. Врачи, очевидцы постоянной испарины ея величества, не предрекали ничего хорошего (32).

Наконец в одно из воскресений государыня почувствовала слабость, сопровождавшуюся тошнотою и рвотою, и была принуждена лечь в постель (33). Первый медик, Фишер (34), сказал мне, что припадок императрицы — дурной знак, и если болезнь разовьется быстро, Европе скоро предстоит траур. Санхец (35), придворный медик, был совсем другого мнения, полагал случившееся безделицей, но говорил, что после таких усилий натуры, государыня должна остаться на несколько часов в совершенном покое.

Все вышли. Я удалился из первых, чтобы сообщить о происшедшем принцесе Анне, тогда тоже нездоровой. Но она не приняла старшаго из сыновей моих и велела ему идти к фрейлине Менгден, которой он и передал событие с императрицею (36).

Неудовольствовавшись этим, я послал за князем Черкасским, Бестужевым-Рюминым (37) и фельдмаршалом Минихом (38). Когда они явились на мой зов, я представил им обоих врачей, которые и объяснили гг. министрам положение государыни. Мне оставалось уведомить о том же графа Остермана. Я поручил это обер-гофмаршалу графу Левенвольду, а сам тотчас же поспешил к императрице. «Я чувствую себя очень дурно, сказала мне государыня, и боюсь, не близок ли мой конец. Однако же покоряюсь воле божией. Но что будет с империей! Страшно подумать, каким безпорядкам подвергнется она без меня. Знаю, как будут упрекать меня за то странное стечение обстоятельств, в котором оставлю Россию!» Я отвечал, что Бог умилосердится к ея величеству; что государыня не должна так тревожиться судьбою России; что безпокойство только увеличивает ея страдание и что все земное ведется рукою провидения. Минуту спустя, императрица приказывала мне уведомить принцесу, но от самого себя, о крайнем положении ея величества; спрашивала, съехались ли министры и что они делают; просила послушать что они говорят. Спрошенный вскоре же об исполнении всех

 

 

* Эктения (ектения) Заздравное моление о государе и о доме его, во время службы.        Ю.Ш.

 

 

 

 


529

 

этих повелений, я доложил императрице, что министры, по случаю куртага (39), уже собрались и готовы приступить к совещанию, что они очень опечалены известием о болезни ея величества и что тоже самое чувство, как мне известно от фрейлины Менгден, испытывает ея высочество принцеса Анна.

Пока все находились в таком смущении, возвратился от Остермана Левенвольд, посланный к вице-канцлеру с запросом: что следует делать? Остерман чрез Левенвольда отвечал, что прежде всего следует подумать о престолонаследии, то есть учредить и утвердить порядок его возможно скорее и на прочных основаниях. С тем вместе Остерман передавал, что он не сомневается в постоянстве образа мыслей императрицы насчет новорожденнаго принца, а потому советует повторить пример Петра I, провозгласившего младенца, сына своего, наследником престола (40).

Одобрение императрицею мысли Остермана последовало тотчас же и было самое полное. Два кабинет-министра немедленно отправились к Остерману. «Я хочу, говорила мне императрица, сделать все что зависит от меня. Остальное — во власти божией. Знаю наперед, что оставляю ребенка в грустных обстоятельствах: он не в состоянии, а родители его не в праве делать что-нибудь. Отец в особенности не имеет никаких дарований, чтоб быть поддержкою сына. Принцеса правда неглупа, но у нея жив отец, тиран своих подданных; он тотчас же явится сюда, начнет поступать в России как в своем Мекленбурге, вовлечет наше государство в пагубныя войны и приведет его к крайним бедствиям. Да, я вполне уверена, что когда умру, — память моя пострадает». Я умолял ея величество быть мужественнее, надеяться, с божиею помощью, на выздоровление — и вышел на несколько минут, чтобы сообщить министрам все слышанное мною от императрицы.

Фельдмаршал Миних заговорил первый. Он изъявлял опасение, что первым делом герцога мекленбургскаго будет овладеть военачальством, произвести чрез то множество смут и потом, наверное, отмщать Россиею Австрии и Ганноверу. Эти опасения Миниха долгое время обсуждались всеми министрами (41).

Снова позванный к императрице, я оставался у ея величества несколько часов; но возвратившись вечером домой (42), нашол у себя множество особ, в том числе и Фельдмаршала Миниха (43). От него я узнал, что присутствующее у меня собрание — ревностные патриоты, которые, разсуждая по совести, кому бы приличнее было вручить правление на время малолетства императора, в

 

 

 


530

 

случае если Господь воззовет к себе государыню, — после многих размышлений и единственно в видах государственной пользы, нашли способнейшим к управлению Россиею меня. В деле этого избрания, объяснял Миних, патриоты, кроме личных качеств моих, известных всем с самой выгодной стороны, руководились убеждением, что никто точнее меня не знает положения империи, никто ближе моего не знаком с делами внутренними и внешними, никто не может быть так приятен народу как я. — Министры же — заключил фельдмаршал — уже привыкшие к моему образу действий, никому кроме меня подчиняться не желают.

Взволнованный таким объяснением, я отвечал собранию: «Если бы я не был уже твердо убежден, что имею в вас друзей, то должен бы был получить такое убеждение с этой самой минуты. Но я боюсь думать, что ваша дружба потребует от меня обязанностей, исполнение которых мне не по плечу. Плохое состояние моего здоровья, истощение сил, наконец, домашния заботы — все это в настоящее время вынуждает меня думать только об одном: как бы мне устраниться от государственных дел и провести спокойно остаток жизни. И если будет угодно промыслу пресечь дни императрицы, — я сочту себя свободными от всего, и надеюсь, вы дозволите мне остаться среди вас, пользоваться моим положением, ни во что не вмешиваясь, и — быть вашим другом. Благодарю вас, господа, за доверенность ко мне, но не решаюсь ею воспользоваться». Фельдмаршал, возразив в присутствии всех, что предложения его не ограничиваются одним простым желанием собравшихся ко мне вельмож, но составляют волю великаго и могущественнаго государства, пригласил меня обратить на это внимание и сообразить, что упорствуя в своем отказе, я очень дурно заплачу за все милости государыни, до сих пор на меня излившияся. Я отвечал, что моя признательность окончится с моею жизнью, но что собственную неспособность я понимаю лучше нежели кто-нибудь. В эту минуту меня потребовали к государыне — и тем прервалось совещание, происходившее в тоже самое воскресенье, когда ея величество слегла в постель (44).

Государыня спросила меня, с кем я говорил. Я назвал Миниха, Черкасскаго, Бестужева-Рюмина, Ушакова (45), обер-шталмейстера кн. Куракина (46), кн. Трубецкого (47), адмирала гр. Головина (48), обер-гофмартала гр. Левенвольда, Бреверна (49) и многих других.

Весь этот день я не выходил из моих передних покоев

 

 

 


531

 

иначе как по приказанию государыни, посылавшей меня к министрам, с которыми я оставался недолго и возвращался опять к ея величеству. При ней я пробыл до полуночи.

В понедельник утром я доложил государыне о Минихе, двух кабинет-министрах (50) и других сановниках, собравшихся у меня и испрашивавших высочайшей аудиенции. Ночью у Остермана они составили присягу великому князю.

Изъявив императрице свое соболезнование, министры прочли присягу и предложили ее к высочайшему утверждению. Миних, удалившийся последним, от имени всех благодарил императрицу, а все вместе они умоляли ея величество объявить меня регентом империи. Императрица не разсудила за благо ответствовать. Но возвратясь к ней, я нашол ее сильно опечаленною и грустною. «Присягу, говорила она мне, я подписала дрожащею рукою, чего не было со мною, когда я подписывала объявление войны Порте оттоманской». Минуту спустя, государыня меня спросила: давно ли служу ей? и на мой ответ, что уже двадцать два года имею счастие находиться в службе ея величества, сказала: «намерение мое не исполнилось: я не успела наградить вас по заслугам. Но не сомневайтесь, что вам воздаст Господь. Фельдмаршал сказал мне такую вещь, что я продумала всю ночь» (51). Я понимал, в чем дело — и не нуждался в объяснении.

День или два спустя, в опочивальню государыни вошло множество сановников. Остерман, бывший с ними, отвел меня в сторону и сказал мне, что они целым обществом пришли просить меня, именем государства, согласиться на их предложение. Остерман добавлял, что согласием с моей стороны я заслужу себе тысячи благословений и пожеланий всякаго благополучия. Дело шло о регентстве. Я всячески тому противился (52). Но сановники настаивали на своем, давали честное слово разделить со мною тягость предстоявшего мне бремени, и так как я решительно не склонялся на их представление, — требовали от меня ответа, с которым могли бы пойти к императрице. Между тем они про­читали мне письменный акт, ими же заготовленный (53). Не видя ни вероятности, ни возможности увернуться от возлагаемых на меня обязанностей, я потребовал прибавления к акту по крайней мере того заключительнаго пункта, что в случае если нездоровье или другия побудительныя причины воспрепятствуют мне править государством, за мною остается право — сложить с себя достоинство регента. Это заключение, как известно, было присоединено к акту. Наконец гр. Остерман, несколько лет не видавшийся с императрицею, отправился к ея величеству, гово-

 

 

 


532

 

рил с нею без свидетелей и передал ей акт. В минуту входа моего к государыне, она держала акт в руках и готовилась подписать его. Я умолял императрицу не делать этого, представляя, что отказ ея величества утвердить акт — почту полным вознаграждением за все мои службы и услуги. Государыня взяла бумагу и положила ее к себе под изголовье (54).

Все нетерпеливо желали звать подписан ли акт, но узнали, что нет. И хотя втечении следующих дней императрица несколько раз была готова исполнить желание министров, но я, несмотря на продолжительные настояния ея величества, отклонял ее от такого исполнения (55).

Убедясь наконец, что втечении нескольких дней все еще не произошло никакого решения, государственные сановники согласились сделать меня регентом даже и в том случае, если бы государыня скончалась не успев утвердить акта о регенстве и следовательно не сделав никаких распоряжений о государственном правлении. Для того же, чтобы лучше успеть в своем намерении, сановники пригласили в собрание все чиновныя лица, до капитан-поручиков гвардии. Таким образом около 190 лиц, со­бравшихся в кабинет, добровольно обязались действовать в пользу назначения моего к регентству.

Я узнал об этом не ранее суток спустя, от некоторых сановников — и изъявил им мое удивление, что дело, зашедшее так далеко, совершено без моего ведома. Но члены собрания твердо стояли в своем решении, и даже более: они сговорились подать ея величеству прошение, которым, в выражениях самых патетических, хотели умолять государыню о даровании государству милости — назначением меня к регентству до совершеннолетия императора (56). Прошение подписали: фельдмаршал Трубецкой (57), фельдмаршал Миних, гр. Остерман, кн. Черкасский, генерал-фельдцейхмейстер принц Гессен-Гомбургский (58), генерал-аншеф Чернышов (59), генерал-аншеф Ушаков, обер-гофмаршал гр. Левенвольд, адмирал гр. Головкин, действительный тайный советник гр. Головкин (60), кабинет-министр Бестужев-Рюмин, обер-шталмейстер кн. Куракин, генерал-прокурор кн. Трубецкой, — всего тринадцать человек.

Императрица, прочитав наедине представленное ей прошение, рано утром послала Остерману повеление явиться во дворец. Все собрались и ожидали Остермана; но в девять часов его еще не было. Явившись по вторичному приглашению, Остерман сидел у государыни в то самое время, когда я, входя в опочивальню, застал ея величество вынимающею акт из под изголовья. «Я

 

 

 


533

 

утверждаю акт, говорила императрица, — а вы, Остерман, объявите господам, чтоб они успокоились: прошение их исполнено». С этими словами императрица взяла перо и подписала бумагу; а Остерман тотчас же завернул подписанное в конверт и запечатал у самой постели ея величества. Императрица передала конверт подполковнице Юшковой (61), которая спрятала его в шкатулку с драгоценностями. Долго еще разговаривала  государыня с Остерманом, а когда его вынесли, потребовала к себе генерала Ушакова, спрашивала его о разных делах и в заключение сказала ему: «я подумала о всех вас; вы будете мною довольны. Передайте мои слова тем, кто заговорит с вами об этом» (62). Втечении своей болезни императрица ежедневно принимала придворных дам и кавалеров; посетители проводили у постели ея величества по нескольку часов. В первые дни бывала у государыни и принцеса Анна, тоже больная, почему ея величество часто говорила о племянице с доктором последней (63); но доктор постоянно старался уверить государыню, что состояние здоровья принцесы отнюдь не опасно. Однакоже принцеса совершенно неожиданно поручила однажды подполковнице Юшковой доложить императрице, что чувствуя большую слабость, она, принцеса, желала бы приобщиться св. таин. Юшкова передала желание принцесы без надлежащей осторожности, а на другой день, точно так же, объявила без обиняков, что принцеса хочет собороваться. Императрица сильно встревожилась и выговаривала докторам, которые оправдывались тем, что невидя никакой опасности, они докладывали мнение свое принцесе, но ея высочество им не поверила. Два дня спустя, принцеса сама явилась к императрице, очень разсержонной проделками племянницы (64). С этого времени тетка и племянница видались ежедневно. Каждый раз, когда принцеса являлась в опочивальню ея величества, мы все почтительно удалялись. Но государыне, ослабевавшей более и более, не нравилось наше отсутствие; а насчет принцесы у ея величества часто вырывались такия выражения, что я о них умалчиваю.

Императрица сохранила разум и память до последней минуты, допустила к руке всех присутствовавших, собравшихся в весьма малом числе, называла каждаго по имени, потом велела себя соборовать и скончалась весьма покойно (65).

При этом печальном событии первою моею заботою было — запечатать драгоценности императрицы. Я сидел в антикаморе*, когда пришли ко мне сановники и спрашивали, где завещание государыни. Я направил их к подполковнице Юшковой, которая и

 

 

*Антикамора - комната перед аудиенц-залом  Ю.Ш.

 

 

 


534

 

указала спрашивавшим известную шкатулку с драгоценностями. Шкатулку отпечатали в присутствии принца брауншвейгскаго, вынули из нея завещание, сняли с него конверт, и генерал-прокурор кн. Трубецкой во всеуслышание прочел содержание акта о регентстве. Что касается до мена, больного и проникнутаго скорбию (66), я затворился у себя, вынес ночью жестокий болезненный припадок и поэтому ни выходил из моих комнат всю субботу. Следовательно я не принимал ни малейшаго участия ни в чем, тогда происходившем (67). Кабинет-министры вершили самонужнейшия дела и рассылали повеления, подписывать которые я не был в состоянии.

Принцеса Анна была ко мне очень благосклонна, много меня благодарила за согласие принять на себя такую тяжкую заботу, как правление государством, и обещала мне честь дружбы своей и своего супруга. Не уклоняясь от исполнения моих обязанностей к ним обоим, я просил их высочества, в случае получения ими каких-нибудь донесений, которыя могли бы посягать на добрыя наши отношения, не удостаивать того ни малейшим вниманием, но, для разъяснения истины, объявлять мне доносителей. С своей стороны я обязывался действовать точно так же. Их высочества и я, в присутствии многих высших сановников, укрепились на том взаимным словом.

Не зная, будут ли их высочества иметь все общее с двором или пожелают ежегодно получать на свое содержание определенную сумму, я поручил обер-гофмаршалу узнать мнение о том принцесы и ея супруга. Они изъявили желание получать ежегодно двести тысяч рублей. Сообразно с этим, я подписал два определения: одно — об отпуске их высочествам назначенной ими суммы, другое — о выдаче императорскому величеству, ныне царствующему, 50,000 рублей (68). Оба определения были отправлены в надлежащия места кабинет-министрами.

Поздним вечером того же дня ко мне явился кабинет-министр Бестужев-Рюмин с известием, что два поручика преображенскаго полка затевают что-то недоброе. Я отложил изследование до утра, а утром сказал о том Миниху, который, в качестве преображенскаго подполковника, вызвался допросить обоих офицеров и поступить с ними как потребуют того обстоятельства дела; потом донес мне, что находит необходимым арестовать допрошенных и произвести розыск по форме (69). Тогда же получил я сведение и от кн. Черкасскаго, что к нему являлся один отставной капитан и сообщил разговор свой с гр. Головкиным — о правах родителей императора на ре-

 

 

 


535

 

гентство, причем не скрывал, что он, капитан, был с подобными же объяснениями посылан гр. Головкиным к принцу брауншвейгскому, от лица 300 дворян, офицеров и солдат, недовольных существующим правительством. За донесением кн. Черкасскаго последовало извещение о том же от самого принца брауншвейгскаго, с добавлением того обстоятельства, что его высочество приказал являвшемуся у него офицеру придти к себе вторично, около полудня. Генерал-прокурор кн. Трубецкой, улучив минуту, поговорил с офицером и спросил у него имена недовольвых; но князю стали известны только два поручика (70), один унтер-офицер (71) да сам старый отставной капитан (72), имевший разговор и с графинею Ягужинскою (73). Наконец захватили этого капитана и с ним обоих офицеров.

Так как гр. Головкин был женат на племяннице покойной императрицы (74), то я сначала полагал, что открывавшийся теперь замысел был прелюдией заговора в пользу графини Головкиной (75). Я тотчас же отправился к принцу брауншвейгскому и сказал ему, что в силу взаимноданнаго нами обещания не скрывать ничего, что могло бы касаться наших дружеских отношений я считаю своею обязанностью предостеречь его высочество насчет людей, затевающих возмущение, о чем ему уже известно; но если закрывать глаза на это бедствие, то оно, едва возникая теперь, будет возрастать со дня на день и неизбежно приведет к самым гибельным последствиям. — «Да ведь кровопролитие должно произойти во всяком случае», заметил мне принц. Я спросил его высочество, не считает, ли он кровопролития такою безделицею, на которую можно согласиться почти шутя? «Представьте себе, говорил я ему, все ужасы подобной развязки. Не хочу думать, чтобы ваше высочество желали ее».— «Могу вас уверить, три раза повторил принц, я никогда не начну первый». — «Такой ответ, возразил я принцу, дурно обдуман. Не одно ли и тоже зараждать разномыслие и сообщать движение мятежу? Впрочем легко может случиться, что ваше высочество первый же и пострадаете за это». Принц повторял одно, что он ничего не начнет первый и не подвинет прежде других знамени возмущения. Я спросил еще, что думает его высочество выиграть путем мятежа? и если он недоволен чем-нибудь, то чем именно? — Наконец принц объяснился, что не совсем верит в подлинность завещания покойной императрицы, даже подозревает, что подпись ея величества — подложная. Тогда я сказал принцу, что об этом он вернее всего может узнать от Остермана, который в деле по завещанию императрицы может почитаться лицом ответственным.

 

 

 


536

 

С тем вместе я заявил принцу и мое мнение, что его высочество, напрасно пороча завещание, вредит сыну своему, который именно этому завещанию обязан престолом. Доводы свои я заключил тем, что собственною моею особою не мешаю его высочеству развивать и осуществлять его планы, желая впрочем, чтобы принц сам мог предвидеть их исход; мне же не остается сказать ничего более, как удостоверить его высочество, что основания планов, ему угодных, вовсе не так прочны, как может-быть его высочество предполагает. — «Ваше высочество, добавил я, конечно не должны бы были затевать смуты; напротив, вам следовало бы молить небо об отвращении обстоятельств, открываемых в настоящее время, а не порождать их собственною вашею фантазиею». Отозвавшись обо всем этом как о пустяках, принц сказал мне, что я прекрасно бы сделал, если б уволил старых гвардейских солдат и офицеров, служивших еще великому Петру. Я отвечал, что сделать это вовсе не легко и такое увольнение будет соединено с риском еще более увеличить опасность; потому что его высочеству должно-быть известно впечатление, оставленное Петром не только в умах старых воинов, но и в сердцах всех его подданных (76). Уговаривая его высочество не слушать людей неблагонамеренных, но объявлять их, я сделал еще одну напрасную попытку изменить образ мыслей принца и закончил вопросом: советовался ли он с принцесою и знает ли она о намерениях своего супруга? Принц отвечал отрицательно (77).

После обеда я потребовал к себе министров, кн. Черкасскаго с Бестужевым, и передал им мой разговор с принцем. Непосредственно затем ко мне вошол камер-юнкер Менгден (78) и доложил, что принцеса, заподозрив поведение своего русскаго секретаря, присылает его ко мне на испытание. Секретарь допрошен гг. кабинет-министрами (79). От него узнали, что принц брауншвейгский замышляет возстание, что адьютант принца — самое доверенное лицо его высочества (80) и что Андрей Яковлев, тоже участник тайны (81). Андрей Яковлев признался в своем преступлении; адъютант в свою очередь сообщил, что был избран орудием к возбуждению мятежных движений толпы, а принц в минуту смены караулов долженствовал стать в главе бунтовщиков, захватить всех, кто стал бы сопротивляться, и провозгласить себя вторыми лицом в государстве после императора. К исполнению этаго плана принц намеревался приступить в самый вечер дня, назначеннаго для похорон императрицы (82), хотя вольфенбиттельский советник Кейзерлинг (83)

 

 

 


537

 

и советовал обождать, представляя, что принцу прежде всего необходимо добиться звания генералиссимуса, с чем уже все остальное совершится без затруднения и согласно желаниям его высочества.

Оба кабинет-министра разсудили, что настояла непременная надобность пригласить в собрание всех особ первых двух классов. Приглашение последовало в тот же вечер и в собрание явились: фельдмаршалы Миних и кн. Трубецкой, три кабинет-министра, принц Гессен-Гомбургский, генералы Ушаков и Чернышов, адмирал гр. Головин, обер-штальмейстер кн. Куракин и генерал-прокурор кн. Трубецкой. Я откровенно изъяснил собранию все что касалось принца брауншейгскаго, затем в присутствии всех тоже самое изложил письменно. Мой немецкий текст был переведен по-русски статским советником Бреверном (84) и перевод тут же громогласно прочитан присутствующим. Все они тем более были поражены слышанною новостью, что никто из них не ожидал такой опасности и ея последствий. Вольфенбиттельский посланник Кейзерлинг (85) находился в собрании налицо, и вскоре сюда же явилась принцеса Анна. Я сообщил ей причину собрания. Ея высочество казалась встревоженною поведением принца, объявила, что ей ничего не было известно и удалилась для объяснения с своим супругом. Но в то самое время, когда члены собрания разговаривали о всем происшедшем, к ним вошол принц, сопровождаемый советником вольфенбиттельскаго посольства Кейзерлингом.

— Я намерен, господа, сказал принц собранию, — сложить с себя все мои должности и пришол объявить вам об этом.

Я отвечал принцу, что никогда невозлагав на его высочество никаких должностей, не вижу, каких именно могу лишать его и теперь; но что в настоящее время речь не о должностях и знаниях, а о спокойствии империи; что я наконец не мог не сообщить гг. присутствующим моего разговора с его высочеством. Этот разговор, повторенный мною от слова до слова и без малейшаго противоречия со стороны принца, произвел ропот в собрании. Генерал Ушаков, слишком взволнованный всем слышанным, подошол очень близко к принцу и сказал ему прямо в лицо:

— Могли ли мы думать, сударь, чтобы вы были способны вводить у нас то, чего здесь не бывало видано? Как! вы хотите вознаградить вашу службу убийствами и кровопролитием, вами уже зачинаемым? Хотя вы и отец императора, но вам не следовало бы забывать, что старший подполковник во всей гвардии — я; и я

 

 

 


538

 

же командир того самаго семёновскаго полка, на который вы опираетесь, желая им располагать по вашему произволу. Разуверьтесь, если воображаете, что я перестал быть честным человеком. Клянусь, останусь таким до самой смерти.

При этих словах принц заплакал. Он проклинал тех, кто ввел его в заблуждение, просил прощения в присутствии всего собрания и клятвенно обещал не возобновлять никаких покушений (86). Составили акт, содержание котораго я забыл. Помню только, что все присутствующие утвердили этот акт приложением своих гербовых печатей (87).

Несколько дней спустя вбежала ко мне баронеса Менгден, весьма смущенная. Она поспешила сообщить, что ея величество ныне царствующая императрица, показывала ей портрет и меру роста герцога голштинскаго (88), причем очень выхваляла баронесе этого государя, между тем как при жизни покойной императрицы никто не видал этого портрета, который — что ей, баронесе, известно — намерены показывать теперь с удовольствием всем и каждому (89). Фельдмаршал Миних трубил мне в уши тоже самое, утверждая, что об этом было говорено и его племяннице (90). Он обдумывал, соображал, и уверенный, что во всем этом кроется что-то намеренное, советовал мне воспользоваться моими правами и запретить показывание портрета (91). Я отвечал фельдмаршалу, что каждый волен иметь у себя портреты родных и следовательно странно бы было лишать этого права ея императорское высочество. Принцеса Анна тоже говорила со мною об этом, но полусловами. Затем шум стихнул разом. Тишина и спокойствие продолжались несколько дней.

Перед самою эпохою моего несчастия, фельдмаршал Миних предупредил меня, что камер-юнкеры двора ныне царствующей императрицы весьма нередко посещают французскаго посланника (92). Это обстоятельство казалось Миниху подозрительным. Я отвечал фельдмаршалу, что подобныя знакомства и связи не могут иметь важных последствий, тем более, что как ему, фельдмаршалу, известно — ея высочество цесаревна всегда может расчитывать на помощь преданнаго ей народа. Миних возражал, что в расположении к цесаревне народа он сомневается, а в преданности ея высочеству войска совершенно уверен (93). «Нет, говорил я: войско и народ, сановники и простолюдины — все искренно и одинаково любят ея высочество. Это так верно, что даже гвардия, невыключая полка, которым вы теперь командуете (94), вполне предана цесаревне». Миних уверял, что именно теперь все в восторге от того, что на троне император, который упрочит наконец престолона-

 

 

 


539

 

следие в мужской линии, и что если бы даже было иначе, то он, фельдмаршал, все-таки находит излишним столько угождений цесаревне, которую напротив мне следовало бы схватить и заключить в монастырь. Изумленный таким образом мыслей фельдмаршала, я едва мог верить своим ушам. «Ну уж это было бы слишком!" проговорил я Миниху, оробев совершенно. Он заметил последнее и оставляя меня, сказал: «предположимте наконец, что цесаревна могла бы быть заключена не навсегда, а на несколько лет» (95).

Фельдмаршал конечно не сомневался, что в этом мы не согласимся; он не мог ожидать, чтобы я попался в ловушку, очертя голову. Более вероятно, что Миних предлагал мне такую меру или в видах ея ускорения с моей стороны, или с целью заставить меня со временем раскаяться в ея отсрочке, если бы даже я и не вполне пренебрег ею.

Как бы то ни было, фельдмаршал встретил во мне совершенное противоречие и чувствовал, что зашол слишком далеко. Он боялся, чтобы я не заставил его при случае поплатиться за такую неосторожность, — и не поколебался принести меня в жертву своему личному спокойствию (96).

Я был схвачен в постели, в ночь с 8 на 9 ноября (97), поднят в одной рубашке гренадерами, вытащен ими к карете, приготовленной Минихом, и под конвоем минихова адъютанта Манштейна (98) отвезен в зимний дворец. Тут меня ровно ни о чем не спрашивали.

9 ноября после обеда меня и все мое семейство отправили в одной карете в Шлиссельбург, где я пробыл до 13 июня. Тут меня допрашивали три раза. При втором и третьем допросах предлагались мне следующие пункты:

До какой степени простирались отношения мои с нынешней императрицею, имевшия целью удаление от престола тогда царствовавшаго императора?

Каким образом приглашал я в Россию нынешняго великаго князя(99)?

Кто именно знал об этом?

Каким образом принимался я за дело о бракосочетании нынешняго великаго князя с моею дочерью (100)?

Остальные пункты заключались в мелочах: зачем говорил я, что если принцеса Анна достигнет регентства, то семейство Менгден будет управлять всею Россиею? Как мог я отзываться, что все включенное Менгденами в манифест есть ткань лжи и нечестия?

 

 

 


540

 

Я отвечал лаконически, что все это мне совершенно неизвестно. Но заявил, что со мною поступают безчеловечно и неслыханным образом; что везде, а также и в России, существует обычай уличать обвиняемаго письменными доказательствами или изустными показаниями достоверных свидетелей; что сам я лицо владетельное, вассал короля польскаго*, и следовательно нельзя меня допрашивать и выслушивать без депутата со стороны Польской республики. Мне довольно грубо отвечали, что упорствуя в подобном для себя исключении, я напрасно буду стараться воспрепятствовать юрисдикции моих судей; что напротив мне вовсе бы не мешало отказаться от своих требований, которые отнюдь не помогут, а свидетелей для моего обвинения найдется достаточно. Я уступил, ждал, был доволен.

Наконец мне дали очную ставку с Бестужевым-Рюминым (101), самый вид котораго уже возбуждал сожаление. Встретив меня, Бестужев мне поклонился и воскликнул: «Я согрешил, обвиняя герцога. Все что мною говорено — ложь. Мне не в чем уличить его. Кроме хорошего я ничего не могу сказать о герцоге. Прошу гг. следователей внести настоящее показание мое в протокол. Признаюсь торжественно, я был подкуплен фельдмаршалом Минихом: он обещал мне свободу, но с условием — запутать герцога. Жестокость обращения и страх угроз вынудили меня к ложным обвинениям герцога».

Совсем тем обвинительные пункты вовсе не были важны. Они касались поведения принца брауншвейгскаго, семейства Менгден, вызова на дуэль, которую я должен был иметь с принцем, и прочих, подобных же пустяков. Все поздравляли меня. В Петербург был отправлен нарочный курьер, с возвращением котораго все ожидали благоприятнаго для меня оборота моего дела. Но вместо того следователи были встревожены получением строжайших предписаний на мой счет, с присоединением выговора за неточное исполнение своего долга. Меня и семейство мое повелевалось заключить еще теснее, а Бестужева-Рюмина тотчас же отправить в Петербург.

В конце апреля прибыли: бывший кабинет-секретарь Яковлев, гвардии майор Соковнин (102) и капитан Ямыш. Они делали мне третий допрос следующим образом:

Опасныя намерения мои — так начали новые судьи — уже открыты. Но милосердие принцесы Анны превосходит громадность моих преступлений. Если я добровольно и без утайки объясню все, о чем меня будут спрашивать, то мне обещается от имени принцесы не только свобода, но и значительная награда. Если

 

 

* Формально Курляндия по условиям гродненского сейма 1589 г. относилась к Польше. Между тем еще Петр Великий, видя довольно независимое от Польши положение Курляндии, захотел распространить на нее сферу своего влияния, выдавав замуж свою племянницу Анну Иоанновну за курляндского герцога Фридриха-Вильгельма. Назначение Бирона герцогом Курляндским обеспечило план полного вмешательства в дела Курляндии.

 

 


541

 

же напротив я захочу упорствовать в прежних моих показаниях и не идти далее, то мне с семейством не следует ожидать никакой пощады; мы погибнем без помощи и невозвратно. Затем следовали пункты:

1) Так как сама цесаревна Елизавета показала, что я не переставал побуждать ее к низвержению с престола тогда царствовавшего императора, с целью воцарить на его место герцога голштинскаго, то от меня требовались объяснения: для чего я покушался на такую революцию? какими средствами думал привести ее в исполнение? кто были мои сообщники?

2) Вместо того чтобы оставить мои покушения, зачем я надоедал ими цесаревне, которая, неодобряя ничего подобнаго, милостиво старалась отвлечь меня от исполнения моих преднамерений?

3) В каких выражениях заявлял я мысль о бракосочетании нынешняго великаго князя и какие располагал употребить к тому способы?

4) Что делывал я у нынешней царствующей императрицы, посещая ее секретно, ночью?

5) Для чего так часто прихаживала ко мне цесаревна и  какия меры предпринимали мы, запершись с нею наедине?

Следователи повторяли, что все это обнаружено самою цесаревною и мне остается только объяснить, по пунктам, все обстоятельства.

Я отвечал вкратце, что хотя у меня отнято все, кроме чести и совести, которых не дам никому похитить, но не знаю ничего того, о чем меня спрашивают, отроду не замышлял ничего подобнаго; никогда не посещал цесаревну ночью; был у ея высочества всего один раз, и то среди белаго дня, когда цесаревна благосклонно позволила мне явиться к ней с соболезнованием о кончине императрицы (103). Что же касается до визитов, которыми иногда удостоивала меня цесаревна, то они были знаком милости, постоянно оказываемой ея высочеством моему семейству. Я заключил тем, что совершенно уверенный в сердечной справедливости цесаревны, не разумею ея высочество способною неблаговидно воспользоваться особенностями, которыя предлагаются ей к моему обвинению, и готов понести бремя моего несчастия, предавшись воле Бога, верховнаго судии и истиннаго сердцеведца.

После этого объяснения кабинет-секретарь Яковлев, надеясь убедить меня успешнее, выслал своих сочленов и еще раз пригласил меня к сознанию, если желаю уйти от беды. Но

 


542

 

услышав, что на приобретение свободы такою ценою согласия моего никогда не будет, Яковлев объявил мне, что я пропал.

Мне пришлось убедиться в этом на деле. Июня 13 прибыл за мною конвой, и меня с семейством повлекли из Шлиссельбурга в Сибирь. 5 ноября мы достигли места, где долженствовала окончиться наша жизнь и где смерть вероятно предупредила бы продолжительность наших страданий, если б Господь не явил милости своей ея величеству ныне царствующей государыне (104). 20 декабря — день нашего освобождения. К нам прибыл курьер с радостною вестью, что наше заключение окончилось. Тогда же были мы снабжены всем необходимым. Восемь дней спустя, загорелся дом, в котором мы содержались и сгорел до основания (105). Нас перевели к воеводе. У него жили мы до 27 февраля следующаго 1742 г., потом отправились в путь и чрез четыре недели приехали сюда (106). Бисмарк (107) и мои братья (108) соединились с нами, спустя несколько месяцев.

Теперь мы здесь в постоянном ожидании милосердия божия и ея императороскаго величества, славное царствование которой да утвердит небо и да продлит оно дни государыни (109).

 

 

С французскаго м. Хмыров