Басаргин Н.В. Воспоминания Н.В. Басаргина об учебном заведении для колоновожатых и об учредителе его генерал-майоре Николае Николаевиче Муравьеве / Сообщ. М.Л. Бибиковым // Русский архив, 1868. – Изд. 20е. – М., 1869. – Стб. 793-822.

 

 

 

 

ВОСПОМИНАНИЯ Н. В. БАСАРГИНА

об учебном заведении для колоновожатых и об учредителе его генерал-маиоре

Николае Николаевиче Муравьеве.

 

793

Недавно случилось мне прочесть краткую биографию г. м. Николая Николаевича Муравьева, изданную в 1852 году некоторыми из бывших его воспитанников. Она была напечатана в немногих только экземплярах и предназначалась, как предмет воспоминания, для тех, кто находился некогда в его учебном заведении (1). Будучи одним из воспитанников этого заведения, я с особенным удовольствием прочел эту маленькую брошюрку, напомнившую мне давно минувшее былое. Вместе с тем она подала мне мысль, изложить некоторыя собственные мои воспоминания о незабвенном для меня корпусе колонновожатых и достойном его основателе и  начальнике.

(1) Биография H. H. Муравьева была напечатана в Современнике 1852 (Май) и вышла также в небольшом числе отдельных оттисков с портретом Муравьева. Она написана (по соглашению с товарищами) одним из воспитанников Муравьева, Н. В. Путятою. К ней присоединены списки лиц, получивших образование в Муравьевской школе. П.Б.

 

 

 

794

Сорок три года тому назад, я приехал в Москву, семнадцатилетним юношей, чтобы начать свое служебное поприще. Не имея определенной цели, без всякой протекции, при весьма поверхностном образовании, и при материальных средствах самых ничтожных, но с пламенным желанием посвятить себя умственному и полезному труду, я некоторое время не знал, на что решиться, и как начать свой трудный путь самостоятельной жизни. Матери(2) у меня не было, (я лишился ея три года тому назад,) и с ея кончиною прекратилось мое ученье. Три лучшие года юности я, как говорится, бил баклуши у отца в деревне. Он был уже человек пожилой, чрезвычайно добрый, но с устарелыми помещичьими понятиями, и считал образование скорее роскошью, чем необходимостью.

(2) Мать Н. В. Басаргина, Екатерина Карл. была урожд. Бланк, дочь славнаго архитектора Карла Иванов. Бланка и тётка нынешних деятелей Тамбовскаго земства. П.Б.

 

 

 

795

Я сам, уже достигнувши 17-летняго возраста, должен был позаботиться о том, чтобы сделать из себя что нибудь годное. Когда я передал отцу мое намерение ехать в Москву, он не противился, с чувством благословил меня, и снабдил небольшою суммою денег.

Прибыв в столицу, я сообразил мои финансовыя средства, и уверившись, что при строгой экономии можно прожить ими год-другой, решился поступить вольным слушателем в Московский университет, чтобы потом держать экзамен. Явясь к тогдашнему ректору И. А. Гейму, я получил от него записку о дозволении посещать лекции. На другой день утром рано я был уже в классе, но, пришедши гораздо прежде преподавателя, так был возмущен неприличным поведением и дерзостию некоторых подобных мне юных слушателей, что с прискорбием должен быть отказаться от университетских лекций, и возвратился домой, не зная, что с собою делать.

Я уже было хотел определиться на службу в сенат и оставить намерение докончить свое воспитание, но,встретясь случайно с А. А. Т-ъ, только что произведенным тогда из пажей в офицеры квартирмейстерской части, и узнав от него о существовании корпуса колоновожатых, в котором находился тогда родной его брат, я решился поступить в это заведение. Добрый Т-ъ по просьбе моей согласился охотно сам представить меня генералу Муравьеву.

На другой день утром мы отправились с ним к Никол. Никол. С первых слов этого достойнаго человека нельзя было не почувствовать к нему сердечнаго влечения. Распросив меня с участием обо всем, до меня относящемся, и вникнув в подробности моего положения и моего воспитания, он с отеческою заботливостию объяснил мне все, что требуется для поступления в его корпус и что ожидает кажда-

 

 

 

796

го из его воспитанников, при хорошем или худом прилежании и поведении. К счастию моему, объяснив ему откровенно мои скромныя познания в русском и французском языках, в истории, географии и арифметике, я был им обнадежен, что они достаточны, чтобы выдержать экзамен для поступления в его учебное заведение, и он тут же согласился принять меня учащимся с тем, чтобы, по представлении свидетельства о дворянстве, допустить к испытанию в колоновожатые.

В следующее утро, я уже сидел на класной скамейке. Преподававший офицер (Н.Ф. Бахметев) был предуведомлен генералом и, сделав мне легкое испытание в арифметике и русской грамматике, объявил, что я поступаю в его класс т. е. последний или, лучше сказать, малолетний.

В этом классе я был старше всех летами, и признаюсь, мне было как то совестно сидеть с детьми. Всех нас было человек около тридцати. Наш класс был самый шумный и далеко не отличался прилежанием. Преподавателю стоило не мало труда объяснить ученикам предмет свой и наблюдать за тишиною в классе. Юные товарищи мои, из коих некоторые были богатые матушкины сынки, не очень боялись своего наставника, который в свою очередь был еще так молод, что легко понимал их невнимательность к его увещаниям, и потому снисходительно извинял многое. Самое главное наказание было: оставление в классе без обеда. Редко проходил день, чтобы кто нибудь не подвергался этому наказанию.

Помню, с каким бывало уважением мы смотрели на воспитанников высших классов, и как завидовали, смотря в двери, до начатия лекций, на учащихся 3-го класса, когда они повторяли свои уроки, чертя мелом на черной большой доске геометрическия фигуры или решая алгебраическия задачи. Все это казалось нам недоступною пре-

 

 

 

797

мудростию. И как благодарны мы были, когда кто нибудь из них приходил к нам, и с самодовольною улыбкою объяснял какое нибудь нехорошо понятое нами правило арифметики.

В корпусе было всего пять классов: четвертый класс или самый последний (в брошюрке он назван приуготовительным), 2-е отделение третьяго класса, 1-е отделение третьяго класса, второй и первый. В год проходился весь курс математики, необходимой для офицерскаго экзамена, так что колоновожатый, который выдерживал каждый раз переводный из класса в класс экзамен, мог пройти весь курс в один год и удостоиться испытания в офицеры. Но если кто хотя один раз оставался в прежнем классе, тот уже только в следующий год мог быть выпущен. Вот почему юные товарищи мои в 4-м классе не слишком заботились об ученье. По летам их нельзя было произвести в офицеры, я потому они не старались переходить в высшие классы. Чтоже касается до меня, то, сознавая всю пользу и собственную выгоду в прилежном ученье, я решился, во что бы ни стало, выдерживать каждый раз переходные экзамены, и как я вступил в корпус при начале курса, то и надеялся в течение года пройти все, что требовалось для офицерскаго экзамена.

Кроме математики преподавались и другия науки. В 4-м проходилась или, лучше сказать, повторялась русская грамматика, священная история, кроме того мы писали под диктовку по-русски и по-французски и занимались черчением и ситуационною рисовкою. В 3-м — российская и всеобщая история, география, полевая фортификация и рисовка. Во 2 м — долговременная фортификация, всеобщая история, черчение и рисование планов, правила малой и средней съемки с объяснением употреблена инструментов. Наконец в 1-м — тактика, краткая военная история,

 

 

 

798

геодезия, правила большей съемки (3). Военную историю и тактику читал сам генерал, и надобно было видеть, с каким всегда удовольствием шли к нему в класс. Объяснял он чрезвычайно ясно, говорил увлекательно, примешивая в свою лекцию множество любопытных и поучительных анекдотов из своей долговременной военной жизни, и все это передавалось им с таким добродушием, с таким знанием дела и понятий каждаго из его слушателей, что его лекции считались не учением, a скорее отдохновением и приятною поучительною беседою.

Сначала мне было очень трудно не отставать от преподавания и идти вместе с теми, которые слушали его во второй и третий раз. Я просиживал целыя ночи за учебными книгами и за грифельною доскою. Во 2-е отделение 3-го класса я выдержал испытание хорошо и был переведен, но в этом классе, где по части математики все было для меня ново, требовались с моей стороны большия усилия, чтобы не отставать от преподавания. Напряженныя занятия, ночи проводимыя без сна, тревожная забота, чтобы выдержать предстоящий экзамен, все это подействовало на мое слабое и без того здоровье. К этому присоединилась простуда, и я серьёзно занемог грудною болезнию и кровохарканием.

Делать было нечего, следовало лечиться и оставаться дома (4). Но и тут я не хотел запускать ученья и оставлять   надежды   на  переход в следу-

(3) Распределение предметов преподавания в последствии несколько изменилось, как видно из упомянутой брошюры, а равно часы преподавания и другия подробности.

(4) Жили мы по своим домам и ежедневно ходили в классы, в дом генерала. Колоновожатые  — как юнкера — не имели права ездить, а должны были ходить пешком и только в 15° морозу позволялось им надевать шинели. Я строго соблюдал эти правила (с конца января 1818 г. я был уже колоновожатым) и простудился, путешествуя четыре paзa в день, в одном мундире, от Каменнаго Моста на Большую Дмитровку и обратно.

 

 

 

799

ющий класс. Подружившись с некоторыми из колоновожатых высших классов, я просл одного из них ежедневно навещать меня, и повторять со мною каждую новую лекцию — без меня пройденную. Вместе с тем я обложил себя учебными курсами, и таким образом на болезненном одре следил за преподаванием. Надобно заметить здесь, что в нашем заведении, между взрослыми воспитанниками, существовала такая связь и такое усердие помогать друг другу, что каждый с удовольствием готов был отказываться от самых естественных для молодости удовольствий, чтобы передавать или объяснять товарищу то, что он или не хорошо понимал, или когда случайно пропускал лекцию. Сами даже офицеры на дому своем охотно занимались с теми, кто просил их показать что нибудь не понятое ими. Случалось даже обращаться за пояснениями к самому генералу, и он всегда с удовольствием удовлетворял нашу любознательность. Этот дух товарищества и взаимнаго желания помогать друг другу, был следствием того направления, которому он умел подчинить наши юные умы.

В это время помощником генерала и инспектором классов, был его сын шт. кап. гвардейскаго генеральнаго штаба М. Н. Муравьев, нынешний министр государственных имуществ (5). Он заметил, что некоторые из колоновожатых в низших классах, иногда ложно сказываются больными и пропускают лекции, свободно гуляя по столице. Для прекращения этого безпорядка, он испросил у отца своего разрешение отправлять показывающихся больными в военный лазарет. Это распоряжение сильно оскорбляло наше самолюбие, и мы считали его в высшей степени не справедливым. Как нарочно, я занемог в это самое время и получил записку от дежурнаго офицера, что если завтра не явлюсь в

(5) Писано вероятно около 1860 года, по  возвращении из Сибири. П. Б.

 

 

 

800

классы, то буду отправлен в больницу. Такая строгость сильно меня огорчила. Мне казалось, что прилежанием моим я представил достаточное ручательство в моем ревностном желании учиться, и что распоряжение, относящееся более до малолетных учеников, не следовало бы применять  ко мне. Сверх того, по общему нашему понятию, отправление в больницу унижало меня в глазах прочих. К тому же в лазарете,  я не мог продолжать своих  домашних учебных занятий, да и товарищ мой не мог уже посещать   меня.   Все   это   ужасно как меня взволновало,   и, не зная  как поступить, я решился отправиться прямо к генералу и объяснить ему мое положение. Хотя   тогда  мне  уже сделалось несколько лучше, но я был еще так слаб, что едва мог одеться. По бледному, исхудалому лицу моему можно было судить о моей тяжкой болезни. Идти пешком я не мог и, на этот раз, считал себя в праве нарушить запрещение ездить. Закутавшись в шинель, сел я на извощика, и велел ехать прямо к Ник. Ник.. Это было после обеда. Я подъехал к крыльцу; никого  не  встретив и войдя в залу, попросил доложить о себе; генерал сейчас же вышел, и, увидев меня, с сожалением и участием спросил -что мне надо? С волнением, почти со слезами, разсказал я ему об оскорблении, которое чувствовал, и о том, как мало заслужил подобную строгость. Добрый H. H., видя, что я говорю правду, и что лице мое служит явным этому доказательством, старался меня успокоить, обещая  до совершеннаго моего выздоровления оставить меня дома, не требуя никаких донесений и доказательств о моей болезни. Он обещал вместе с тем сказать об этом сыну  и в заключение взял с меня слово — не выходить с квартиры до тех пор, пока совсем не оправлюсь.

Успокоенный его словами и участием, я возвратился  домой в веселом

 

 

 

801

расположении духа. Как будто целая гора свалилась с плеч моихъ. После этого я продолжал лечиться и по прежнему заниматься. Когда же выздоровел, то наступила уже масляница, и в классах начались экзамены. Явясь к генералу, я разсказал ему, что в продолжении болезни учебныя занятия мои не прекращались, и просил дозволить мне вместе с прочими держать экзамен в 1-е отделение 3-го класса, с тем однакож, чтобы мой экзамен отложить до перваго дня великаго поста, потому что в свободные дни масляницы я успею еще лучше себя к нему приготовить. Он охотно согласился на это, и таким образом, благодаря снисходительности Николая Николаевича, его участию к моему положенно, a вместе с тем и радушному усердию моего товарища, я перешел в свое время в высший класс.

Все это я говорю для того только, чтобы показать, как добр и снисходителен был Ник. Ник., как он знал каждаго из своих воспитанников, и как умел привлечь к себе их сердца. Найдутся конечно люди даже и теперь, а тогда их было еще больше, которые утверждали и утверждают, что одною только строгостию можно дойти до хороших результатов при воспитании юношества. Генерал Муравьев и его учебное заведение служат неопровержимым доказательством противнаго. Без преувеличения можно сказать, что все вышедшие из этого заведения молодые люди отличались — особенно в то время — не только своим образованием, своим усердием к службе и ревностным исполнением своих обязанностей, но и прямотою, честностию своего характера. Многие из них теперь уже государственные люди, другие — мирные граждане; некоторым пришлось испить горькую чашу испытаний, но все они — я уверен — честно шли по тому пути, который выпал на долю каждаго, и с достоинством сохранили то,   что было

 

 

 

802

посеяно и развито в них, в юношеския их лета.

При поступлении моем в корпус колоновожатых, штаб его был следующий: начальником ген. маиор Ник. Ник. Муравьев, помощником его сын гвардии генерал. штаба, штабс - капитан Мих. Ник. Муравьев; офицерами преподавателями: гвардии подпоручик Пет. Ив. Колошин, квартирмейстерской части подпоручики Христиани, Вельяминов-Зернов и Бахметев. Вскоре был второй выпуск. Из вновь произведенных были оставлены при корпусе прапорщики Зубков, Крюков и князь Шаховский. Бахметев же и Вельяминов-Зернов выбыли из корпуса. В 4-м классе математику преподавал сначала Бахметев, и потом Зубков и временами кн. Шаховский. В обоих отделениях 4-го класса Крюков и князь Шаховский, во втором Христиани, в первом Колошин. Тактику читал сам генерал, полевую и долговременную фортификацию Колошин. Он же и Шаховский — всеобщую, и русскую историю и географию. Рисованье и черченье сначала Христиани, а потом прикомандированный к корпусу капитан Диаконов. Сверх того Колошин и Христиани исправляли по временам должность помощника инспектора, a прочие офицеры по очереди дежурили по корпусу. Летом 1818 года, колоноважатый Лачинов, бывший в Персии с генералом Ермоловым, был произведен за отличие и оставлен при корпусе.

С ноября до начала мая, корпус находился в Москве. Классы и чертежная помещались во флигеле дома, принадлежавшаго генералу, на Большой Дмитровке (6). Самый дом был тогда занят Английским клубом, и одну из пристроек его на дворе занимал Ник. Ник. Все колонновожатые и офицеры жили на своих квартирах. Первые получали по 150 руб. асс.  в год жа-

(6) Ныне Рудакова. П.Б.

 

 

 

803

лованья, a последние по чинам их. Классы начинались в летние месяцы в 8 часов утра, а в зимние в 9 и продолжались до 12 и до часа. После обеда же от 2 до 6-ти. Следовательно учились всего восемь часов в день. Математическия лекции были ежедневно по одной, для каждаго класса, но иногда и по две. Рисовальный общий класс тоже каждый день. Прочие по три раза в неделю; но иногда случалось, что и последние преподавались ежедневно. Вообще на это не было положительнаго правила. Так как все предметы преподавались по программе, то случалось иногда, что в одном предмете преподаватель оканчивал курс, а в другом он же, или другой, был еще далеко от конца. Тогда лекции последняго учащались. Наблюдали только, чтобы к приблизительно назначенному времени, преподавание всего, что входило в программу каждаго класса оканчивалось одновременно, и тогда начинались переводные экзамены. Те, которые выдерживали их, поступали в высший класс, а с оставшимися и вновь поступившими из низшаго класса, начинался прежний курс. В мае месяце колоновожатые отправлялись под надзором офицеров в село Осташево — имение генерала Муравьева в 100 верстах от Москвы, по Волоколамской дороге (7). Там размещались они в деревне по крестьянским квартирам. В тоже время приезжал туда и сам генерал. Тут начинались летния занятия, фронтовое ученье, съемка и т. д. Для прочих классов, кроме втораго, научныя занятия с приездом в Осташево прекращались, по 2-му классу преподавание продолжалось до окончания всего класснаго курса. Те из колоновожатых этого класса, которые оказывались, по экзамену, достойными к переводу в первый, предназнача-

(7)Село Осташево Можайск. у., принадлежавшее тогда князю Урусову (вотчиму Муравьева), ныне принадлежит Николаю Павловичу Щипову. П. Б.

 

 

 

804

лись, вместе с находившимися уже в нем, к офицерскому экзамену, и им всем около половины сентября, т. е. в то время когда кончались летния занятия, начиналось преподавание предметов, входящих в программу перваго класса. В Осташеве обыкновенно оставались до начала зимы, или лучше сказать до окончания всего курса первому классу; так что по возвращении в Москву первокласные колоновожатые в корпусе уже не учились, а занимались у себя повторением всего пройденнаго в продолжении года и приготовлением к офицерскому экзамену, который, смотря по обстоятельствам, бывал иногда в декабре, иногда в январе и феврале месяцах (8).

Вообще жизнь в Осташеве и летния занятия очень нам всем нравились. На квартирах у крестьян мы помещались по двое и по трое. Каждый избирал себе в товарищи того, с кем он был более близок, кто более сходился с ним в характере и в образе мыслей. При этом входили в разсчет и обоюдныя финансовыя средства. Богатые обыкновенно жили по одиначке, или с такими же богатыми. Имевшие ограниченные способы находили равных себе по состоянию. Хотя многие из колоновожатых были люди зажиточные, даже богачи и знатнаго аристократическаго рода, но это не делало разницы между ними и небогатыми, исключая только неравенства расходов. В этом отношении надобно отдать полную справедливость тогдашнему корпусному начальству. Как сам генерал, так и все офицеры не оказывали ни малейшаго предпочтения одним перед другими. Тот только, кто хорошо учился, кто хорошо, благородно вел себя, пользовался спра-

(8) То что я говорю здесь относится до 818 и 819 годов, когда я был в корпусе сначала колоновожатым, а потом офицером и преподавателем. После меня, т е. от марта месяца 820 до 824 года, делаемы была некоторыя изменения, а наконец и самый корпус переведен в Петербург.

 

 

 

805

ведливым вниманием начальства и уважением товарищей. Замечу здесь, что всего чаще даже попадались под взыскание молодые аристократы. Имея более средств, они иногда позволяли себе юношеския шалости, за которыя нередко сажали их под арест. Между нами самими, богатство и знатность не имели особеннаго весу, и никто не обращал внимания на эти прибавочныя к личности преимущества. Да и сами те, которые ими пользовались, нисколько не гордились этим, никогда не позволяли себе поднимать высоко голову перед товарищами, которые в свою очередь не допустили бы их глядеть на себя с высоты такого пьедестала.

Вот порядок, который был заведен во время пребывания нашего в деревне. Все колоновожатые были разделены на несколько отделений, человек по 10 и по 12. Начальником каждаго назначался один из старших колоновожатых перваго класса. Обязанность его состояла в том, чтобы наблюдать за воспитанниками своего отделения. В 9 часу вечера он должен был собрать и вести свое отделение на перекличку к дежурному офицеру, и потом, по пробитии зари и по сигналу из пушки, обойти в 10 часов всех своих колоновожатых, осмотреть, дома ли каждый из них, и потушить у них огонь. Потом все начальники отделений вместе отправлялись к дежурному офицеру и рапортовали ему или об исправном состоянии всего, что подлежало их надзору, или доносили о том, если что оказывалось не в должном порядке; напр. если кого из колоновожатых не было дома или когда собравшиеся вместе отказывались разойтись и тушить огонь. Дежурный офицер, по получении рапортов от начальников отделений, шел к генералу и в свою очередь обо всем доносил ему. На другой день в 8 часов, также по пушечному сигналу, начальники опять вели свое отделение к старому дежурному, ко-

 

 

 

806

торый сдавал дежурство новому, а сей последний, сделав перекличку, объявлял колоновожатым их занятия на этот день. Потом все расходились по квартирам, и, напившись чаю, собирались отделениями к новому дежурному, который в 9 часов, и также по пушки, вел их в дом генерала, для предназначенных им занятий.

Эти занятия состояли в лекциях, в рисовке планов, в черчении и в одиночном и фронтовом учении, для чего нарочно назначался в корпус, на летние месяцы, знающий свое дело унтер-офицер. В 12 часов утренние классы кончались, и колоновожатые под надзором дежурнаго офицера возращались на свои квартиры. В два часа, также по сигналу и тем же порядком, они шли опять к своим занятиям, а в шесть прекращали их.

Эта жизнь в деревне, исключавшая все другия светския развлечения, кроме общества своих товарищей и таких удовольствий, в которых всякий мог участвовать, чрезвычайно как сближала молодых людей между собою и способствовала к основанию самых прочных между ними связей. Многие из колоновожатых, находившиеся в одно время в корпусе, остались в последствии на всю жизнь в самых близких и дружеских между собою отношениях, не смотря даже на различие их общественных положений. Сверх того она много содействовала к возбуждению особеннаго рвения к ученью и полезным занятиям. Пример прилежных, старательных воспитанников, заслуживших безукоризненным поведением своим внимание начальства, не мог не действовать благодетельно на юные умы и нравственность остальных.

Справедливость требует сказать, что добрый начальник наш умел всегда отличать тех, кто того заслуживал. Но он делал это таким образом, что самолюбие других не было оскорблено. Всякий видел в его особенном

 

 

 

807

расположении к кому нибудь справедливую дань прилежанию и нравственным качествам, так что большею частию тот, кого он отличал, был в тоже время любимцем и своих товарищей. Странная вещь — молодежь по какому то инстинкту почти всегда очень верно судит и делает свои заключения о каждой личности из своей среды. От безотчетнаго ея наблюдения не скроются никакие недостатки, как бы ни старался иной таить их самым тщательным образом. Последствия всегда оправдывали то мнение, которое составлялось в нашем учебном заведении об каждом из воспитанников. Мне самому случилось встретить, после весьма продолжительнаго времени, некоторых из моих товарищей по корпусу, и я был удивлен, найдя в пожилых уже людях, в отцах семейства, в важных общественных лицах, те, самыя черты и особенности характера, на которых мы основывали некогда свое об них мнение.

Нельзя, чтобы не случалось иногда между 70-ю юношами каких нибудь шалостей, каких нибудь предосудительных поступков. Безнаказанно не проходило ничего. Но тут поступаемо было Ник. Ник-м с величайшим тактом, с большою осмотрительностью и совершенным знанием юношеской природы. Принималась в соображение — не столько самый проступок, сколько причина, побудившая к нему. Если эта причина не имела в себе ничего противнаго правилам нравственности, если это было увлечение, следствие прежняго неправильнаго воспитания, пылкаго характера, необдуманности, резвости, одним словом если провинившийся не сделал ничего такого, что бы унижало его — наказание было легкое, иногда ограничивалось простым выговором, или увещанием. Но за то, когда поступок показывал испорченность характера, явный предосудительный порок, тогда взыскивалось очень строго, и виновный подвергался иногда исключению

 

 

 

808

из заведения. В этом случае, генерал Муравьев как будто предугадывал правила будущаго царственнаго руководителя общественнаго воспитания в России, который в последствии с такою любовию, с такою отеческою снисходительностию поступал не раз с провинившимися воспитанниками Русских учебных заведений. Воображаю, как бы порадовался наш добрый бывший начальник теперешней системе воспитания и тому, что делается с некотораго времени для  блага  России.

В настоящее отрадное время, молодые люди, выпущенные из корпусов и служащие в учебных заведениях и в войсках, конечно  уже хорошо понимают, всю    пользу   справедливаго, кроткаго обращения с подчиненными, нетолько из  дворян, но   даже  и из простаго сословия.  Но еще не так давно, a тем более сорок лет тому назад, надобно было иметь слишком высокое   образование   и   особенную твердость и в характере и в убеждениях, чтобы действовать вопреки господствовавшей   системе   военнаго   воспитания. Надевая   тогда   мундир,    юноша должен был отказываться от своей личности, смотреть на все глазами начальника, мыслить  его умом,  делать без разсуждения все, что ему приказывалось. Горе было тому юноше, который ocмеливался отступить хотя сколько нибудь от этого правила. Потеря всей карьеры, и нередко   и  тяжелое наказание да всю жизнь — было его уделом. Не так поступал с своими  питомцами Ник. Ник. Он иногда радовался даже, когда замечал    проявление    самостоятельной личности, и не стесняя юный разсудок, старался только   направить  его на все полезное, на   все  возвышенное  и благородное.

Свободное от занятий время мы посвящали дружеским беседам; сходились по нескольку человек у кого либо из своих товарищей, где была по просторнее квартира, читали вслух, играли  в шахматы (карты  воспреща-

 

 

 

809

лись), или, закурив трубки, толковали о том, что могло иногда занимать нас. Собирались также и с тем, чтобы вместе повторять то, что нам преподавалось. Тут каждый охотно помогал другому и объяснял, в чем тот затруднялся. По праздникам и воскресным дням ездили верхами по окресностям, играли в мяч, в городки и в бары. Помню, что последняя игра очень нам нравилось. Она могла быть конная и пешая. Конная была гораздо занимательнее. Мы скакали друг за другом по всему пространству обширнаго луга, примыкавшаго к деревне, и для глаз это была прекрасная картина. Но она не всегда оканчивалась благополучно. Случались нередко падения и уши бы, и от того она дозволялась нам только при участии офицеров, которые наблюдали за порядком и не допускали играющих очень горячиться. Пешая же была безопасна, и имела следствием одну усталость.

Весною пребывание наше в Осташеве было непродолжительно. В конце мая мы все разъезжались на съемку Московской губернии. Съемка была трех родов: большая, средняя и малая. Две первыя предназначались для составления общей тригонометрической сети. В первой употребляли повторительный круг, а во второй теодолиты. Малая или топографическая производилась астрелябиями и планшетами при 100 и 250 саженном мастабе на английский дюйм. На большую и среднюю назначалось по офицеру с несколькими колоновожатыми, а на малую несколько партий, состоящих от 10 до 12 человек — каждая под начальством офицера. При всяком инструменте малой съемки находился один из старших колоновожатых и один или два из младших. Кроме того для носки цепи, кольев и инструментов давалось каждой партии от 20 до 25 нижних чинов из команды, которая высылалась к нам, сейчас по прибытии в Осташево, на все  летнее   время,    стоявшею   вблизи

 

 

 

810

артиллерийскою бригадою. Таких партий на малую съемку отправлялось три или четыре.

В первый год, когда я был еще колоновожатым, досталось мне быть в партии, снимавшей окрестности Москвы. Офицером у нас был В. X. Христиани, и пребывание его было в Москве. Мне дали планшет, двух помощников и четырех солдат. Съемка была очень подробная, 100 сажен в дюйме. Я трудился усердно и в продолжении лета снял до 20 планшетов, или около сотни квадратных верст. Название некоторых мест я уже теперь забыл, но припоминаю Царицыно, Останкино, Архангельское и деревни Верхние и Нижние Котлы. Помню также, как встревожила наша съемка крестьян. С каким любопытством и недоверчивостию они смотрели на наши занятия! Им вообразилось, что у них отбирают землю, и они всеми средствами старались затруднить наши работы: весьма неохотно отводили квартиры и давали подводы, а иногда очень грубо отказывались от всякаго пособия и даже стращали изломать инструменты, а нас поподчивать кольями. Но после некотораго времени все это уладилось. Мы платили им за все не только исправно, но даже щедро, и под конец они даже полюбили нас.

С каким бывало удовольстием, по окончании дневнаго труда и ходьбы, возвратишься на квартиру, напьешься чаю, поешь щей, каши, молока, и уляжешься отдыхать с трубкою и книгою в руках. Жуковский (9), Батюшков, русская история Карамзина, записки военнаго офицера Глинки, трагедии Озерова и Вестник Европы Каченовскаго, с жадностию читались нами. Для доказательства, как восприимчива наша память в юныя лета, скажу здесь, что даже теперь, в моей сохранилось

(9) Жуковский находился в приятельских отношениях с Муравьевым и его старшими сыновьями. См. о Муравьеве в Сочинениях Жуковскаго, изд. 1857 г. т. XI, в статье о Привидениях.

 

 

 

811

гораздо более из того, что я прочел в то время, нежели то, что я читал, хотя и с большим вниманием, в последствии. Целыя страницы из стихов Жуковскаго, Батюшкова, Озерова, я могу прочесть наизусть без ошибок, хотя с тех пор не заглядывал в их сочинения.

К концу августа мы возвратились в Осташево, и тогда начались опять классы. Занимались много также и отделкою планов нашей съемки, вычислением треугольников для большой и средней тригонометрических сетей, равно как и прокладкою их. Эти занятия хотя и были довольно скучны, но весьма полезны, как применение теории к практике. Я в это время был уже в первом классе, выдержав весною в Москве экзамен из 1-го отделения 3-го класса во второй, а в Осташеве, при отправлении на съемку, из 2-го в 1-й. Вникнув хорошо в математику, я уже шел вперед, без больших усилий, и был уверен, что выдержу офицерский экзамен не хуже других. В Осташеве стоял я вместе с колоновожатым перваго класса Самойловичем, отличным математиком, и как мы были с ним очень хороши, то он с удовольствием объяснял мне всякое затруднение. Я много ему обязан в своих успехах.

Вообще весь первый класс был между собою очень дружен, и это выразилось на деле, когда Самойловича, бывшаго начальником отделения, хотели посадить под арест за то, что он не привел одного колоновожатаго на перекличку. Все мы отправились к генералу и почти со слезами просили его извинить ему это упущение по службе. Генерал был тронут таким доказательством наших дружеских между собою отношений и удовлетворил нашу общую просьбу. Тогда мы, по окончании класса, с триумфом принесли на руках Самойловича на его квартиру. Но после этого он отказался от отделения, и я был назначен начальником на его место.

 

 

 

812

Существовавшее тогда мнение, что неизбежные расходы колоновожатых, были так значительны, что одни только богатые люди могли отдавать детей своих в заведение, было совершенно несправедливо, и лучшее доказательство я сам (10). Средства мои были весьма ограниченны, я мог издерживать едва тысячу рублей ассигнациями в год. Этой суммы мне было однакоже очень достаточно на все. Разумеется, что при этом надобно было жить разсчетливо. Были богачи, которые проживали тысяч по 10, по 15. Тянуться за ними было нельзя, да и не для чего. Они курили, или лучше сказать жгли, табак в 25 р. фунт. Мы же употребляли двух-рублевый, и нисколько этого не стыдились. Они издерживали в конфектной лавке во время пребывания в Осташеве на одни сладости по тысяче и по две, мы же в нее и не заходили. Они держали по нескольку человек прислуги, по нескольку верховых и упряжных лошадей, мы же ограничивались одним человеком, а лошади и вовсе не имели. Одним словом, итог ежегоднаго расхода зависел собственно от нас самих, а не был необходимым, одинаким условием для каждаго из колоновожатых.

К началу декабря месяца мы возвратились в Москву, а в начале января назначены были первому классу офицерские экзамены. Стало быть нам оставалось слишком месяц на приготовление. Весь курс учения был нами пройден, и мы ходили только часа на два в день в чертежную, а иногда на лекцию к генералу, доканчивавшему с нами стратегию. Это время было для нас самое тревожное. Мы по целым дням и ночам сидели за учебными книгами; повторяли и по одиночке, и вместе, делая по программе друг другу испытания. Когда станешь бывало повторять, все кажется знаешь, — но лишь только   положишь   книгу   и отой-

(10) Надо обратить внимание на то, что зa учение в школе Муравьева никакой платы с учащихся не брали. П.Б.

 

 

 

813

дешь от доски, представляется, что и то не твердо, и другое. Помню, что я обыкновенно приказывал своему человеку будить меня в три часа ночи, и будить непременно, так что если я разосплюсь и не стану вставать, то не смотря ни на что обливать даже меня холодною водою. Человек у меня был почти одних со мною лет, недальняго ума, но очень ко мне преданный. Он всегда à la lettre исполнял то, что было ему приказано, и не отставал от меня, пока я не вставал с постели, а раза два употреблял даже и воду. Сердиться за это на него я не имел права.

Такая безсонная и тревожная жизнь могла иметь вредное влияние на здоровье, а занемочь во время экзаменов было бы большим несчастием. Сверх того, утомляясь безпрестанными повторениями одного и того же, затмевалось самое знание, а потому, недели за две до начатая испытаний, я оставил все занятия, чтобы дать голове освежиться и не истощать напрасно физическия силы. Это, я думаю, послужило мне в пользу, ибо Самойлович, знавший математику лучше меня, но не поступивший так же, как я, с меньшею против меня ясностию отвечал на офицерском экзамене.

Наконец в половине января 819 года начались эти экзамены. Всех первоклассных было 21 человек. Экзаминаторами были наши офицеры, и из них составлялся комитет под председательством генерала. Ежедневно, кроме праздников и воскресений, экзаминовали по два человека, одного от 9 до 12, а другаго от 3 до 6 после обеда. Каждый колоновожатый должен был выдержать два испытания, сначала из математических наук, а потом точно таким же образом из остальных. На этих экзаменах могли бывать и университетские профессора, и всякий военный офицер ученаго рода войск. Некоторым почетным лицам посылались    пригласительные    билеты,

 

 

 

814

а к высшим сановникам, как напр. к Московскому главнокомандующему графу Тормасову и к корпусному командиру графу Толстому, ездил с приглашением сам генерал.

Я был седьмым по списку в классе, и с трепетом ожидал своей очереди. Первые шесть выдержали экзамен прекрасно, когда же наступил мой день и я пришел в восемь часов утра к генералу, то он с веселым видом сказал мне, что предшественники мои так отвечали, что уже лучше нельзя, но что он желает, чтобы и я выдержал не хуже их. Наконец пробило 9 часов, и я стал у доски. Не знаю почему, но, против моего ожидания, я нисколько не оробел, свободно отвечал на вопросы и также свободно решал предлагаемыя задачи. Припоминаю, что при выводе одной большой формулы из геодезии, переписывая ряд алгебраических величин, я ошибкою поставил не ту букву. Хотя экзаминаторы это заметили, но меня не предупредили, и я продолжал делать вывод, не замечая сделанной ошибки. Когда же потом у меня вышла не та окончательная формула, то я сей час понял, от чего это произошло, и, обращаясь к экзаменаторам, без всякаго смущения объяснил им, почему именно оказывается такая разность моего вывода с настоящею формулою. А как переписанная мною строка не была еще стерта, то я и указал на ошибочную букву. Это очень понравилось экзаминаторам, и они тут же сказали мне, что хотя и заметили мою ошибку, но не указали на нее, желая узнать, как я потом выпутаюсь и объясню окончательный вывод.

По окончании экзамена, добрый Ник. Ник. обнял меня и сделал самое лестное приветствие. В экзаменском листе моем везде стояло — отлично. Это значило даже выше полных балов. С восхищением я пришел домой и потом стал исподоволь приготовляться к другому экзамену в военных

 

 

 

815

и других науках, который должен был наступить для меня недели через три.

Второй экзамен я выдержал также хорошо и получил полные балы, но Самойлович отвечал лучше моего и имел везде отлично, также как я, в математике. Между тем в математических науках он был сильнее меня, а военныя и историю я знал лучше его. Это может объясниться только тем, что каждый из нас менее обращал внимания на те предметы, в знании коих он был уверен (11).

К концу февраля наши экзамены кончились, и представление о нашем производстве пошло в Петербург. Мы все тогда занялись приготовлением офицерской аммуниции. Ходили по лавкам, закупали шарфы, эполеты, эксельбанты, заказывали мундиры, шинели и т. д., ожидая с нетерпением вожделеннаго приказа. Всякий, кто был когда нибудь военным, испытал в свое время наши тогдашния чувства и наши ожидания. С каким бывало удовольствием, вставая по утру, мы предавались невозмутимому far niente, и всем сладостным фантазиям нашего воображения. Посещая безпрестанно друг друга, мы условливались в неизменной дружбе и в постоянной переписке. С каким уважением смотрели на нас остававшиеся в корпусе колоновожатые, завидуя нашему счастию, котораго могли ожидать только чрез год. И как внимательно разсматривали мы один у другаго мундиры и офицерския вещи! Это время можно считать одним из счастливейших даже в самой юности.

(11) На этом экзамене моем прасутствовал бывший флиг. ад. полковник Михаил. Данилевский. Он спросил меня, знаю ли я что нибудь из истории знаменитых осад этого и прошлаго столетий. Хотя в программе этого не было, но из разсказов генерала и собственнаго чтения я кое-что знал, и отвечал ему, что могу разсказать осаду Сарагоссы, что и сделал довольно удовлетворительно, так что потом генерал благодарил меня. Мне же это была лучшая награда.

 

 

 

816

Теперь,   когда стоишь на краю могилы,    все это   кажется   обыкновенным следствием — несозревшаго     разсудка, юности,   не вкусившей  еще    горьких плодов житейскаго опыта. Но и теперь не   теже ли   мы   юноши   с   сединами? Вот этот сановник, занимающий важный   пост,   который   так   неутомимо трудился и сгибался  всю   свою  жизнь, или этот дряхлый богач, так счастливо и с таким   уменьем   наживший огромное состояние,   наконец   эта  чиновная старушка, так   ловко   и   так выгодно составившая блестящия   партии своим дочерям:   не все ли они   своего рода дети, как бы ни высоко стояли они  во   мнении   других   и   своем собственном?   Пройдет   год,    два — покрытая  богатой    парчей    колесница отвезет их на общее для  всех пристанище, и тогда, все что они созидали, все эти плоды их опытности, их ума, их разсчета, к чему   они   послужат для них? Не такими ли  они   окажутся детьми,    гонявшимися   за   призраками, но с тою только разницею,   что  юноша, хотя и   увлекается   игрушками, но увлекается с побуждениями более  чистыми, более возвышенными   и   нестоль себялюбивыми.

10  марта мы были произведены прапорщиками в свиту Е.  И. В. по квартирмейстерской части, исключая  двух, назначенных в армейские  полки. Приказ о производстве привез генералу  князь    Меньшиков, бывший  в то время генерал-адъютантом, но числившийся по генеральному штабу и находившийся в это   время   в Moскве. Помню, что я и человека три из колоновожатых находились в тот день у генерала   в чертежной.   Как только Н. Н.  объявил нам о производстве, мы   бросили   наши   занятия и поскакали домой, отправив с радостною вестию гонцев ко всем товарищам. Через час или два, все мы уже явились в новых блестящих мундирах к генералу. Он весело нас встретил,  поздравил каждаго и

 

 

 

817

тут же объявил, что я и еще трое из вновь произведенных остаемся на год при корпусе преподавателями. Это было весьма лестно для нас и согласовалось вполне с нашим желанием — жить в Москве, вблизи родных и служить при начальнике, котораго мы любили. Вечером почти все мы явились в театр, заняв почти целый ряд кресел, что конечно заставило публику догадаться о новом выпуске из Муравьевскаго училища, как тогда называли наше заведение.

Кроме нас четырех остальные товарищи наши назначались кто в 1-ю армию, кто во 2-ю, кто на Кавказ. С месяц они еще прожили и повеселились в Москве, а потом отправились по своим местам. Грустно мне было раставаться с некоторыми, но мы дали слово писать друг к другу и надеялись будущую зиму встретиться опять в Москве, куда многие из них обещались приехать в отпуск. Мы же четверо, спустя несколько дней, занялись службою в заведении. Меня назначили преподавателем во 2-е отделение 3-го класса, самое тогда многолюдное после 4-го класса.

Перед Святой я поехал на 28 дней в отпуск к отцу в деревню. Старик был в восхищении, увидавши меня не с большим год после разлуки нашей — в блестящем мундире и так скоро достигшим цели своих желаний. Он признавался мне, что никак не ожидал, чтобы вышел какой нибудь толк из намерения моего проложить самому себе путь, без всякой протекции, и что отпуская меня страшился, чтобы вместо чего нибудь добраго, не вышла безтолочь и не пострадала вся моя будущность. В глазах всех родных моих я также много выиграл и приобрел их выгодное о себе мнение. Меня это чрезвычайно радовало и удовлетворяло очень естественно юное мое самолюбие.

В мае по обыкновению мы отправились опять в Осташево,  и оттуда на

 

 

 

818

съемку. Не стану повторять здесь тогоже порядка занятий и надзора за воспитанниками. Собственно для меня разница состояла в том только, что я уже не подчинялся правилам, установленным для колоновожатых, а наблюдал вместе с другими офицерами, чтобы они в точности исполнялись ими. Мы по очереди дежурили, делали переклички, водили их в классы, ходили с рапортами к генералу и читали каждый в своем классе в назначенное время лекции. Нам было очень не трудно исполнять наши обязанности, потому что вообще, исключая обыкновенных незначительных резвостей, все колоновожатые вели себя примерно и нас любили. С своей стороны каждый из нас — т. е. из офицеров старался приобресть их уважение и любовь как своим поведением и обращением с ними, так и готовностию помогать им в учении. Между собою мы были также очень дружны, и никаких раздоров и  интриг между нами не было.

Меня назначили на малую съемку и дали человек двенадцать колоновожатых, с командою нижних чинов, и кажется пятью инструментами. Съемка моя была около Новаго Иерусалима, верстах в 40 или 50 от Осташева. Я жил в деревне, с одним из съемщиков, и объезжал два раза в неделю работы других. Когда кто либо из них оканчивал планшет или план снятый астрелябией, то привозил ко мне, я же поверял эти планы с местностию, сводил с другими, а потом уже отвозил в Осташево, с своим удостоверением в точности съемки. Когда оказывалось, при моей поверке, что съемка была неверна, то, сделав выговор старшему колоновожатому, я заставлял его переснять туже местность. Но это случалось очень редко, раз или два в продолжении всего лета.

Самая главная забота наша состояла в сохранении миролюбивых отношений между колоновожатыми и крестьянами.   Первые  по  молодости  лет не

 

 

 

819

всегда были осторожны и не очень терпеливы, а вторые отказывались часто исполнять даже законныя их требования, недоверчиво смотрели на их занятия, и от этого часто происходили неприятныя столкновения и жалобы. Впрочем все это улаживалось, и особенных неприятностей и историй не было. В праздничные и воскресные дни все колоновожатые, находившиеся у меня под начальством, приезжали ко мне, и мы вместе проводили время.

По возвращении в Осташево, начались обычныя учебныя занятия и переводныя из класса в класс испытания, на которых мы были экзаминаторами. После вечерняго рапорта генерал почти всегда оставлял дежурнаго у себя ужинать, а в праздники приглашал всех офицеров к обеду. Нельзя представить себе, как занимательна была его беседа. Он выбирал всегда какой нибудь поучительный предмет для разговора или разсказа, примешивал множество забавных и любопытных анекдотов, описывал с такою верностию события прошедшаго времени и известныя историческия лица, в них участвовавшия, что бывало боишься пропустить каждое его слово. И все это говорилось так просто, с таким добродушием, хотя иногда и с шутливыми замечаниями, которыя придавали еще более занимательности его разсказам. После всякаго вечера, проведеннаго у него, каждый из нас выходил с новым знанием чего нибудь полезнаго, любопытнаго и в самом веселом расположении духа.

Со мною случилось в это время не важное происшествие, которое осталось у меня на всегда в памяти. Один раз в глубокую осень 819 года, будучи дежурным и проведя вечер у генерала, я после ужина возвращался на квартиру свою. Путь мой лежал сначала через сад, а по том саженей 200 по мелкому кустарнику, который кончался у проспекта, ведущаго в деревню. При  самом  выходе  из

 

 

 

820

кустарника  стояла   гаубвахта.   В это время, так как  команда,  назначаемая к   нам   на летнее  время  была уже отпраздена  в   свое   место,   то  здание оставалось   пустым.   Дни   же   за три до того утонул   какой-то Осташевский крестьянин, и тело  его  положили, до приезда  земской   полиции,  в  одну из комнат  гаубвахты. Я   это   знал,  и, приближаясь в лунную,   светлую ночь к этому месту, почувствовал невольный страх. Устыдясь внутренно своей робости, я тут же решился преодолеть   ее: войти   в  комнату, где лежал утопленник и посмотреть на него. Вошел я довольно смело, луна светила   в окно, но лишь   только я приподнял покрышку  с обезображеннаго трупа, меня вдруг обдало таким запахом, что  в туже  минуту мне сделалось   дурно,   и  я едва  выполз из комнаты.    Чистый   воздух несколько освежил меня,   но  все   таки   со мной началась рвота. Кое как-дошел я до своей квартиры и всю ночь ужасно страдал. Фельдшер, за которым я послал, и которому разсказал случившееся, поил меня всю ночь мятой и клал припарки к животу. Только к вечеру на другой день я совершенно оправился. Товарищи очень смеялись, узнавши обо всей этой истории; но на меня этот случай так подействовал, что до сих пор я избегаю  смотреть на утопленников. Из Осташева  приехали  мы в Moскву уже по санному пути. Тут начались приготовления к новому выпуску. Мы   с   своей   стороны   сколько  могли помогали   тем   из   колоновожатых, которые были назначены к офицерскому экзамену. Повторяли с ними и делали им пробныя испытания. Так как эта зима была последняя, которую мы   проводили   на службе в Москве, потому что с производством новых офицеров, нам следовало отправиться  в какую   либо   из армий или на Кавказ, то мы и спешили насладиться   всеми   тогдашними   удовольствиями столицы: ездили в театры, в собра-

 

 

 

821

ния и по бальным вечерам. Одним словом, собственно для меня эта зима была самая шумная во всей моей жизни.

В этих воспоминаниях моих, кроме самаго генерала я не упоминаю о других лицах, хотя многим из моих старых товарищей по корпусу я обязан большою признательностию за сохранение их теплых ко мне чувств. Но и в этом случае даже, я считаю, что Н. Н. был главным виновником такой прочной нравственной связи между своими воспитанниками. Он умел поддерживать и развивать в них все, что служит к укреплению близких, дружеских отношений между благомыслящими людьми, в каких бы ни находились они положениях.

Наконец наступило время проститься и с Москвою и с корпусом. В марте 820 года новый выпуск был произведен, а мы четверо и вместе с нами Лачинов командированы в 2-ю армию (12). Я выпросился на месяц в отпуск и провел его у отца, куда в это время приехали и два служившие мои брата. В конце же апреля отправился к своему назначению.

В заключение скажу, что Ник. Ник. не переставал следить за службою своих воспитанников и после того, как они выбывали уже из корпуса. Когда приедешь бывало в Москву в отпуск и явишься к нему (а каждый из нас считал это за непременную обязанность) с какою ласкою встретит он, с каким участием станет распрашивать он обо всем, что касается до каждаго из нас! Как он радуется, когда кто отличится чем нибудь и получит награду! Как всегда видимо утешительно ему было слышать, что воспитанники его везде считаются за людей дельных и пользуются особенным  вниманием своих начальств!

(12) H. В. Басаргин поступил потом в лейб-гвардии егерский полк, а в исходе 1825 года находился на юге адъютантом при (гр.) П. Д. Киселеве. П.Б.

 

 

 

822

И всегда бывало кончит приглашением поснтить заведение. „Ну теперь сходи, братец, в классы, скажет он, покажись старым твоим товарищам и новобранцам, — это будет и тебе и им приятно, а многим из них сверх того и полезно. Увидавши тебя, каждый из них подумает, как бы скорее быть тем же, и постарается лучше учиться." Иногда даже сам поведет туда, - чтобы показать все, что было им вновь придумано и введено для улучшения корпуса.

Мир праху твоему, человек добрый и гражданин в полном смысле полезный! Ты положил не малую лепту на алтарь отечества, и нет сомнения, что потомство оценит тебя и отдаст справедливость твоим безкорыстным заслугам. Память же о тебе в сердцах воспитанников твоих, сохранится, я уверен, доколе хотя один из них будет оставаться в этом мире.

 

(Сообщено М. Л. Бибиковым.)